Выхода назад нет
Ария Легран
Я взглянула на Лоренцо.
Холодные глаза, резкие черты лица — в них было всё, кроме одобрения. Но я не собиралась спрашивать разрешения.
Мне не нужно было подтверждение, не нужно было его слова — я и так знала, что пойду. Я сама решаю, кому открывать двери. Даже если за ними — пропасть.
Я встала с кровати, и прошла мимо него. Его взгляд я буквально чувствовала на себе — тяжелый, оценивающий, словно он решал, стоит ли позволить мне этот шаг.
Ни слова. Только тишина и звук моих босых шагов по холодному полу.
Когда мы с охранником спускались по лестнице, в груди кольнуло странное чувство — дрожь, смешанная с надеждой.
А что если это мой шанс?
Побег? Глупо. Абсурдно. Но мысль, как ни пыталась, не уходила.
И всё же, стоило лишь увидеть, кто ждал внизу, — я застыла.
Люк.
Мой брат.
Тот самый, которому было всё равно. Который годами проходил мимо меня, не удосужившись даже спросить, как я.
Тот, с кем мы были связаны только фамилией, но не кровью, не теплом.
Я скрестила руки на груди, стараясь говорить спокойно, без эмоций:
— Что тебе нужно?
Он обжигал меня взглядом, каким-то чужим, оценивающим.
— Пришёл проведать. Разве не ясно? — сказал он сухо, будто между нами не было целой пропасти.
Я усмехнулась, истерично, почти с горечью.
— Неужели вспомнил обо мне, братец? Сколько лет прошло? Пять? Десять?
Он раздражённо закатил глаза, уже открывая рот, чтобы что-то ответить, но сверху раздался звук шагов — тяжёлых, размеренных.
По этому ритму можно было узнать его из тысячи.
Я не стала оборачиваться.
Не нужно — я и так знала, кто там.
Лоренцо.
Он спускался медленно, но каждый его шаг был словно предупреждение: я всё слышал, я всё вижу.
И в тот момент в моей голове, как по щелчку, выстроилась целая сцена. Маленький спектакль, в котором роли давно распределены.
Люк не тупой. Он знал, как играть, если я подам знак.
Я повернулась к нему, шагнула ближе — так, чтобы Лоренцо видел каждое движение.
Медленно встала на носочки и чмокнула брата в щёку.
— Люблю тебя. Буду скучать, — произнесла я громко, наигранно сладко, чтобы слова отозвались в ушах того, кто стоял за спиной.
Люк едва заметно усмехнулся. Он понял. Он знал, что я просто играю.
— И я тебя, — ответил он, не моргнув, и вышел за дверь.
Тишина после его ухода была густой, как дым.
Я не успела насладиться победой — лёгкой, крошечной, но всё же моей, — как за спиной раздался голос, обрезавший улыбку:
— Можешь не стараться.
Я выдохнула, сжала челюсть и повернулась.
Он стоял близко, очень близко.
Глаза — холодные, пронизывающие, будто видел меня насквозь.
Он шагнул ещё ближе, и между нами осталась лишь тонкая грань воздуха.
Я ощущала запах его парфюма — горький, терпкий, с пряной ноткой дыма.
В нём было что-то раздражающе уверенное.
— Я прекрасно знаю, что это твой брат, — произнёс он тихо, но в этом спокойствии чувствовалась угроза.
Он склонился к моему уху, голос стал низким, почти шепотом, от которого по коже прошёл ток.
— Делай что хочешь, но свадьба состоится, принцесса.
Я подняла голову.
Мы стояли в паре сантиметров друг от друга.
Я чувствовала, как его дыхание касается моего лица.
Ни один не отводил взгляд.
Французская гордость против итальянского упрямства.
Две стихии, запертые в одной комнате.
— Посмотрим, enfoiré, — произнесла я с улыбкой, медленно, специально растягивая каждую букву.
В его взгляде мелькнула едва заметная искра — раздражение или азарт, не знаю.
Я развернулась и спокойно направилась обратно в спальню, стараясь не показать, как бешено колотится сердце.
Легла в кровать, чувствуя, как напряжение медленно отступает.
