Глава 33
Я отскакиваю от плиты и зажимаю палец между губами — обожглась, пока готовила нам завтрак. Проснулась раньше будильника и решила порадовать своего мужчину вкусным началом дня. Учитывая сложность нашей жизни в последнее время, мы должны продолжать радоваться мелочам. Ведь мы вместе.
Я выкладываю на тарелки золотистые вафли и украшаю их ягодами. Пока разливаю чай по кружкам, слышу шаги на лестнице.
Сейчас мы в сложной ситуации, которая кажется безысходной. Но выход есть всегда. Из любого дерьма — я верю в это. И я хочу, чтобы Дамир тоже верил. Верил в нас. Никто не говорил, что будет легко: тандем двух разбитых, раненых людей обречён на трагичный конец. Но мы можем изменить всё, если на нашей стороне любовь. Любовь способна сворачивать горы и ставить на колени.
Я спасу нашу любовь и семью. Я сказала — семью? Да. Дамир — моя единственная семья, и я не выживу в этом жестоком мире без него. Я дышу, живу этим мужчиной. Как я могу радоваться тому, что проснулась утром, если это утро без него? Никак. Умру — вот и всё.
— Привет, — трепетно улыбаюсь и подхожу к Дамиру. Он аккуратно целует меня в губы и тут же движется к входной двери. — Дамир!
— М? — непринуждённо откликается, завязывая шнурки на белоснежных кедах. — Любимая, я тороплюсь, давай...
— Финаев, посмотри, блять, на меня! — безысходно кричу, чувствуя ком в горле. — Я приготовила завтрак, хотела порадовать тебя, а ты даже не взглянул!
— Драгоценность моя, я и правда тороплюсь, — парень всё-таки стягивает обувь и подходит ближе. Берёт в ладони моё влажное лицо и вытирает подушечками больших пальцев следы слёз.
— Дамир... Ты всегда говорил, что твоё вспыльчивое настроение подавляют мои глаза. Цвет моих зрачков. Говорил, что успокаиваешься сразу, как только видишь любой оттенок, кроме серого. Разве ты не замечаешь? Мне больно... — последнюю фразу шепчу, уверенная в том, что в данный момент зрачки именно синего цвета. Я чувствую это.
— Счастье, я всё вижу. Но мне пора, — вновь вытирает мою одинокую слезу, поджимая губы.
— Куда? Я еду в офис с тобой, — решительно отвечаю, отворачиваюсь, чтобы прийти в себя, но замираю, не в силах больше натянуть улыбку.
— Адель... Я еду не в офис, — старается успокоить, но уже поздно.
— Не в офис? А куда? Ты должен сейчас торчать там день и ночь, чтобы заработать деньги для отмены этой грёбаной свадьбы, Дамир!
— Прогуляться. Я приеду в офис через часика два. Возьми любую машину, — он снова натягивает кеды и дёргает ручку двери.
— Ты едешь с Софией, да?! Скажи! — истерично кричу, но он опускает взгляд и уходит, хлопая дверью.
Я окончательно ломаюсь и содрогаюсь в жестокой истерике.
Вдруг перестаю дышать ровно — дыхание срывается на короткие, рваные вдохи. Мир перед глазами дрожит, будто стекло вот-вот треснет. Я хватаю несчастные вафли и сбрасываю их на пол, закрывая уши от громкого звона разбитой посуды. Всё сыплется, разлетается, а во мне самой пустота только растёт. Слёзы застилают лицо, размывают черты, и каждый вскрик звучит так, будто это не голос, а душа разрывается на куски. Я бреду по кухне, вцепляюсь в волосы, хватаю губами воздух, словно пытаюсь вытянуть из него хоть немного облегчения — но нахожу только пустоту. И в этом хаосе я сама становлюсь его центром — сжатая, искривлённая, разорванная изнутри, не в силах остановиться.
Истерика не выглядит бурей — она чувствуется как бездна, которая в один миг открылась под ногами и тянет вниз.
Я умираю не кинематографично. Я умираю медленно, как лампа, из которой вынули нить: сначала тускнеет свет, потом в комнате воцаряется полумрак, и, когда становится совсем темно, оказывается, что никто и не заметил, как он меня выключил.
⸻
Через два часа я стою в гараже, уверенно приподняв подбородок. На мне ни следа истерики — выгляжу свежо, статно и спокойно. Суровая жизнь девушек... но я не хочу жаловаться.
Пикаю ключами новенькой BMW тёмно-синего цвета и стучу каблуками, присаживаясь за руль. Мчу в офис на высокой скорости, стараясь унять шторм внутри.
На работе сосредоточиться трудно, но я действительно стараюсь. У меня нет понимания, как быть дальше. Открываю приложение банка и смотрю на свои счета, забитые деньгами. Это мои деньги, не Финаева — и этот факт вызывает скромную победоносную улыбку на моём разбитом лице.
Я много трудилась и училась, чтобы мои карты выглядели так в восемнадцать лет. Если была возможность, приезжала в школу на уроки, ловя на себе косые взгляды. Но меня это не волновало: я знала, что хорошо сдам экзамены, потому что разбиралась в выбранных предметах. Последний пробный вариант написала на очень высокие баллы и вновь была безмерно горда собой.
Полтора месяца назад отправила маме крупную сумму и кратко подписала: «Тебе и Димиду. Съездите отдохнуть». Я не была жадной и умела контролировать свои финансы. Дамир любил меня баловать и скидывать на «всякие женские штучки». Моими «штучками» оказывались вклады под проценты. Наверное, это как-то отражает расчётливую натуру Девы. Хотя я и не очень верю в знаки зодиака.
— Адель! Тут заказчик из Англии звонил, — в кабинет заходит Мия и протягивает мне планшет с палитрой. — Сказал, что хотел бы видеть именно такие оттенки.
