Ты забыла, с кем связалась
Лоренцо Вальтери
Ночь обещала быть интересной — не та пустая суета, что обычно заполняет вечера, а та, что поджигает в тебе азарт, заставляет считывать людей, вычислять слабости и сносить маски. Я давно не чувствовал этого — того самого лёгкого жжения в груди, когда каждая мелочь может выдать разгадку, и я ждал этого удовольствия. Сегодня я был готов узнать всё — до самой мелочи — о том, кто посмел влезть в наш город и кто оказался моим земляком и соперником в одном лице.
Этой «чертовкой», слава богу, занимался персонал. Пусть так. У меня нет времени на то, чтобы возиться с соплявыми детьми, особенно с теми, кто считает, что мир крутится вокруг их капризов. Видимо, она ещё не поняла правил этого дома. Здесь играют по моим условиям. И теперь она — пешка в моей партии. Значит, проблем возникнуть не должно. А если возникнут — я поставлю их на место так, что у тех, кто смотрит сверху, глаза вылезут на лоб.
Я как раз позволил себе откинуться в кресло и провалиться в мысль, представив, как всё сложится, как я последовательно выдавлю из этой истории выгоду, — и в дверь кто-то влетел. Не постучал, не сделал предупредительного жеста — влетел, как если бы его задача была срочной.
Это был один из охранников. Лицо — то же самое, которое знает, как прятать эмоции. В голосе — не страх, а напряжение, которое не выманишь риторикой:
— Сеньор Вальтери, — сказал он быстро, с той сухостью, которую я люблю слышать в подобных новостях, — Ария Легран пропала. Точнее... сбежала.
Словно кто-то ударил меня по лбу. Только успел я устроиться в кресле, уверившись, что с этой «соплячкой» проблем не будет, как она, назло, полезла в голову и сделала по-своему. Мелкая пакость. Бесит. И, разумеется, это было сделано с расчетом — вызвать во мне реакцию. Но я помню, как говорят: итальянская кровь течёт не слабее, чем у кого бы то ни было.
— Она не должна была далеко уйти, — сказал я, холодно выстраивая факты. — Через охрану она бы не проскочила.
Охранник кивнул, будто ожидая разрешения, уже собирался уехать, но я встал. Встать — это было больше, чем жест; это был сигнал: дело лично моё.
— Сиди тут, — бросил я, — я поеду сам.
Никто не смеет ослушаться. Это у нас называется дисциплина. В иных обстоятельствах мне было бы лень тратить личные ресурсы на преследования таких, как она, но нынче хотелось показать ей одну простую вещь: её пыл, её бунт — ничего не значат, когда к делу подключился я. Её напыщенность я собирался раздавить по частям.
Я перебирал в голове возможные маршруты проскальзывания — и логика подсказала то, что и любой здравомыслящий мужчина подсчитал бы между глотками вина: Джон. Тот, кто сопровождал нас в машине. Тот самый, чьи глаза иногда выдавали жалость — странно для охранника, особенно в такую ночь. Похоже, у него в груди была слабость, которая сыграла против него. Он помог ей проскочить. Отлично. Всем по заслугам.
Я сел в машину и ехал по тому маршруту, где, по моим расчётам, она не могла далеко скрыться. Джон не вывезет её в другую страну за пять минут; он и сам не настолько нагл, чтобы оставлять следы. Он точно оставил её недалеко от дома — либо по совести, либо из страха за свою шкуру. Выехал он — значит, где-то рядом должна быть мокрая силуэтная тень.
Моя логическая цепочка не подвела. В свете уличных фонарей, сквозь дождь, передо мной возникла фигура: промокшая, весь цвет платья смешался с грязью, волосы висели лохмотьями, а она — махала рукой, как будто кто-то ей что-то обещал. Этот силуэт махал криком надежды, и я улыбнулся — жестоко, абсолютно безжалостно.
«Принцесса», — пронеслось в голове. Тонкая ирония: та, что считала себя свободной, думала, что её спасут. А теперь игра начиналась по моим правилам. Я остановил машину у обочины. Она, по-детски наивная, ждала, пока её «спаситель» выйдет и откроет дверь. Глупышка. Она ещё не понимала, что за городом правят другие законы.