Он вскоре вошёл, молча, будто ничего не произошло.
Лёг рядом, даже не притронувшись.
Воздух между нами был натянут как струна.
Я закрыла глаза, но сон не приходил.
Чувствовала каждый его вдох, каждый едва уловимый шорох ткани, и от этого становилось только хуже.
Чёрт. Как объяснить телу, что этот мужчина мне отвратителен?
Мозг понимает, что ненавижу.
Но тело... тело будто смеётся надо мной.
Я перевернулась на другой бок, потом снова.
— Хватит ворочаться, — раздражённо бросил он.
— Не жалуйся, — отрезала я, — будто я сама мечтала спать с тобой.
Он повернулся, и я почувствовала на себе его взгляд.
— Закрой рот и спи уже.
Лоренцо Вальтери
Это была адская ночь.
С ней невозможно спать.
Кто, к чёрту, тянул меня за язык, когда я сказал, что она останется в моей комнате?
Она ворочалась, вздыхала, шептала что-то себе под нос на французском, будто специально испытывала моё терпение.
Я лежал с закрытыми глазами и думал, что если ад существует, то именно так он и выглядит — кровать, в которой слишком много огня и слишком мало сна.
Когда за окном начал сереть рассвет, я сдался. Сон — это роскошь. А роскошь надо заслужить.
Накинул рубашку, застегнул пару верхних пуговиц, посмотрел на неё ещё раз.
Спала. Спрятавшись под одеялом, тихо сопела. Наивное лицо, будто не способно на колкость или вызов.
Обманчивое впечатление.
Вчера она доказала, что я ошибался.
Я усмехнулся.
— Спи, чудовище, — пробормотал я, закрывая за собой дверь.
Пусть считает это комплиментом.
Воздух за пределами спальни был свежим, холодным и правильным.
Машина ждала у ворот. Я сел за руль сам — не люблю, когда кто-то держит мою скорость в своих руках.
Город просыпался. Серые улицы, редкие фары, звонкие голоса торговцев, запах кофе и бензина — привычное утро. То, что возвращает в реальность.
Штаб «La Famiglia Valteri» располагался в современном небоскрёбе из стекла и стали, возвышавшемся над городом. Снаружи он выглядел как офис крупной корпорации, но внутри царила иная атмосфера — запах сигар, машинного масла и дорогого кофе смешивался с напряжением, которое чувствовалось в воздухе.
Когда-то здесь действительно чувствовалось что-то семейное: смех, доверие, традиции. Теперь всё изменилось. После смерти отца здание наполнилось холодной дисциплиной, строгим порядком и молчаливой лояльностью.
Те, кто остались рядом, больше не имели отношения к фамилии Вальтери по крови. Но для меня они стали ближе, чем родня. Каждый из них прошёл со мной через слишком многое, чтобы оставаться просто людьми из клана.
Они — моя семья, только другого рода. Семья, скреплённая не кровью, а доверием и верностью, которую уже невозможно купить.
У входа стоял охранник.
— Сеньор Вальтери, — коротко кивнул он.
— Кофе готов? — спросил я на ходу.
Он только усмехнулся. Знал, что без этого разговора день не начнётся.
В кабинете пахло свежемолотым эспрессо и кожей кресла.
Я налил себе чашку, позволил пару секунд тишины, прежде чем сделать первый глоток.
Долго, конечно, покоя не дали.
Марко вошёл без стука. По его лицу было видно раздражение и вопрос, который он держал при себе, чтобы не выглядеть уязвимым. Он сел напротив и, не скрывая любопытства, выдал прямо:
— Что ты задумал, Лоренцо?
Я откинулся в кожаном кресле, ощутил тепло чашки на ладони и сделал глоток. Эспрессо заострил мысли и разбудил раздражение — горький вкус был похож на моё утро. Ответил спокойно, ровно, чтобы не дать Марко ни одного повода увлечься домыслами:
— Ничего особенного, просто защищаю наш бизнес.
Он не удовлетворился отговоркой. Марко привык искать детали, он не доверял словам там, где нужны были факты, поэтому почти без паузы перешёл к сути, которой я и ожидал:
— И как она тебе? Вы уже...
