Я тебе никто
Ария Легран
Я знала, какой он — бездушный урод. Но то, что он впутает сюда мою маленькую сестрёнку... Этого я никак не ожидала. Слова — это одно, но этот поступок перешёл все границы. Внутри не просто закипало, там что-то рвалось, ломалось и превращалось в холодную, расчётливую ярость. Чему я удивляюсь? Конечно, ему приносило удовольствие ломать людей.
Я ехала на машине из гаража — в одной из тех, что стояли у ворот, наверное, машина одного из охранников. Руль дрожал под ладонями, мысли — ещё сильнее. Куда ехать? Дом — не вариант: вернут обратно, усилят надзор и отрежут последний шанс. Решение пришло само — я позвоню тому, кто однажды показался мне настоящим человеком.
«Алло? Это Ария», — сказала я, пытаясь сделать голос ровным, уверенным. Внутри он дрожал.
Со стороны провода послышался слегка сонный, хрипловатый голос:
— Ария? Что случилось? Почему звонишь так поздно?
Я чуть не поплатилась за этот звон — хотела отложить, бросить трубку. Но ответ пришёл быстрее, чем сомнения:
— Прости, я тебя разбудила? — пробормотала я.
— Нет-нет, не беспокойся. Я рад, что ты позвонила. Что случилось? — голос стал настороженным, внимательным. И я поняла: поступлю правильно.
— Можно у тебя переночевать? — выдала я, не удержавшись. Это звучало смешно, но это была правда.
Молчание повисло гулким цилиндром, отмеряя тяжёлые секунды. А потом — «Конечно. Приезжай, заеду за тобой?»
Я усмехнулась в пустоту салона и, почти не веря собственному счастью, ответила:
— Я уже еду. Где ты живёшь?
Без лишних слов мы договорились и разъединились. Я сбросила вызов и выдохнула так, будто выжила.
Это был парень из той ночи — Франческо. Мы познакомились в клубе: разговоры, смех, лёгкая искра взаимопонимания. В его голосе я не почувствовала ни пошлости, ни корысти — только спокойствие. На пять лет старше меня, янтарные глаза, каштановые волосы, мускулатура аккуратная, но не вычурная. Я сразу отмечала людей глазами аналитика: мимика, жесты, частота вздохов, искренность улыбки. В нём не было лжи. Он был добр, и это ощущалось даже по голосу.
Подъехав к его дому, я увидела его в дверях — высокий парень в чёрной футболке, волосы растрёпаны от сна. Он выглядел так просто и честно, что мне захотелось отложить всё, что тянуло меня назад. Мы обнялись; это было коротко, безопасно, обещало крышу над головой на одну ночь.
Внутри было тепло — аромат свежезаваренного чая и домашний уют. Мы сели на диван, и он долго не решался нарушить тишину, но сказал в итоге ровно и спокойно:
— Я не буду давить на тебя. Если есть причины — рассказывай сама, когда будешь готова.
Я кивнула, будто это могло сказать всё за меня, и прошептала:
— Спасибо.
Он улыбнулся — та улыбка, которая снимает напряжение. «Чай будешь?» — спросил он, и в голосе не было показной заботы, только простое предложение. Я рассмеялась чуть взволнованно — и ответила, что хочу.
Заварив чай, мы разговорились: школьные истории, глупые неловкие случаи, детские шалости. Это было так просто и по-человечески, будто я вдруг оказалась в другом мире, где не пахнет угрозой и приказами. Франческо слушал, не перебивая, задавал вопросы, смеялся в нужных местах — и я забывала на время про холод особняка, про Лоренцо, про Адди и Рафаэля. Он действительно был тем, кем казался: спокойный, внимательный, в меру серьёзный. Я не удержалась и спросила:
— Почему у тебя до сих пор нет девушки? — произнесла я и в тот же миг захотела провалиться сквозь землю.
Слова вырвались сами, без обдумывания, как будто кто-то другой взял под контроль мой язык. Я отвела взгляд, уткнулась в кружку с чаем и попыталась сделать вид, что просто интересуюсь из вежливости.
Он усмехнулся — тихо, почти беззвучно, уголком губ. В этом не было ни иронии, ни раздражения, только лёгкое удивление и что-то вроде усталой мягкости.
