Глава 35
Пламя свечи отбрасывало причудливые тени на руки Алакеса, пока он, не выпуская из пальцев кольца, рассматривал украшение. На столе рядом лежали мелкие инструменты и небольшой камень, готовые к починке. Алакес снова и снова вертел в руках крошечное изделие, и перед его мысленным взором вновь возникало лицо принца, застывшее в легкой улыбке. Эти глаза, сияющие на солнце, словно драгоценные камни, и волосы, белизной сравнимые с первым снегом — каждая черточка этого образа вызывала трепет, а каждое воспоминание о прикосновении пробегало по коже мурашками.
С глубоким вздохом Алакес взял со стола иглу. Ее тонкое ушко уже готовилось осторожно отогнуть крепления, где когда-то сверкал сапфир. Работа требовала полной сосредоточенности, но охотник, выполняя ее, думал совсем о другом. Перед ним было не кольцо, а та самая, застывшая на мгновение улыбка. Почему-то она глубоко тронула его сердце, заставив его биться чаще. И даже сейчас, при одном лишь воспоминании, оно начинало ныть.
Он знал, что должен сосредоточиться. Но как можно было сосредоточиться, когда каждая ниточка воспоминания тянула его обратно, к тому моменту, когда он впервые увидел эту улыбку? Это было нечто большее, чем просто красота. В ней была какая-то хрупкость, какая-то скрытая печаль, которую Алакес, не привык видеть на лице Лианя.
Игла дрогнула в его пальцах, и охотник представил, как принц, возможно, сам держал это кольцо, как его тонкие пальцы скользили по гладкому металлу. Была ли тогда эта улыбка на его лице? Или она появилась позже, когда их пути пересеклись? Алакес не знал. Он знал лишь, что эта улыбка стала для него якорем в бушующем море его собственной жизни.
Он осторожно поддел одно из креплений. Металл поддался с тихим, почти болезненным скрипом. В этот миг Алакесу показалось, что он слышит едва различимый шепот, словно само кольцо говорило с ним, напоминая о том, что он делает. Но эти призрачные звуки развеялись, уступив место скрипу двери. Впрочем, это не заставило его обернуться. Поглощенный попыткой починить кольцо, Алакес даже не взглянул на вошедшего, который уже направлялся к столу. Тяжело вздохнув, Церэст поставил перед ним пару кувшинов с винными напитками и опустился напротив охотника.
— Тяжелый выдался денек! — громко сообщил мужчина разминая плечи. Но этого было мало дабы отвлечь Алакеса.
— Это то кольцо, что ты хотел подарить жене? — решил спросить тот уже более серьёзным голосом. На мгновение замерев Алакес снова смерил украшение глазами, но так ничего и не сказал.
— Расскажи-ка мне, что с тобой приключилось, всё же мы несколько лет не виделись, — попросил мужчина схватившись за кувшин. Наполнив два стакана по самый край Церэст сбросил с плеч бардовую накидку.
— Как тебя угораздило связаться с принцем?
— Это имеет значение? — спросил Алакес, отложив кольцо в сторону.
— Алакес, он наследник Империи, носитель Божественной силы, конечно имеет! — уверил мужчина. Тяжелый вздох, словно якорь, опустился в груди Алакеса. Он взял стакан со стола и сделал несколько больших глотков. Горечь, как старый знакомый, не заставила его поморщиться, и лицо охотника осталось той же застывшей маской.
— Вы же не друзья, правда?
— Да!
— Тогда, что вас связывает? — начал спрашивать Церэст, сверля охотника глазами. Вместо ответа Алакес медленно оттянул тунику, позволяя собеседнику увидеть свою грудь. В тусклом свете комнаты контуры змеиного узора, извивающегося по коже, стали особенно заметны. Мужчина, не сдержавшись, вскинул брови от удивления, его глаза расширились, а в воздухе повисло напряжение, что ощутили оба.
— Алакес?!