Она не успела рассмотреть, кто стоит у её машины; ей хватило мгновения, чтобы понять — это я. И не знаю, что именно щёлкнуло у неё в голове, но она рванула, словно от страха или гордыни — и в этот момент мне стало одновременно смешно и скучно. Бежать от меня? Детский сад.
Я не мальчишка, чтобы прыгать за ней в грязь, хватаясь за платье. У меня были свои методы, более точные и кроваво спокойные. Я вынул пистолет. В тот момент выстрел прозвучал не просто громко — он прорезал ночь, отскакивая от домов, заставляя дождь казаться громче. Пуля долетела куда нужно — сигнал. Она не могла не услышать. Замерла.
— Если не вернёшься сейчас же, — произнёс я ровно, голос мой был холоден как сталь, — следующий прострелит твою глупую голову.
Взгляд её оставался направленным вперёд. Она стояла на месте, будто выбирая между принятием и вызовом. Пару секунд она стояла, не оборачиваясь, а потом сделала то, что мне и нужно было — повернулась и подошла. Каждый её шаг был как признание поражения, и это выглядело жалко: как будто я вытянул из тени маленькую собачку и держу на поводке.
Я поднял ладонь и лёгким жестом заставил её поднять подбородок. Глаза её — серо-голубые, как после дождя — встретились с моими. В них было не только ненависть; там отражалась вся её поглощённая ярость, вся её молодая отвага. Эти глаза были зеркалом погоды и её души — холодные, острые, непокорные.
— Выхода больше нет, piccola, — сказал я тихо, словно произнося приговор и одновременно заботу. — Ты ведь хочешь помочь семье? Подумай: своим побегом ты можешь ухудшить всё. Тот, кто тебе дорог, может пострадать именно из-за твоего поступка.
Она дрожала — не только от холода. Шёлк её платья прилип к телу, вода струилась по линии шеи, волосы колыхались. Я взял пиджак и накинул его ей на плечи — жест, в котором не было тепла; он был практичен и лишён сентиментальности: пиджак сушил, закрывал, делал её менее уязвимой. Взгляд мой всё так же оценивал: волосы, растрёпанные, как после грозы; глаза, которые светились ненавистью; одежду, которая теперь рассказывала историю её бегства.
Да, ничего в ней особо удивительного не было. Она — типичная: красивая, напористая, со слишком большим нутром для своих лет. У меня было слишком много женщин на одну ночь, поэтому меня трудно удивить тем, что кто-то ревёт, шепчет или рвёт на себе рубашку. Женщины — это ненадёжный товар. Они приходят, сияют и исчезают. Но в ней была нотка, которую я не сразу понял: характер, который не сломать легко. Это раздражало, и одновременно — цепляло
Я развернулся и подошёл к машине, не торопясь — демонстрация контроля. Она стояла, мокрая и колючая, словно провокация. Я открыл дверь и сказал коротко:
— Садись.
Меня начало раздражать это представление: её театральная ярость, её притворное презрение. Хочется поскорее закрыть эту сцену и уехать — вернуть всё в привычное русло, где правила выставлены и их соблюдают. Но она, вместо того чтобы подчиниться, шагнула ко мне и ткнула пальцем прямо в грудь, так, будто хотела оставить след.
— Ты садист и тиран, — фыркнула она. — В тебе нет ничего святого.
Слова царапали воздух, но я не дал им властвовать. Наклонился, так чтобы наши взгляды пересеклись почти вплотную, и прошептал низко, едва слышно, но с той железной интонацией, что всегда приносит с собой холод:
— Всё именно так, принцесса. — Я задержал паузу, и в голосе прозвучало предупреждение. — Поэтому не заставляй меня идти на вынужденные меры.
Она цокнула, отшагнула, переводя глаза в сторону, и с видимой брезгливостью обошла машину. Внутри у меня был смешок: конец её смелости уже нарисован. Она села на пассажирское сиденье, руки скрестив на груди — барьер, которого, как она думала, будет достаточно.
Ехать было недолго, но для меня это был момент, чтобы расставить точки над «i». Я не отрывал взгляда от дороги, рулём управлял спокойно, как человек, который привык держать ситуацию под контролем. Слова выходили ровно, без излишних эмоций:
— Послезавтра свадьба. Смысла нет сбегать — тебя и так найдут.