— Все, кого я встречал, — начал он, глядя прямо перед собой, — либо требовали постоянного внимания, либо вели себя как дети, которые хотят играть в любовь, не понимая, что это не игрушка. Другие — просто шли на внешность, на деньги. Я не встретил ещё человека, с которым хотелось бы строить что-то настоящее.
Он говорил спокойно, не жалуясь, без пафоса. Просто констатировал факт, будто рассказывал о погоде.
Я почувствовала лёгкое покалывание где-то под кожей — ту самую неловкость, которая возникает, когда случайно заходишь дальше дозволенного.
— Прости, — выдохнула я. — Глупый вопрос.
Он чуть склонил голову набок, глядя на меня с лёгкой улыбкой, от которой стало теплее.
— Нет, вовсе не глупый, — ответил он. — Просто... неожиданный.
Я замялась и сделала глоток горячего чая — жидкость обожгла губы, но это немного отвлекло от внутреннего напряжения.
Он молча наблюдал за мной, откинувшись на спинку стула, а затем, будто невзначай, спросил:
— А ты? Думаю, если бы встречалась с кем-то, тебя бы не выдали замуж.
В его голосе не было осуждения, только мягкий интерес, будто он хотел понять, что стоит за всем этим, не влезая в душу.
Я встретила его взгляд и спокойно ответила:
— Даже если бы и был кто-то до замужества, это бы ничего не изменило. Люди вокруг... — я чуть помедлила, подбирая слова, — чаще всего просто хотели затащить в постель, снять напряжение, будто я — объект, а не человек. Почти никто не видел во мне чего-то большего. Я, как и ты, не встречала достойных.
Я вздохнула, нервно потеребив кружку в руках.
Тишина между нами стала ощутимой, как будто даже воздух стал гуще.
И вдруг он тихо сказал, почти не глядя на меня:
— Прости.
Я удивлённо подняла гляза.
Мужчины редко извиняются — особенно без причины.
Это было искренне, просто и, наверное, именно поэтому тронуло сильнее, чем если бы он пытался утешать.
Я улыбнулась краешком губ и покачала головой:
— Ничего. Я сама задала этот вопрос.
Он кивнул, а на его лице мелькнула лёгкая, тёплая улыбка.
И в этот момент я впервые подумала, что, возможно, он действительно другой.
После этого мы всё же решили разойтись по комнатам. Он проводил меня до спальни, показал просторную комнату — мягкая постель, большие окна, запах чистого белья — и, пожелав «сладких снов», тихо вышел, оставив дверь приоткрытой. Я закрыла за ним глаза и долго стояла в одиночестве, ощущая, как в груди снова собирается паника и усталость одновременно.
Я бросилась к телефону. Экран светился цепочкой сообщений от Вики — каждое предавало ту же растерянную панику, которую я уже чувствовала внутри.
«Боже, я ничего не помню после вчерашнего» — первое.
«Ты где? Ответь мне» — второе.
Я провела пальцем по экрану, смотря на слова, и вдруг стало совсем нелепо: они будто приходили с другой жизни. Откинула телефон в сторону, решив ответить утром, — сейчас мне нужно поспать хотя бы пару часов. Если меня и будут искать — то не этой ночью. Я сомневаюсь, что кто-то поднимет тревогу из-за моего внезапного исчезновения: семья, чиновники, все те, кому это по сути выгодно... нет, никто не спешил.
Сон пришёл быстро, тяжёлый и беспокойный. Ночь пролетела в странном спокойствии: ни одного звонка, ни одной вибрации — как будто мир решил меня забыть. Я проснулась от света, который медленно растекался по шторам; телефон всё ещё молчал. Сердце дёрнулось сначала от облегчения, потом от холодной дрожи: «Нужно уходить». Мне не хотелось оставлять следов и доставлять доставлять проблем. Если он — тот урод — узнает, где я прячусь, сначала убьёт этого бедного парня, который пустил меня к себе, а потом... меня. И убийство у него было бы медленным и осмысленным — я это понимала до дрожи в пальцах.