— Я спас его, а он меня, но…
— Но?!
— Он сделал это трижды, — пояснил охотник делая очередной глоток. При воспоминании о падении в озеро и последующей болезни, его брови невольно сошлись на переносице. Однако, когда в голове всплыли картины встречи с медведем, Алакес снова почувствовал, как его охватывает тоска. Церэст же, словно пытаясь избавиться от какого-то странного ощущения, провел рукой по лицу.
— У меня нет слов, — буркнул он раздраженно снова вернувшись к алкогольному напитку. Но даже после этого диалога, Алакес не смог выбросить из головы слова Лианя. Они подобно змеиному яду, проникли не только в голову, но и в само сердце, раз за разом заставляя его неистово ныть. Он пытался заглушить их, занимаясь привычными делами, но тщетно. Слова Лианя, словно эхо, преследовали его повсюду, звучали в тишине ночи, и шептали в гуле ветра.
Он перебирал их в памяти, словно четки, пытаясь найти в них скрытый смысл, уловить ускользающую истину, которая могла бы объяснить их разрушительное воздействие. Но чем больше Алакес думал, тем глубже погружался в пучину сомнений и неуверенности. Охотник всегда считал себя сильным, непоколебимым, человеком, способным преодолеть любые трудности. Но слова принца обнажили его уязвимость, показали, что за маской уверенности скрывается хрупкая душа, подверженная сомнениям и страхам. И теперь, когда эта маска была сорвана, он чувствовал себя беззащитным и потерянным, словно ребенок, заблудившийся в темном лесу.
«И, что же мне теперь делать?».
***
Застыв на каменном балконе, Лиань вглядывался в непроглядную лесную тьму, что раскинулась сразу за склоном горы. Его туда тянуло не просто так — это был зов, манящий не только тело, но и саму душу. В груди разливалась тупая боль, а в горле застрял комок, от которого никак не удавалось избавиться.
Он, наверное, надеялся, что разговор с охотником прояснит всё и снимет это гнетущее чувство. Но вместо этого оно лишь усилилось, став почти невыносимым. Причину этих странных, терзающих его эмоций юноша осознал совсем недавно. Теперь же его мучил вопрос: испытывает ли кто-то еще подобное? Мысли роились в голове, грозя разорвать ее изнутри, и желание покинуть этот дворец, наконец, стало непреодолимым.
— Очередная ошибка, — прошептал принц. Лиань скрестил руки на холодных перилах, выгибая спину. Его взгляд устремился вверх, к белоснежному кругу луны, похожему на яблоко в ночном небе. Принц замер, вглядываясь в его очертания, словно пытаясь разгадать какую-то тайну.
— И на что я надеялся? — задал он вопрос лунному блику. Но тот не ответил, и принц лишь тяжело вздохнул.
— Это не правильно, — убеждал себя Лиань. Но с каждым словом, слетавшим с губ, сердце в груди сжималось всё сильнее, будто отчаянно звало принца, моля его обратить на себя хоть каплю внимания.
— Ваше высочество! — разбил мысли внезапный голос. Обернувшись Лиань сразу заметил подоспевшего и запыхавшегося солдата.
— Что случилось?
— Ваш отец… — слова солдата прозвучали как удар, вырвавший Лианя из привычного мира. Изумление, такое острое и всепоглощающее, мгновенно стерло из его сознания все, что занимало его секунду назад. Луна, серебрившаяся на бархатном небе, потеряла свою магию, а мысли об охотнике, растворились в воздухе, словно дым. Не дослушав солдата, и не дав ему закончить, Лиань, словно ведомый неведомой силой, развернулся и направился прямиком в покои правителя.