Я оборвал его коротким жестом; не потому что не любил разговоры о женщинах, а потому что не позволял никому сводить важное к личному. Мой голос был ровным, без прикрас:
— Нет. Она для меня всего лишь смазливая девчонка, которая не знает границ. Не думай об этом, Марко.
Вздохнул, принял решение: «не думай» — это было не уговор, а приказ к молчанию. Марко не стал настаивать, он переключился на задачу, которую и пришёл решать: это был не момент для спекуляций.
— Тогда что дальше? — спросил он.
Я пожал плечами и дал короткий, но чёткий план: сначала разведка, потом — конкретные ходы.
— Нужно пробить всю информацию по Монтагнезе и «Sangue Nero». Хочу карту: от его дома до людей вокруг него, номера, маршруты, прошлые сделки. Сегодня к вечеру доклад. Если найдёшь раньше — звони немедленно.
Я встал и направился к двери, не церемонясь.
— Джон уже тут? — кинул я по дороге, не останавливаясь.
Он кивнул, как ни в чём не бывало, ровно и спокойно, и в этом кивке было что-то от привычной механики: человек на своём месте, выполняет роль, ничего лишнего. Впрочем, в таких ролях часто прячется слабое место — и именно этим я пользовался.
Джон стоял у входа так, как стояли охранники всю жизнь: прямо, сдержанно, осанка прочная, взгляд на уровне долга. Я подошёл к нему спокойно, улыбка была лёгкой, лукавой — не для него, а для сцены: улыбка как маска вежливости, чтобы лишить человека защиты.
— Джон! Как дела? — произнёс я ровно, почти по-дружески. Он ответил едва заметным движением губ, в голосе — привычный холод. На лице — короткая, деловая улыбка.
И вдруг я действовал. Одним резким и точным движением я скрутил его так, что он оказался на коленях передо мной. Это было не о силе, а о контроле: быстрый захват, плотное движение, и человек, казавшийся каменной стеной, вдруг дрожал. Меня всегда удивляло, как легко рушится видимая непоколебимость: люди слабее, чем думают. Джон не сопротивлялся — он понимал, что сейчас важнее сохранить жизнь, чем достоинство.
Я наклонился к нему, дыхание ровное, голос — ледяной от уверенности.
— Что ты делал вчера ночью? — спросил я тихо. Сжимая горло сильнее, я давил не чтобы убить, а чтобы заставить сказать правду: давление как инструмент, вопрос как лезвие.
Он проглотил, попытался подобрать слова. — Ехал домой, сеньор, вы же знаете... — голос дрогнул; в этой тряске я услышал ложь.
Я не стал тянуть сцену. Достал пистолет, направил дуло так, чтобы каждый его вздох слышал метал, и сказал ровно:
— Ответ неверный.
Курок заскрипел под пальцем — момент был на грани. И в этот миг в дверях появился Марко. Он подбежал быстро, без ненужного спектакля, схватил мою руку и остановил. Его вмешательство не было просьбой — это был расчёт: он видел цену, я видел риск.
— Лоренцо, у нас есть дела серьёзнее, — сказал он твёрдо, и в его голосе не было сомнений.
Я ещё сильнее сжал горло Джона, шепотом произнёс то, что должен был услышать только он: слова холодные, с обещанием, которое будет сниться.
— Я оставлю твою тупую голову в живых, — сказал я низко, — но знаешь правило: ты больше не переступишь порог этого здания. И если хоть одна организация решит тебя принять — я узнаю. Это будет твоим последним выбором.
Он кивнул, человек принял реальность. Молча, с опустошённой физиологией смирения. Я отпустил его, и он с трудом поднялся, прямо не глядя мне в глаза ушёл прочь по коридору, словно пытаясь вернуть себе голос и дыхание.
Марко и я вернулись в кабинет. Дверь закрылась за ним, и в комнате вновь воцарилась знакомая тишина, густая от ожидания. Я растянулся в кресле и посмотрел на него, не скрывая усталости.
— Что там у тебя? — спросил я, переводя внимание на задачу, потому что работа всегда возвращала порядок в голову.