Она молча уставилась в сторону, и я уловил ненавистный, холодный огонёк в её сапфировых глазах. Голос её был тих, но в нём горел отборный огонь:
— Я не сдамся. Я не буду жить по чужим правилам.
Мне хотелось улыбнуться — хладнокровно, цинично. Я глянул на неё краем глаза и ответил ровно, почти как диагноз:
— Глупая. Ты уже живёшь по ним, раз сидишь сейчас в моей машине и едешь ко мне домой.
Она фыркнула и отвернулась к окну — последнее, что она могла позволить себе в этот момент, чтобы сохранить видимость свободы. Мы ехали молча; город мелькал в отражениях на влажном стекле, и тишина между нами была напряженнее любых слов.
Через пару переулков машина свернула во двор моего особняка. Огни фасада отбрасывали холодные отражения на мокрый асфальт. Я заметил, как её глаза на миг задержались на колоннах, на фонарях, на том, как всё это смотрится роскошно и чуждо одновременно. Она попыталась скрыть интерес — надела маску безразличия, но я видел, как мелкая искра восхищения мелькнула и тут же погасла.
Мы вошли в дом. По памяти она поднялась по лестнице — как будто знала дорогу, как будто этот дом был частью её жизни. Видимо, до сих пор в её представлении это место — безопасная сцена. Она попыталась найти комнату, укрыться от меня, от того, что я символизирую.
Я последовал за ней спокойно, без спешки, потому что спешка — показатель слабости. Подойдя ближе, бросил ей короткое, резкое объявление:
— Забыл сказать: теперь ты будешь спать со мной.
Её глаза расширились так, словно вот-вот лопнут — удивление и испуг одновременно. В голосе её прозвучала паника, застрахованная вызовом:
— Я не буду спать с тобой! Ты обещал, что не тронешь меня.
Её слова дрогнули, и я видел, как внутри неё просыпается страх. Я ответил спокойно, как человек, который расставляет правила дома:
— Это было до того, как ты попыталась сбежать. Ты мне к черту не сдалась, чтобы я тебя трогал. Это не вопрос, Ария, а приказ.
Она фыркнула, посмотрела на меня с явным недоверием — взгляд, который пытается пробить броню. И вдруг, как бы переключаясь, заговорила о телефоне:
— Мне нужен телефон, чтобы позвонить.
— После свадьбы получишь.
Это слово тут же вызвало у меня внутреннюю рвоту — «свадьба». Я почувствовал, как противоречивые чувства пробежали по телу: отвращение к тому, что я делаю, и глухое раздражение к ней самой. Она подхватила, решив проиграть роль упрямой:
— Тогда я сплю на полу, — бросила она.
Я приблизился на шаг, не торопясь, чтобы показать: расстояние между нами определяется мной. Она сделала то, что часто делают упрямые — прижалась спиной к стене, стараясь создать между нами невидимый барьер. Хрупкая поза, но с видом непокорности.
— Ты забыла, с кем связалась, — сказал я тихо, без церемоний. — Здесь действуют мои правила, принцесса.
Её губы скривились в презрительной усмешке, но глаза прятали усталость. Она не стала выкручиваться — вместо слов внезапно оттолкнула меня ладонью по груди. Жёстко, по делу — не чтобы причинить боль, а чтобы дать понять: «Я не сдалась».
Ария Легран
Сколько наглости может храниться в одном человеке.
Наверное, в нём она живёт вместо крови.
Я, кажется, начинаю понимать, почему его все боятся — не из-за оружия, не из-за власти. Просто он умеет делать так, что рядом с ним забываешь, кто ты есть.
Выхода, видимо, действительно нет.
Пока — нет.
А голову терять я пока не собираюсь, значит, придётся слушаться. Хотя внутри всё протестует, каждая клетка шипит и царапается, будто в клетке заперли зверя.
Мы вошли в спальню. Большую, мрачную, но до безумия красивую.
Она была как он — строгая, холодная, с дорогими деталями, в которых слишком много самоконтроля. От панорамных окон открывался вид на ночной город — на эти сотни крошечных огней, как будто мир там, за стеклом, всё ещё дышит свободой. Здесь же воздух был густой, неподвижный.