В просторных покоях царил полумрак, лишь приглушенный свет свечей пробивался сквозь густеющие тени. Они зловеще ползли по стенам, оседая на тяжелых шторах, словно живые существа. Обстановка была удивительно простой для дворцовых стен — мебель не отличалась вычурностью или показной дороговизной. Лишь шелковые простыни на кровати выдавали принадлежность этого места к высшему свету. Именно там, на этом ложе, и покоился правитель Вэйлон. Он тяжело открыл глаза, когда к нему приблизился Лиань. Юноша осторожно опустился на край кровати и коснулся отцовской руки, вызывая на лице Вэйлона легкую улыбку.
— Лиань!
— Как давно ты болеешь? — решил спросить принц, скрывая дрожь в своём голосе.
— Достаточно… давно, — с той же улыбкой произнёс правитель. Лиань сжал руку отца, и в тот же миг между их ладонями вспыхнул свет. Он медленно разливался приятным лазурным сиянием, но, к удивлению Лианя, был куда тусклее, чем тот ожидал. Принц почувствовал, как дрогнула отцовская рука, и опустил взгляд. Казалось, магический свет не хотел касаться этой кожи, лишь кружил вокруг, словно не находя с ней соприкосновения.
— Отец!
— Всё хорошо, — слова правителя сорвались хрипом, и он опустил руку, что покоилась на ладони сына. Исчез тот лазурный свет, и комната погрузилась в такую непроглядную темень, что стало трудно дышать, будто грудь сдавили невидимые тихие тиски.
— Мне жаль… что я провёл так мало времени с тобой, и теперь должен тебя оставить.
— Почему я не могу вылечить тебя? — дрогнувшими губами спросил Лиань.
— Божественная сила… может не всё, но очень многое, — с легкой улыбкой произнёс правитель. Вэйлон тяжело вздохнул, стараясь подавить надвигающийся кашель. Этот год был для него настоящей гонкой со временем. Он изнурил себя, бросив все силы на завершение дел, которые не терпели отлагательств. И вот, когда наконец-то наступило долгожданное тепло, он с горьким осознанием понял, что его собственные силы, как и время, стремительно иссякают.
— Лиань, сынок! — позвал тот, привлекая к себе внимание сына. Юноша замер, пытаясь сохранить привычное выражение лица, но, к своему удивлению, обнаружил, что сейчас это дается ему гораздо труднее, чем он мог себе представить.
— Улыбнись мне, в последний раз, — попросил правитель, с трудом протягивая руку к лицу сына. Ощущение отцовской ладони, такой теплой и родной, на своей щеке было почти невыносимым. Глаза принца мгновенно засверкали, наполняясь слезами, которые, словно не желая отрываться, обогнули пальцы отца. Лиань зажмурился, сжимая руками своё одеяние, и склонился, чувствуя, как дрожит его тело.
— Сынок!
— Я… — пытался выдавить сквозь слёзы парень. Он боролся с этими каплями, пытаясь прорваться сквозь их плотную завесу, но они обрушивались на него, словно волны, лишая воздуха. Каждое осознание происходящего отзывалось в теле неистовым тремором, а страх, сжимал грудь, не давая ни вздохнуть, ни жить.
— Я не хочу тебя… терять.
— Лиань!
— Ты единственный, кто у меня остался… единственный… самый дорогой человек, — говорил он. Хоть слёзы и стали препятствием, голос на крик не срывался, а лишь дрожал, поддаваясь накрывшей принца печали. Эта печаль была не просто грустью, а тяжелым, липким покрывалом, которое окутало юношу с ног до головы, лишая воздуха и возможности дышать полной грудью. Он смотрел на собеседника, пытаясь удержать взгляд, но мир расплывался в мутных пятнах, сотканных из слез и отчаяния. Каждый вздох давался с трудом, а легкие наполнялись не воздухом, а той самой всепоглощающей тоской.
— У тебя есть люди которым ты дорог, они и станут… твоей опорой, — с улыбкой прошептал правитель. Подняв на него заплаканные глаза, Лиань сквозь слезы пытался разглядеть отцовское лицо.