Мы сели, и он выложил то, что успел найти.
— На него очень тяжело нарыть какую-либо информацию, но вот что я смог разузнать:
Доменико Монтагнезе имеет двоих сыновей-наследников. Вырос в Сицилии, правил там долгие годы, а совсем недавно переехал в Калифорнию. Это всё, что нам пока известно о нём.
Я потер переносицу, чувствуя, как внутри всё закипает.
Марко говорил спокойно, деловито, но в его отчёте не было ничего нового. Мы и так знали эти детали.
Ни конкретных адресов, ни связей, ни того, кто из сыновей сейчас у руля.
Всё — пустое эхо.
— Этого недостаточно, — выдохнул я, откидываясь в кресле. — Найди всё, до последней мелочи. Где живёт, с кем встречается, кого кормит, кого боится. Мне нужны его слабые места.
Я посмотрел на часы. — У тебя время до вечера. Узнаешь раньше — звони.
Марко молча кивнул, забрал ноутбук и вышел.
Комната сразу словно опустела, и вместе с тишиной пришла привычная тяжесть.
Воздух стал плотным, душным, будто в нём осел дым от всех несказанных слов.
Или это просто я снова начинал задыхаться от ярости.
Я остался один.
В окне отражалось небо — мутное, будто и оно устало смотреть на всё, что творится под ним.
Внизу кипела жизнь: машины, звонки, крики, а здесь, на верхнем этаже небоскрёба, всё застыло.
Здесь не было людей. Только бизнес, кровь и долг.
Ария Легран
Мне всё же удалось уснуть, и, к счастью, когда я проснулась — этого тирана рядом не было.
Можно было вдохнуть полной грудью, даже если это был воздух клетки, из которой невозможно сбежать.
Я чувствовала себя заключённой, только вместо решёток — стены из мрамора и стекла.
Я не могла никому позвонить, не могла написать, даже просто поговорить.
Тишина давила сильнее цепей, поэтому я решила спуститься вниз — хоть немного отвлечься от мыслей.
На первом этаже меня встретила женщина — миловидная, с добрым лицом и усталым взглядом, в котором пряталось тепло.
Она предложила мне что-то выпить или поесть.
Я попросила кофе.
Хотя, честно говоря, мне просто хотелось услышать чей-то голос.
Она принесла чашку, аромат был горьким и густым — таким же, как характер Лоренцо.
Я сделала глоток и, чтобы не сойти с ума от скуки, спросила:
— Давно вы работаете на него?
Женщина улыбнулась мягко, почти с нежностью.
— Я работаю на семейство Вальтери ещё с тех пор, когда Лоренцо был маленьким, милая.
В её голосе не было страха. Только привязанность.
Почему-то мне стало жаль её — не потому, что она здесь, а потому, что она, кажется, всё ещё видит в нём человека.
— Но как вы решились работать на них? — спросила я, не скрывая удивления. — Вы ведь знаете, кто он.
Она кивнула и, будто вспоминая что-то хорошее, улыбнулась ещё теплее.
— Конечно. Но однажды его мама помогла мне, когда я осталась без дома. Если бы не она, я, наверное, так и жила бы на улице. Когда меня взяли в их особняк, я познакомилась с маленьким, жизнерадостным мальчиком. Он тогда постоянно смеялся, играл с соседскими детьми. —
Она на секунду замолчала, взяла мою руку в свои ладони и сказала мягко, почти шёпотом:
— Лоренцо не такой, каким ты его видишь, милая.
Я убрала руку, стараясь не обидеть.
— Думаю, мы с вами останемся при разном мнении.
Я поднялась, поблагодарила за кофе и направилась обратно в комнату.
Но по пути остановила одного из работников.
— Скажите, у вас есть где-нибудь холсты, краски, кисти... всё, что нужно для рисования?
Он удивился, но кивнул. Конечно, в доме Лоренцо было всё.
Его перфекционизм не позволял, чтобы чего-то не хватало.
Всё идеально. Даже тюрьма.
Через несколько минут в мою комнату принесли всё необходимое.
Я поставила мольберт, аккуратно разложила кисти, краски, палитру.
Когда я берусь за холст — время перестаёт существовать.