Я не желала будить Франческо, поэтому отправила ему короткое сообщение: «Спасибо — я в порядке», и тихо вышла из дома. В кармане — только телефон и решимость не светиться. Куда ехать дальше — не ясно. Бежать толком бессмысленно: меня, видимо, даже ещё не искали. Но вернуться нужно — раз он уже знает про Адель, значит риски выросли, и лучше быть рядом, чем прятаться где-то вдалеке.
Дорога до особняка прошла в напряжённой тишине. Я припарковала машину на привычном месте и, оглянувшись, вышла : во дворе пусто, никто у ворот не стоял — странно и в какой-то мере обнадёживающе. Я плавно шагнула ко входу; никто не встретил, — и это заставило меня вздохнуть с облегчением. Пусть так — пока никто не видит.
В доме тоже пустота: ни звука посуды, ни привычных шагов Анны на кухне, ни мягкого журчания каких-то голосов. Это смутило: обычно кто-то да встретит, спросит, пожалеет, предложит чашку чая. Но сегодня — пусто. Я прислушалась к тишине, постукиванию сердца, к собственному дыханию. Решив, что у всех важные дела — поднялась к себе.
Комната встретила меня привычным беспорядком — платье висело на спинке стула, на столе лежали несколько эскизов, мольберт стоял в углу. Никакой явной подставы я не заметила: всё как обычно, ровно в тех местах, где я и оставляла. На мгновение мне показалось, что можно выдохнуть и притвориться, будто ничего не случилось. Но в тот момент, когда я подходила к шкафу и уже собиралась переодеться, дверь с глухим щелчком захлопнулась.
Сердце вздрогнуло. Я повернулась — замок на двери защёлкнулся ровно и бесшумно, будто кто-то только что поставил капкан. В голове мелькнуло то, чего я и ожидала: подвох. Никакого крика, никакой паники — я просто стояла и слушала, как мой собственный голос в голове начинает ускоряться. Можно было устроить сцену, выломать дверь, кричать до посинения — но я знала, что это бесполезно и опасно. Скандал в этой ситуации — пустая трата сил, и точно не тот ход, который поможет сейчас.
Но сидеть в этих четырёх стенах было невообразимо тяжело — словно воздух в комнате становился гуще с каждой минутой, и у меня заканчивались нервы. Я всегда была человеком движения, мне сложно долго оставаться в одном положении: мысли скачут, тело требует выхода, а тут — тишина, холод и та самая раздражающая безысходность. Надеялась, что за дверью толкает ногой кто-нибудь из охраны, кто слышал шумы и придёт. В конце концов, за дверью кто-то должен был быть.
Я начала стучать. Пальцы стучали судорожно, сначала вежливо, потом всё чаще, до хрипоты. Никто не откликался. Самое худшее — как будто весь дом заглотило молчание. Через пять минут мне стало хуже: ком в горле, дыхание стало чаще, ладони покрылись липким потом. Я сжала кулаки и крикнула, чтобы хоть как-то разрядить ту дрожь в теле.
— Выпусти меня! — прокричала я, потому что иначе не знала, что ещё сделать. Клянусь, если так и дальше продолжится, у меня случится паническая атака!
Стучала ещё минут десять — сначала тихо, потом уже отчаянно, почти в слёзы. И вдруг сквозь эту серебристую, холодную тишину раздался он: голос, ровный, ледяной, без той тени раздражения, которую не привыкло слышать. Тот голос, который я не спутаю ни с чем.
— Она открыта, — произнёс он спокойно.
Я не поверила своим ушам. Резко дернула за ручку — и дверь распахнулась. Передо мной стоял он: мрачный силуэт, безэмоциональное лицо, взгляд, будто выточенный из камня. В комнате на миг похолодело сильнее, чем обычно. Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — не от страха, а от новой волны ярости. Сердце стучало громче. И всё же я не стала кричать, не стала устраивать сцен — не сейчас, не ради своей безопасности, и, главное, ради Адель.
Я прошла мимо, стараясь держать спину ровно. Но услышала холодный бросок в спину — слова, брошенные так, будто он метит прямо в уязвимое место.
— Даже не хочешь извиниться?
Мгновение и я застыла. Что он только что сказал? В голове всё смешалось: сон, клуб, их лица, и теперь — тут, в собственном доме, он требует извинений от меня. Я сделала резкий разворот, подошла ближе, почти впритык — так, чтобы слышал каждое своё слово.