На окнах висели тяжёлые бордовые занавески, бархатные, дорогие, как будто ткань сама по себе имела значение. Комнату освещал один-единственный подсвечник у кровати. Пламя от свечей дрожало, отражаясь в зеркале, отбрасывая золотые отблески на стены — будто комната жила, дышала вместе с нами.
Эта атмосфера была до странности интимной. И пугающей.
Люстра — настоящее произведение искусства. Сотни мелких камней, переливающихся при каждом движении воздуха. Наверное, её собирали вручную, часами, день за днём.
Интересно, сколько терпения нужно, чтобы создать такую красоту.
И как много терпения нужно, чтобы выжить рядом с таким человеком, как Лоренцо Вальтери.
Он — идеальное отражение этой комнаты.
Мрачный. Безупречно собранный. И раздражающе красивый.
Чёрные густые волосы, взгляд — холодный, карий, будто замешан на обугленной бронзе. Всё в нём говорит о власти, даже когда он просто стоит, молча. И тело... да, я видела, как на него смотрят женщины. Наверное, они видят только внешнее — не замечают тьмы, которая под кожей.
Как они вообще могли лечь под него?
Видимо, не знали, кто он на самом деле. Не понимали, что ложатся под мафиози, под человека, для которого любовь — не чувство, а инструмент.
От одной этой мысли мне стало мерзко, и я невольно сморщилась.
Он протянул мне телефон — не глядя, просто бросил на кровать.
Я кивнула коротко и взяла его. В этот момент в дверь постучали.
— Сеньор Вальтери, там проблема с документами, — донёсся голос за дверью.
Он выругался тихо, что-то на итальянском, после чего бросил на меня взгляд — быстрый, оценивающий, как будто проверял, не натворю ли я чего — и вышел.
Вот и прекрасно.
Дверь закрылась — и впервые за весь день я почувствовала, как лёгкие наполнились воздухом.
Я набрала номер, и спустя пару секунд услышала голос, который мог растопить лёд даже в этом доме:
— Алло?
Рафаэль.
Мой старший брат. Мой единственный настоящий оплот.
— Рафа, это я.
Улыбка сама коснулась губ. Я будто снова оказалась дома — на террасе, под шум дождя, когда он приносил мне чай и заставлял дышать, если я плакала.
— Ари? Mon Dieu... как ты?
Я глубоко вздохнула. Соврать не получится. Он меня слишком хорошо знает.
— Свадьба послезавтра, — сказала я тихо. — Он разрешил звонить... со своего телефона.
— Послезавтра? — его голос потемнел. — Дома хаос. Думаю, они начинают жалеть, что вообще ввязались в это.
Я усмехнулась. Конечно. Семья Легран — всегда знала, как устроить спектакль.
— А как там Люк? — спросила я, хотя заранее знала ответ. — Наверняка злорадствует.
Рафаэль хмыкнул.
— На удивление — молчит. Ты же знаешь, он у нас темная лошадка.
Люк и Рафаэль — близнецы. Но если один из них — солнце, то второй — холодная тень.
Люк всегда смотрел на меня так, будто я лишняя.
Он никогда не делал мне зла, но и добра — тоже.
А Рафаэль... он был моей стеной, моей защитой, моей мягкостью в этом жестоком мире.
— Дай мне Ади, — сказала я.
Раздался её лёгкий топот. А потом звонкий голос, полный жизни:
— Арии!
Сердце сжалось.
— Привет, солнце. Как ты?
Она засмеялась, но голос тут же дрогнул.
— Все ссорятся. Я скучаю. Когда ты приедешь?
Я зажмурилась.
Этот вопрос ударил прямо в грудь.
— Я пока не знаю, малышка, — прошептала я. — Но постараюсь скоро. Я тоже скучаю.
Тепло потекло по щекам — слёзы, которых я не ждала.
Голос служанки позвал Ади на заднем плане, и я услышала, как она торопливо шепчет
—Я люблю тебя, Ари.
—И я тебя люблю.
Слова вышли шёпотом, дрогнули в воздухе, как нота, застрявшая между сердцем и дыханием. Сердце сжалось — не от слабости, а от той невыносимой тоски, когда понимаешь, что, возможно, больше никогда не услышишь этот голос рядом.