Это было моё единственное спасение.
Я начала рисовать, не задумываясь.
Рука двигалась сама, будто вела её какая-то внутренняя музыка, тихая, но упрямая.
Каждый мазок был выдохом.
Цвета рождались один за другим, пока передо мной не начал вырисовываться силуэт.
Когда я отступила, чтобы взглянуть на картину целиком, сердце на секунду остановилось.
На холсте — мужской торс.
Сильные плечи, напряжённые мышцы, знакомые линии шеи.
Я знала это тело.
Слишком хорошо знала.
Лоренцо Вальтери.
Я в раздражении швырнула кисть в сторону и села на кровать.
— Да что с тобой не так, Ария? — прошептала я в отчаянии.
Если человек тебе отвратителен, тело должно это понимать, верно?
Но, видимо, моё тело не получило инструкции.
Чёртовы инстинкты.
Наверное, дело во мне.
В том, что я за все девятнадцать лет никому не позволяла быть ближе, чем нужно.
Не позволяла прикоснуться, не позволяла чувствовать.
А теперь организм, видимо, решил взбунтоваться.
Я подошла к холсту снова.
Картина выглядела... слишком живой.
Мне даже почему то стало жаль выбрасывать и от этого стало неловко.
Я вздохнула, накрыла холст тканью и засунула его в шкаф как можно глубже.
Пусть пылится там.
Он же не станет копаться в моих вещах, верно?
Хотя, зная Лоренцо Вальтери,
ничего нельзя было исключать.
Ария Легран
Я села на кровать и позволила мыслям разбросаться по углам — детство, подростковый возраст, взросление, лица, запахи, случайные слова, которые казались теперь важнее всего. Казалось, будто жизнь складывается из маленьких сцен, и все они сейчас игрались в замедленной съемке: смех Адель, саркастический тон Рафаэля, шёпоты лучшей подруги, которая где-то там, за стенами этого «дома». Я пыталась поймать каждый фрагмент, как будто плела из них нитку, которая могла бы вывести меня отсюда. Но нитки не было — только пустота и тиканье часов.
В голове зреет паника. Завтра — свадьба. Слово от одного своего звучания вызывало тошноту. Стоять у алтаря рядом с ним — с этим человеком, у которого руки по локоть в крови... Мысль холодила до костей. Отвращение к нему пересекалось с раздражением на саму себя: как я здесь оказалась? Где тот план побега, который должен был быть прост и глупо-умён одновременно? Где моё спасение?
Где-то глубоко сидела маленькая девочка, собравшая в кулачки всю свою смелость. Она шептала: «Не сдавайся». Но я уже опустила руки — не сил хватало, не возможностей, не уверенности.
Часы тянулись медленно, как вязкая смола. Есть не хотелось, спать тоже, и с каждой минутой мое сердце привыкало к мысли, что завтрашний день — приговор. За окном сгущался сумрак, лампы по двору зажигали свои кола, и в эту серую паутину вбился стук в дверь.
Кто-то. Пусть кто-то. Надежда — как маленькая горящая искра. Я вскочила и открыла. На пороге стояла ещё одна домработница — строгая, аккуратная, с поднятой осанкой, в которой не было мягкости той женщины из кухни. В её руках — огромная красная коробка. Коробка была настолько большая, что сразу говорила о важности того, что находится внутри.
Она молча развёртывала коробку и, не ожидая благодарностей, ушла. Я осталась стоять над громадиной картона, чувствуя, как во рту пересохло. Внутренний голос тоже молчал — слишком громко звучали предчувствия.
Я потянула за ленточку, раскрыла, и моё сердце как будто укололи иглой: свадебное платье. Белоснежная роскошь, кружево, бисер, струящаяся ткань, которая, казалось, дышала праздником, в который я ни разу не верила. Платье было прекрасным — слишком прекрасным для меня, слишком чужим.
Я не стала мерить. Лишнее прикосновение к нему — и на мне уже висело бремя чужой торжества. Лучше не давать себе этот акт предательства. Я пошла к тумбочке и стала искать острый предмет. Нож. Лезвие холодило ладонь; что-то в нём было символичным — режущий инструмент в комнате, где режут судьбы.