— Извиниться? — выпалила я, не в силах сдержать ярости. — За то, что ты назвал меня главной шлюхой города или за то, что ты впутал невинного ребенка в свои грязные игры?
Его лицо не дрогнуло. Ни одна эмоция не пробежала по нему; лишь голос, холодный как сталь:
— Не стоит благодарности. Лучше извинись за очередной цирк, который ты устроила.
В комнате повисло напряжение. Он произнёс это спокойно, без давления, почти равнодушно, и в этом равнодушии было нечто омерзительное — равноценное удару. Он шагнул чуть ближе, взглядом прошёлся по мне сверху вниз и добавил, ровно, без спешки:
— Где ты ночевала?
Я скрестила руки на груди, пытаясь вернуть себе тот самый контроль, который он так искусно пытался отнять словами.
— С каких пор тебя волнует это? — бросила я с ядом в голосе. — Разве не понятно — спала с очередным мужиком. Такая ведь у тебя теория?
Он молча выслушал и не дал мне уйти. Схватил за запястье — не с той жестокостью, что я уже знала, а просто, чтобы не дать мне повернуть за угол: не грубо, но хватка была уверенной, удерживающей.
— Где ты ночевала сегодня? — повторил он, и в голосе теперь слышалась твёрдость, от которой не отмахнёшься.
Я не стала ломать паузу, выпалила, чтобы закрыть тему раз и навсегда:
— У Виктории. Доволен?
Он отпустил меня. Я уже собиралась уйти, но в последний момент, не оборачиваясь, произнесла то, что жгло внутри больше всего:
— Я хочу увидеть Адель. Сейчас. Я должна убедиться, что она в порядке.
Он встал позади меня, и я почувствовала, как его взгляд снова впился в мою спину, как в тонкой проволоке — холодном и неотвратимом:
— Она может приходить сюда в любое время.
Эти слова дали странное облегчение: его признание, что дверь для ребёнка открыта. Но облегчение было с примесью подозрения. Я подошла ближе, тыкнула пальцем, не отступая:
— Только попробуй причинить ей вред.
Он не ответил. Ни слов, ни обещаний — молчание, которое говорило больше любых слов. Я поспешила прочь, потому что не хотела больше стоять рядом с ним и слушать то напряжённое молчание, которое раскаляет вены.
Спустившись в гостиную, я достала телефон и набрала Рафаэлю. На экране его имя горело зелёной точкой: через десять минут он сможет завезти Адель. Я села у окна и стала ждать, пальцы дрожали — но теперь дрожь была от ожидания встречи, от предчувствия, от того, что нужно сделать всё, чтобы маленькая девочка была в безопасности.
Лоренцо Вальтери
Вся команда застыла, как единый организм — ждали моего приказа, как солдаты перед выстрелом. Давление в груди сжимало, кровь в жилах шумела — словно сицилийский летний снег навалился на голову: неожиданно, грубо, давящее. Сейчас у меня было гораздо больше проблем, чем эта упрямая девчонка; но и её побег — это тоже трещина в системе. Я дал понять: если она не вернётся в течение суток — начинаем масштабные поиски. Никто не осмелился усомниться. Монтагнезе и предатель-поставщик — вот что сейчас важнее. Думал усидеть на двух стульях — не получится. Тот, кто решил предать нас, получит по заслугам.
Его привели быстро — в тёмное укромное место, где никто не увидит, как медленно и мучительно расплачиваются за предательство. За моей спиной стояла вся команда: все смотрели, лица натянуты, глаза холодны. Он стоял на коленях передо мной, верёвки жали в запястья, голова опущена, губы шевелились в мольбе — жалкая попытка зацепиться за жизнь.
Я смотрел на него спокойно. Пистолет в руке лёг как продолжение тела — рука не дрожала. Нажать на курок мог без раздумий, но ещё не время. Хочу вытащить из него всё, что он знает, прежде чем отнять у него право на ложь.
— Где Доменико? — спросил я ровно, голос сталью.
Он бормотал что-то бессвязное, и мое терпение лопнуло. Я дал знак Матео — он подошёл без церемоний. Удары посыпались быстро, методично; у предателя не оставалось слов, только хрип и кровь. Я показал рукой — стоп. Пусть он помнит, за что платит.