Я провела ладонью по лицу, смахивая слёзы, и на секунду закрыла глаза.
Только тишина. Только мерцание свечи, отбивающееся в стекле.
Но вдруг...
Я почувствовала чужое присутствие.
Не шум, не движение — просто холод, пробежавший вдоль позвоночника.
Тот самый, который говорит телу: опасность рядом.
— Собираешься возвращать мне мой телефон? — Лоренцо говорил спокойно, будто обсуждал погоду.
Я выдохнула, убирая остатки слабости с лица, и протянула ему смартфон.
— Держи.
Он взял его, не сводя с меня взгляда.
Я чувствовала, как он изучает каждую деталь — глаза, дыхание, осанку.
Мне хотелось сказать что-то язвительное, но я понимала — сейчас не время.
Нужно затихнуть.
Выждать.
Пока буря не пройдет.
Я уже сделала шаг, чтобы уйти, но его голос настиг меня:
— Бедный. Как же он теперь будет жить без тебя. Кроме тебя ему, видимо, никто не давал.
Я замерла.
Мозг будто не сразу понял смысл.
А потом — осознал.
Он издевается.
Медленно, холодно, я развернулась.
Между нами оставалось всего пару шагов.
— Повтори, — произнесла я тихо, почти ровно.
Он не моргнул. Лишь чуть приподнял уголок губ.
Словно бросал вызов.
Щелчок.
Пощёчина. Звонкая, резкая, до дрожи в пальцах.
В этот миг я даже не думала, просто сделала то, что считала нужным.
Он не шелохнулся. Только повернул голову, медленно вернув взгляд на меня.
В глазах — ни боли, ни удивления. Только ледяная злость, как натянутая струна.
Следующее мгновение — и я почувствовала его руку на своём горле.
Холодная, сильная хватка.
Стена упёрлась в спину, воздух вырвался из лёгких.
Он приблизился вплотную, его дыхание коснулось щеки, но в нём не было ни тени страсти — только власть.
— Ещё раз ты ударишь меня... — сказал он низко, почти рычанием.
— Убьёшь? — перебила я, стараясь говорить спокойно, хотя голос сорвался. — И что скажет мой отец, когда узнает?
Он сжал сильнее.
Перед глазами на секунду потемнело.
Я чувствовала, как бешено стучит сердце, но отвести взгляд не собиралась.
— Ты stronza, — прошипел он. — Видимо, до сих пор не поняла, во что ввязалась. Мне плевать на договор. Если ты хоть раз поднимешь на меня голос или руку — я сделаю так, что пожалеешь.
Он отпустил. Резко, без слова.
Воздух ударил в грудь, я кашлянула, но не показала, что мне больно.
— Замечательно, — хрипло ответила я, выпрямившись. — Тогда держи себя подальше, синьор Вальтери.
Я прошла мимо, не оборачиваясь.
Пусть смотрит в спину. Пусть злится.
Мне всё равно.
Главное — дожить до побега.
С таким характером будет сложно под одной крышей. Он — вспыльчивый, расчетливый, до безумия контролирующий каждую мелочь. И ведь самое мерзкое — он почти такой же, как я. Такая же сталь внутри, тот же упрямый взгляд, который не умеет опускаться первым.
Двум огням не ужиться в одной клетке. Но если он думает, что сможет держать меня на цепи, то сильно ошибается. Выход есть всегда. Его просто нужно выждать. Найти момент. Найти трещину в его идеально выстроенном мире.
Я уже почти успокоилась, когда он вдруг начал расстёгивать пуговицы своей чёрной рубашке
К чёрту. Только не это.
Каждое движение было выверенным, будто он специально делает это медленно, с какой-то ленивой небрежностью, словно проверяя мою реакцию. Под тканью показалась загорелая кожа, линии мускулов, грудь, на которую ложился мягкий отблеск лампы. Я отвела взгляд, но боковое зрение всё равно предательски выхватывало очертания его торса.
Прекрасно. Теперь мне придётся контролировать не только язык, но и своё собственное тело.
Почему такие ублюдки всегда выглядят как с обложки глянца? Может, природа специально издевается над женщинами, давая демонам облик богов?