Я начала с подола: ровный длинный шов, аккуратно отточенный край. Первый разрез был хрустящим, удовлетворительным, как крик освобождения. Затем зона декольте — я провела лезвием по узору и почувствовала, как кожа платья теряет своё лицо. Руки сами рвались дальше: кусок за куском, ткань давала сдачу, шелковистыми полосами ложась на пол. Когда я остановилась, передо мной лежало не платье, а пепел из ткани — миллионы мелких нитей, которые когда-то обещали торжество.
Вместе с каждой оторванной деталью улетала и часть страха. Это была провокация, дерзкий жест, ответ на то, что меня сделали пешкой. Кто-то заплатил за это миллионы — пусть знает, что я не боюсь. Я улыбнулась самой себе, злая, довольная, и откинулась на кровать, чувствуя прилив какого-то дикого удовлетворения.
Я понимала последствия. Я знала цену: когда он это увидит — буря. Но кто сказал, что Ария Легран сдаётся? Даже если завтра я буду стоять в белом (или что от него останется), я собиралась сделать так, чтобы он пожалел о своём решении. Не словами — делом.
Я лежала в полумраке и считала секунды.
Лоренцо Вальтери
День прошёл в формах и цифрах: встречи, вопросы, рейды — всё как обычно. Я отдавал приказы, мы с Марко обсуждали Монтагнезе, и даже мысли о предстоящей «свадьбе» больше тянули на горечь, чем на радость. Когда я садился в машину с тяжестью в груди, казалось, мир — это череда чёрных квадратов, и каждый из них я должен пронзить.
Дома воздух разлил запах сигарет, кофе и чего-то стерильного. Я входил осторожно, потому что в голове крутились мысли о том, что творится в моей спальне. Думал о том, что могло произойти за пару часов; мысль о её бунте то и дело визжала в ушах. Я шёл, думая, что, возможно, она меня удивит, но редко кто удивляет меня по-настоящему.
Было страшно открывать дверь в свою комнату — мало ли что она могла натворить за эти пару часов. Сердце колотилось, а ладони были влажными от напряжения, но я всё же решился. И когда шагнул внутрь, что-то хрустнуло под ногой.
Опустив взгляд, я увидел белую ткань, растянувшуюся на полу, а рядом — большую коробку, которую прислали сегодня днём. И платье... точнее, то, что от него осталось, словно кто-то нарочно выхватил из него жизнь и разорвал на клочки. Каждая складка, каждая деталь казалась мне оскорблением, кощунством.
А на кровати лежала она, с самодовольной, почти вызывающей улыбкой. Её взгляд, полный беззастенчивой дерзости, пронзал меня насквозь. Злость закипала внутри, разгораясь как лесной пожар — сейчас она сделала это по-настоящему. Если она думала, что я не трону её, значит, она слишком уверена в себе и слишком недооценила мои стальные нервы.
Сократив расстояние между нами, я навис над ней, ощущая холодок гнева по спине, и на этот раз схватил её за золотистые волосы, чувствуя их скользкую мягкость и одновременно тяжесть собственного бешенства.
—Ты в курсе, сколько стоит это платье? — рявкнул я так, что казалось, стены могут треснуть, а все работники в доме услышали этот взрыв.
—5 миллионов! Tu, stronza, hai strappato cinque milioni!
, — прошипел я с таким презрением, что кровь внутри меня закипела ещё сильнее. В такие моменты я всегда перехожу на итальянский: язык гнева, языка, который режет, как нож, и заставляет меня чувствовать каждую каплю ярости. Она вывела меня из себя. Это была последняя капля.
Я сжал зубы, стараясь удержать бурю внутри, и прежде чем отпустить её:
—До завтра ты не выйдешь из этой комнаты.
Кивнув охраннику, я покинул собственную спальню, всё ещё ощущая жар гнева, который не утихал. Коридор был пуст, но мне казалось, что стены сами шепчут моё раздражение, впитывая каждое дыхание, каждое бешеное биение сердца. Я знал одно: завтра ничего не будет как прежде, и я не позволю этой наглости остаться без последствий.