Повторил и уже более грозно: — Повторяю. Где Доменико Монтагнезе?
Он задыхался, плевался кровью, искал спасительную ложь, но потом произнёс слова, которые жгли как кислота:
— Я... я не знаю, сеньор. Он никому не говорит своего местонахождения. В последний раз мы виделись... возле вашего клуба.
Кровь в венах закипела. Не тот ответ я ожидал услышать.
— Когда это было? — голос мой стал холоднее, чем казалось возможным. Даже если он сейчас расскажет — от жизни ему не останется и тени. Из-за него мы потеряли огромную сумму; предателей я не прощаю.
— Вчера ночью, — прошипел он — и это были его последние слова. Глухой выстрел оборвал их.
Я обернулся к тем, кто стоял позади, и произнёс так, чтобы каждый услышал: — И так будет с каждым, кто подумает встать на чужую сторону. Все поняли?
Они кивнули, без жалости, без вопросов. Я добавил: — Направляемся обратно в офис. Пока мы не найдём этого урода — работаем без выходных, по сменам.
Машины тронулись. Возвращение в штаб было натянутым, как струна: никто не смеял возразить, и никто не хотел быть тем, кто посеет сомнение в моей решимости. Центр города, стекла небоскрёба отражали серое небо — наш штаб, наш оплот. Въехав, мы заняли свои места и включились в работу: камера за камерой, телефонные сводки, люди на местах. Потеря — это пустота, которую нужно заполнить действием.
В кабинет зашли трое — те, кому доверяю: Марко, Матео и Карим. Старые боевые цепи. Они уселись напротив, и мы начали планы: маршруты, личности, возможные укрытия. Я вылил виски в стакан и сделал медленный глоток, пытаясь заглушить внутренний шум. Маттео открыл дело с камер: —Он сказал, что последняя встреча с Доменико была вчера у клуба
. — Мы с Марко тоже были там, — добавил я, но это ничего не проясняло.
— Он не уточнял, где именно, — сказал Карим. — «Возле клуба» — это слишком расплывчато.
Я слушал, мысли работали как занятая мельница: —проверка соседних улиц, номера машин, лица, кто входил и выходил. Каждую машину в ту ночь — посмотреть. Всех барменов, всех официантов, вплоть до тех, кто убирает столы.
Пожав друг другу руки, они вышли из кабинета. Я разлил себе ещё виски и отпил — тёплая горечь расплылась по телу, как мазок, успокаивающий нервы, но в голове не было мыслей о Монтагнезе или о том, что только что произошло. Я передал расследование в руки профессионалов — камеры, допросы, маршруты — всеми этим займутся те, кто рожден для грязной работы. Сам же сделал своё: вынул из предателя то, что нужно было знать, и закрыл ему рот навсегда.
Мысли, однако, возвращались к той «чертовой француженке», что постоянно старается переписать правила. Ария играла по своим законам, и жизнь её ничему не учила; в этом была какая-то неумолимая глупость — и вместе с тем тёмный азарт. Пусть играет дальше — пока я наблюдаю . Пока она ограничивается игрой, мне это даже интересно; до поры времени. Но у каждой игры есть границы.
Она вернулась. Как я и предполагал, побег оказался вспышкой — импульсивным актом, вызванным обидой и оскорблением. Возможно, я перегнул палку, когда впутал в эту историю её сестру; возможно, это было лишним. Но теперь она знает: я способен сделать что угодно. И в следующий раз ей придётся учитывать, что я могу навредить не только ей, но и тем, кто ей бесконечно дорог.
Снизу раздался звонок в дверь. Долгий, настойчивый, будто там стояла Ария — готовая, как обычно, выломать дверь, если никто не откроет. Я ждал, что кто-нибудь из персонала поднимет трубку или подойдет к входу, но этого не произошло. Столько работников — и ни одного рядом, когда это действительно нужно.
Раздражённо выдохнув, я направился к двери. Распахнув её, я застыл: передо мной стояла маленькая копия француженки. Миниатюрная версия Арии, с тем же взглядом — прямым, без страха. Видимо, это и была Адель.