— Слушай сердце, пока оно бьётся… оно не предаст…
— Хорошо! — произнёс принц, медленно растянув губы в дрожащей улыбке. Правитель Вэйлон ощутил, как к горлу подступил болезненный ком. Он оглядел сына на последок, стараясь запомнить и его глаза, и лицо, что сейчас пробивало слезами. Запомнить звук дрожащего голоса, и цвет легкой одежды. Это был его сын. Его дорогой наследник, единственный принц, получивший божественный дар. Гордость правителя и отца, что могли ощутить немногие.
И эта гордость сейчас смешивалась с чем-то иным, с предчувствием неизбежного, с тяжестью ответственности, которая ложилась на плечи не только наследника, но и самого Вэйлона. Он видел в глазах сына не только слезы, но и решимость, ту самую, что отличала истинных правителей от тех, кто лишь носил корону.
Божественный дар — это было не просто благословение, это был крест, который предстояло нести, и Вэйлон знал, что его сын готов к этому. Он видел это в каждом жесте, в каждом слове, даже в этой дрожащей улыбке, которая была одновременно и прощанием, и обещанием. Обещанием вернуться, но уже другим, закаленным испытаниями, готовым принять свою судьбу. Вэйлон сжал кулаки, чувствуя, как напряжение сковывает его тело. Он не мог остановить этот путь, не мог защитить его от того, что ждало впереди, но он мог дать ему свою любовь, свою веру и свою надежду. И он знал, что эта надежда, как и дар его сына, была уникальна, неповторима и способна изменить мир.
Бледные, почти посеревшие лучи рассвета прокрались в покои правителя. Они безжалостно выбелили кровать и стены, словно стирая с них все краски жизни. Дым от догоравших свечей, как река, медленно плыл по воздуху, унося с собой последние отголоски ночи. Исчез и тонкий аромат благовоний, а вместе с ним — последнее тепло отцовской руки, что еще недавно ласково прижималась к лицу принца. Но слезы на глазах наследника не высохли. Они продолжали блестеть, отражая в себе все ту же бледную, уже неживую родительскую личину.
Он чувствовал, как холод проникает сквозь тонкую ткань ночной рубахи, пробираясь к костям, словно предвещая неизбежное. Мир сузился до этого пространства, до этого безмолвного свидетельства утраты. Каждый шорох, каждый отзвук извне казался чужим, неуместным в этой тишине, наполненной лишь его собственным, прерывистым дыханием. Лиань видел, как тени сгущаются в углах, словно скорбящие фигуры, и как последние отблески уходящей ночи пытаются удержать ускользнувшую жизнь. Но время было неумолимо, и рассвет, принесший с собой эту новую, пугающую реальность, лишь подчеркивал окончательность произошедшего. Принц ощущал тяжесть короны, еще не возложенной на его голову, но уже давящей на плечи невидимым грузом ответственности. И в этом бледном свете, лишенном всякой надежды, он понимал, что его детство закончилось вместе с последним вздохом отца.
— Отец! — позвал Лиань, хриплым и слабым голосом. Принц надеялся услышать ответ, но утро принесло лишь тишину. Вместе с первыми лучами солнца исчезла и последняя надежда. Собравшись с силами, Лиань медленно отнял отцовскую руку от своего лица. Осторожно положив её на кровать, принц замер, словно не в силах оторваться от этого момента. Но оставаться так было невозможно. Преодолев онемение, Лиань всё же заставил себя подняться на ноги, что уже казались ему чужими.
Двери распахнулись, и замершие в ожидании слуги столкнулись лицом к лицу с принцем. В воздухе повисла гнетущая тишина, казалось, даже дыхание замерло. Только сейчас люди разглядели в глазах юноши застывшую боль, готовую пролиться слезами. Герлас, стоявший среди собравшихся, так же молча смотрел на наследника.