Вот почему большинство пар и распадаются.
Сначала они смотрят на красивую оболочку — на эти глаза, тело, голос. А потом понимают, что внутри не человек, а лёд и пепел.
Я всё же повернула голову и посмотрела на него ещё раз. На его холодное, отрешённое лицо. На то, как легко он застегнул последний ремешок своих наручных часов — будто даже этот жест подчёркивал, кто здесь главный.
— В чём ты предлагаешь мне спать? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Все мои вещи у меня дома. Прекрасный повод, кстати, отвезти меня обратно.
Я стояла посреди комнаты, сжимая руки в кулаки, и чувствовала, как он будто медленно прожигает меня взглядом.
— Спи в белье, — бросил он коротко, даже не удостоив взглядом.
Я фыркнула, вскинув подбородок.
— Я уже согласилась спать с тобой в одной кровати, — резко произнесла я. — Но в белье? Нет уж, не обольщайся.
Он поднял на меня глаза — тяжёлые, спокойные, опасно холодные.
— Выбор невелик, принцесса, — его голос звучал ровно, но каждая нота резала воздух. — Либо спишь в белье, либо в моей футболке. — Он шагнул ближе, чуть наклонился и шепнул, почти касаясь губами моего уха: — Но не забывай, ты теперь моя жена. А молодожёны, как правило, спят без одежды. Так что считай, я ещё щедрый.
Я закатила глаза и скрестила руки на груди.
— Тогда уж лучше футболку.
Он отступил, открыл шкаф и небрежно кинул мне белую ткань.
Без эмоций. Как будто бросает косточку.
Он точно считает меня собачкой. Хотя нет — с собаками, пожалуй, обращаются мягче.
Я ушла в ванную, за спиной чувствовала его взгляд — холодный, цепкий, будто он просчитывал даже мои шаги.
Когда я вышла, футболка висела на мне, как платье, спускаясь почти до колен. На пару размеров больше — и это было спасением. Хоть что-то прикрывало.
Я посмотрела на себя в зеркало.
Волосы спутаны, лицо уставшее, глаза полны злости. Но тело... тело всё ещё было моим оружием.
Я знала, как на меня смотрят. Я всегда знала.
Многие мечтали затащить меня в постель, и я привыкла к восхищению. «У тебя зачетная грудь», — говорили они. Но никто так и не получил права прикоснуться.
Я ждала... не принца, нет. Скорее человека, который сможет заглянуть в меня дальше, чем под платье. Но, видимо, таких просто не существует.
Я усмехнулась самой себе.
Нарциссизм — моё второе имя. Но хотя бы честный.
Да и, в конце концов, мне всего девятнадцать. Время ещё есть.
И если уж не найду мужчину, то, может, найду женщину, которая поймёт. Моя подруга бы точно сказала: «Ари, тебе просто никто не достоин».
Надо будет ей позвонить... если вообще когда-нибудь выберусь из этого чёртова дворца.
Я легла на кровать, осторожно, стараясь держаться на краю.
Он уже лежал рядом, читая книгу.
Меня это удивило. Серьёзно, глава мафии — и читает? Мир окончательно сошёл с ума.
Тихий шелест страниц странно успокаивал. Я отвернулась к окну, наблюдая, как за стеклом мерцают огни ночного города.
Может, если закрыть глаза, я на минуту забуду, где нахожусь.
Я почти уснула, когда вдруг в дверь постучали.
— Что ещё? — рявкнул Лоренцо, не поднимая головы от книги.
Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл один из охранников.
— Сеньор Вальтери, — произнёс он, глядя куда-то в сторону, избегая встречаться с моим взглядом, — синьору Легран ждёт один человек внизу.
Я мгновенно села, одеяло соскользнуло с плеч.
— Кто? — спросила я, не сводя глаз с охранника.
Он замялся, бросив быстрый взгляд на Лоренцо, словно ждал его разрешения говорить.
Лоренцо медленно поднял голову, прищурился, а на его лице промелькнула тень раздражения.
Тишина в комнате стала звенящей.
Я чувствовала, как внутри меня поднимается тревога — и одновременно любопытство.
Кто мог прийти ко мне... сюда?