Она выпалила на меня свои большие голубые глаза и, едва переводя дыхание, спросила то же самое, что и в нашем первом разговоре по телефону:
— А где Ари?
Я провел рукой по лицу, чувствуя, как внутри нарастает усталость. Боже, зачем я только согласился на всё это. Одной француженки мне мало — теперь у меня их две. Боюсь представить, что будет, когда старшая спустится.
— Она сейчас спустится. Можешь проходить, — произнёс я холодно, ровным тоном, не утруждая себя мягкостью. Меня не волновало, что передо мной ребёнок. Я не люблю детей. Хотя сплю с одной в кровати.
Девочка прошла в гостиную и уселась на диван. Я занял кресло напротив, наблюдая. Мини-версией Арии — это уже потенциальная катастрофа. Оставлять её одну было опасно, поэтому я предпочёл не отходить.
— А вы и есть тот хмурый Лоренцо, который никогда не улыбается? — спросила она, едва заметно приподняв подбородок.
Я нахмурился.
— Кто тебе это сказал?
Она сделала паузу, а потом, с лукавой улыбкой, ответила:
— Ари.
Ну конечно. Кто же ещё. Хорошо хоть, что не описала меня во всей красе — бездушным уродом, каким она меня, видимо, и считает.
С лестницы послышались шаги — лёгкие, торопливые. Потом тишина. Она явно замерла, увидев эту картину: я, ребёнок и неловкость между нами.
Ария всё же подошла. Усадила сестру себе на колени, скользнув по мне коротким, холодным взглядом, в котором смешались презрение и недоверие. Её можно понять — такие, как я, не должны приближаться к детям.
Она провела рукой по волосам сестры — тем же золотистым, что и у неё, — и мягко сказала:
— Я скучала, птенчик. О чём вы тут болтали, пока меня не было?
Адель обняла её, спрятавшись в плечо, но ответить не успела — я вмешался:
— Адель рассказывала, какой я хмурый и что никогда не улыбаюсь. Интересно, кто же ей это сказал.
Ария закатила глаза и легонько ущипнула сестру, видимо, в наказание.
Мне наскучил этот детский сад, и я решил уйти к себе — туда, где царят тишина и порядок. Но стоило мне опуститься в кресло, как снизу донеслись визги, крики и смех. Я закрыл глаза. На что я только согласился...
Спустившись, я увидел их — обе в муке с ног до головы, бегают по гостиной, ржут как две ведьмы. Я облокотился о дверной косяк, скрестил руки на груди.
— Что здесь происходит? — спросил я ледяным тоном.
Ария мгновенно прижала сестру к себе — в ней будто сработал инстинкт защиты, как только я появился. Она действительно думает, что я угроза.
Адель звонко рассмеялась и выкрикнула:
— Мы готовим пиццу!
Я провёл рукой по лицу. Господи, спаси мою кухню. Не раздумывая, направился туда — уже заранее представляя катастрофу.
Она, как всегда, преградила путь. Пыталась остановить, но, к сожалению для неё, я сильнее. Оттолкнув, шагнул внутрь — и понял, что зря.
Mamma mia.
Вся кухня утопала в муке, яйцах и каком-то липком хаосе. Откуда-то тянуло запахом гари. Я обернулся — обе стояли в дверях, еле сдерживая смех.
Как назло, сегодня я отпустил всех работников домой пораньше.
— Вы же в курсе, что убирать всё будете сами? — произнёс я, стараясь не сорваться.
Маленькая ведьма с вызовом выкрикнула:
— Ты поможешь нам!
Я фыркнул.
— Ещё чего.
Собрался уйти, но Ария успела схватить меня за локоть. Её голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в нём было достаточно, чтобы я остановился:
— Сделай хоть что-то доброе. И, возможно, я перестану так часто сбегать.
Она самодовольно ухмыльнулась, скрестив руки, как будто уже знала, что победила.
Не знаю, что сработало — раздражение, усталость или странное чувство внутри, — но мы действительно начали убирать. Точнее, мы убирали, пока маленькая бестия уже мирно смотрела мультики на диване.
— На что я только подписался, — проворчал я, оттирая плиту. — Теперь у меня не только одна стерва в доме, но и её младшая копия.