— Правитель… умер! — выдавил Лиань, и эта весть, словно удар, поразила всех, кто ждал у покоев господина. Старые слуги, верные солдаты, друзья — каждый почувствовал, как в их душах осело нечто тяжелое и горькое, предвещая перемены. Принц, чьи глаза еще недавно горели холодом, теперь казались и вовсе опустошенными. Он стоял, не двигаясь, в центре зала, и его молчание было красноречивее любых слов.
Герлас, наблюдавший за ним, видел не просто наследника, а юношу, на чьи плечи внезапно свалилась неподъемная ноша. Но сейчас никто не смел нарушить эту тишину, никто не смел подойти, чтобы утешить или поддержать. Все понимали, что этот момент — лишь начало долгого и трудного пути, пути, который принцу предстоит пройти в одиночестве, опираясь лишь на собственную силу и волю. И в этом молчании, в этой гнетущей атмосфере, рождалось новое время, время, которое еще предстояло выковать в горниле испытаний.
Утро встретило город серым небом, затянутым легкой пеленой облаков, что не предвещали ни дождя, ни солнца. Они напоминали призрачные тени, медленно скользящие над Империей, словно скрывая от глаз её обитателей что-то важное. Капли, тихо падающие на землю, были почти незаметны, и лишь природа, погруженная в свои мысли, ощущала их присутствие. Облака, казалось, плакали, и вместе с ними в скорбь погружалась вся Империя Белого змея. В небе лишь Дербник, величественный и одинокий, кружил над столицей, ловя капли, как будто пытался остановить их падение.
Смерть правителя стала ударом для многих. Тысячи людей, пришедших отдать дань уважения своему господину, заполнили улицы. Среди них были не только знатные чиновники, но и простые жители, которые, несмотря на свою скромность, не могли остаться в стороне. Прощальная процессия шла медленно, и никто не осмеливался прервать этот момент. В похоронном зале слышались всхлипы, но их было так много, что трудно было понять, кто именно выражает свою скорбь. Каждый из присутствующих чувствовал утрату по-своему, и в этом общем горе сливались судьбы и истории, создавая атмосферу глубокой печали.
Лиань, устроившись на подоконнике, с мучительной болью вглядывался в пасмурное небо. Казалось, вся жизнь покинула его, и ноги отказывались нести его вниз. Единственное, что вырвало его из оцепенения, было трепетание птицы в клетке. Он окинул её взглядом и, словно ведомый неведомой силой, приблизился. Руки сами собой открыли крошечную дверцу, и птица, выпорхнув наружу, закружила по комнате, звонко напевая. Лиань, провожая её взглядом, позволил ей улететь в окно. Птичка, размахивая крылышками, стремительно унеслась прочь, оставив после себя лишь россыпь мелких пёрышек на память.
И эти пёрышки, словно осколки утраченной свободы, упали на подоконник, напоминая о том, что даже в самой беспросветной тоске может найтись искра надежды. Лиань проследил взглядом за удаляющейся точкой в сером мареве, и в груди что-то неуловимо изменилось. Боль не ушла совсем, но к ней примешалось новое, робкое чувство — предвкушение чего-то иного, чего-то, что могло бы вырвать его из этого тягучего, безжизненного существования. Принц поднял одно из пёрышек, ощущая его невесомость и хрупкость. Это было так похоже на его собственное состояние — на грани рассыпания, но всё ещё способное к полёту, если только найти в себе силы расправить крылья.
Внезапно, словно услышав его невысказанную мысль, в комнату ворвался порыв ветра, принеся с собой запах влажной земли и свежести. Он коснулся лица Лианя, словно ласковое отцовское прикосновение, и принц почувствовал, как холод, сковавший его изнутри, начинает отступать.
— Отец, будь спокоен, — прошептал Лиань, обращаясь к безмолвному небу. Тонкая, почти невесомая слеза скользнула по его щеке, но тут же была подхвачена порывом ветра. Казалось, сама стихия бережно смахивала эту алмазную каплю, не позволяя ей пропитать темную ткань траурного одеяния, оберегая принца от лишней печали.