Ария лишь усмехнулась:
— Привыкай. Когда она подрастёт — будет ещё хуже. Она мой квантовый двойник.
Я лишь молча выдохнул.
Когда всё наконец закончилось, я поднялся к себе и впервые за день ощутил тишину. Полную. Божественную.
И, пожалуй, именно она напомнила мне, насколько громко звучит жизнь, когда в доме две француженки.
Ария Легран
Попрощавшись с Адель, я наблюдала, как её забирает Рафа. И на мгновение в доме стало слишком тихо.
Мне нужно было выйти, просто подышать, вспомнить, что за его стенами ещё есть жизнь. Да и спрашивать разрешения я не собиралась — я не собака на цепи, чтобы отчитываться, куда и с кем иду.
Я быстро собралась: лёгкий макияж, распущенные волосы, пальто — и всё. Хватит.
До клуба было недалеко. Мы с Франческо договорились встретиться прямо у входа.
Он стоял, опершись на перила, с той своей мягкой улыбкой, в которой всегда было что-то домашнее. Мы обнялись, и от него пахло кофе и сигаретами — почему-то это сочетание я всегда находила уютным.
Мы шли куда глаза глядят, просто разговаривая. С ним не нужно было подбирать слова — всё текло само, легко. Он умел слушать, умел смеяться, даже передразнивал мои реплики, отчего я едва не захлёбывалась смехом. Мы выпили кофе, гуляли по вечернему Лос-Анджелесу, где улицы пахли дождём и ночным ветром.
Я давно не чувствовала себя такой... живой.
Никаких игр, угроз, масок. Просто спокойствие. Простое человеческое счастье, которое я уже забыла, как выглядит.
Хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался. Но время всё же истекло.
Перед прощанием мы обнялись. Он чуть помедлил и легко коснулся губами моей щеки — как будто между «дружбой» и чем-то большим проскочила тонкая, почти неуловимая искра.
Можно ли было считать это просто дружеским жестом? Не знаю.
Я улыбнулась, махнула ему на прощание и села в такси — обратно туда, где я, кажется, окончательно разучилась дышать спокойно.
Так и произошло.
На пороге меня встретил разъярённый Лоренцо. Его взгляд был холоден, как клинок. Голос — как металл, от которого звенит воздух. К этому стоило бы привыкнуть, но каждый раз его тон вызывал внутри дрожь и странную смесь тревоги и злости.
— С кем ты была? — спросил он, даже не утруждая себя приветствием.
Я закатила глаза, сняла пальто и, стараясь не смотреть в его сторону, ответила спокойно:
— С Вики.
Он не поверил ни на секунду.
— Врёшь.
Я остановилась, обернулась, глядя прямо в его глаза.
— Тебе-то какое дело? Даже если и не с ней, то что?
Он шагнул ближе. Расстояние между нами растворилось. Его дыхание коснулось моей щеки, а голос прозвучал ниже и опаснее:
— Теперь ты моя жена. И принадлежишь мне. Я должен знать о каждом твоём шаге.
Наши взгляды столкнулись — сапфир против чёрной стали. В этом взгляде — вызов, ярость и то, что ни один из нас не готов признать.
Я выдохнула:
— Фиктивная. Поэтому считай, что я тебе никто. И то, с кем я общаюсь, тебя не касается.
Я обошла его, направляясь к лестнице.
— Завтра у нас важная встреча. — Его голос снова прорезал воздух. — Ты пойдёшь со мной. Жена.
Он выделил это последнее слово с особым нажимом, словно специально, чтобы уколоть.
От одного звука меня передёрнуло. Но спорить было бесполезно.
Я поднялась к себе — или, точнее, к нам.
Туда, где даже стены казались свидетелями чужой воли.
В комнате стояла тишина, такая густая, что слышно было, как бьётся сердце. Я опустилась на кровать, чувствуя, как под кожей всё ещё дрожит злость и бессилие. Завтра — «важная встреча». Очередной спектакль, где мне отведена роль послушной жены. Но внутри всё кипело, будто невидимое пламя уже выжигало остатки терпения.
И пока дом засыпал, я поняла — долго так продолжаться не может. Что-то должно произойти. И когда случится — в этот раз стрелять буду я.