— Хорошо, перешли мне на почту, я посмотрю, что с этим можно сделать. Ты уже думала? — безэмоционально спрашиваю, копаясь в отчётах.
— Только если про ванную и кухню — туда легко добавить акценты... — девушку перебивает громкий голос в холле, на который мы обе отвлекаемся.
Дамир ловит ключи от машины, которые ему кидает Арам, и выходит из офиса, накидывая кожаную куртку. Я слежу за ним сквозь прозрачные стены, сосредоточенно прищурившись.
Давно ты уезжаешь из офиса, ничего мне не сказав, милый?
Тут же слышу стук каблуков и перевожу взгляд на особу, что тщетно пытается подражать мне.
— У вас одинаковые пиджаки? — удивлённо произносит ассистентка, водя взглядом то по мне, то по Софии.
— Нет, просто фанаты часто любят покупать вещи, как у кумиров, — язвительно отвечаю. — У меня, к слову, кумиров нет, — добавляю, чтобы уточнить: повторяю тут не я.
София, разговаривая по телефону и строя из себя чересчур важную, вылетает из офиса так же быстро, как и Финаев минутой ранее. Вижу, как она садится на переднее сиденье его машины. Они о чём-то говорят, София кладёт руку на его плечо, а он обнимает её в ответ. Словно она только что облегчила его муки. Спасла.
Чувствую женскую ладонь на своей спине — Мия отворачивает моё кресло от окна, садится на корточки и со страхом вглядывается в мои глаза.
Мир вдруг становится слишком тихим, как перед бурей. Я смотрю — и не могу пошевелиться.
Вторая верёвка теряет хватку и оставляет моё ноющее сердце.
В груди разрывается что-то горячее и холодное одновременно. Хочется закричать, ударить, сбежать, но ноги будто приросли к полу. Я ловлю каждое их движение — и чем дольше смотрю, тем сильнее понимаю: это не ошибка, не случайность, не сон.
Сердце бьётся так громко, что кажется, они тоже слышат. Но он даже не смотрит на меня. Он обнимает её с той же благодарностью, которая когда-то принадлежала мне.
Но я понимаю, что мне больше ничего не принадлежит. Ни он. Ни мы. Ни я сама.
Передо мной стоит предатель — человек, который раздавил всё, что мы строили. Как он мог?
Грудь больше не сжимает тоска. Теперь там клокочет гнев. Я ощущаю, как он поднимается, заставляет моё сердце биться громче, выпрямляет спину. Я не жертва. Я не вещь, которой можно пользоваться и бросить.
Боль превратилась в топливо, а слёзы — в ножи. Я готова кричать, разрывать тишину, разрушить эту мерзкую сцену так же, как он разрушил меня.
И в этот момент я поняла: всё кончено. Но вместе с этим пришло другое осознание — больше он никогда не будет иметь власти надо мной.
— Я, конечно, ничего не хочу сказать... — начинаю, вставая на ноги.
— Но ты скажешь, — боязливо отвечает Мия, отскакивая назад.
— Но я скажу.
Я хватаю ключи от машины и вылетаю за ними на улицу, полная решимости закончить эти унижения.
Дамир.
Я делаю глубокий вдох и рвано выдыхаю. Успокоить бурю внутри не удастся — отныне никогда. Я сломан и непригоден — что и требовалось доказать. Я — ошибка.
София отпускает меня и опускает взгляд, ожидая моих действий. А что я могу сделать? Сижу здесь с ней, пока моя Адель громит дом. Уже всё известно — мне позвонил садовник и ввёл в курс дел. Я урод, знаю. Можете начинать писать это.
Я ведь люблю её. Правда. Но вместе с тем — ломаю. И это самое странное. Если люблю, зачем делаю больно? Наверное, потому что я другой. Бракованный. Я всегда говорю себе: «Это детство. Это прошлое. Я просто не умею по-другому».
И так удобно в это верить. Гораздо проще сказать, что я потерян, чем признать: я сам выбираю быть таким. Выбираю кричать, исчезать, давить. Мне нравится её зависимость. Нравится чувствовать, что без меня она не справится. Это ведь сила. И я от неё пьянею.
Иногда мне её жаль. Я смотрю на её слёзы и думаю: «Она заслуживает лучшего». Но тут же внутри что-то холодное шепчет: «Зачем меняться? Она полюбила тебя именно таким». И я соглашаюсь.
Я могу сколько угодно повторять, что слишком испорчен, слишком потерян, что не умею любить правильно. Но правда в том, что я просто не хочу учиться. Мне нравится быть таким. Мне нравится разрушать.
Она заслуживает адекватного мужчину — того, кто будет беречь, носить на руках, а не рвать сердце на куски. Но рядом с ней стою я. Слишком испорченный. Слишком жестокий. Я тяну её вниз, даже когда уверяю, что поднимаю вверх.
Люблю ли я её? Да. Только эта любовь — яд. И если честно, мне нравится, как он действует.
Мы с Софией едем в ближайшее кафе, чтобы решить, как быть дальше. Я не справляюсь в одиночку, а проблема всё-таки касается нас двоих.
— Будьте добры американо и латте на кокосо... — я не успеваю договорить и замолкаю. По привычке называю наш заказ. Мотаю головой и смотрю на спутницу, ожидая, когда она сама закажет напиток.
— Латте на кокосовом, — она мило улыбается и поправляет челку, свисающую по контуру лица. Остальные волосы завязаны в высокий хвост.
Зачем она пытается стать похожей на неё?
— Я могу попросить у твоего отца хотя бы пару месяцев, может, накоплю...
— Нет, Дамир, папа не даст отсрочку. Выбора нет, — она заметно грустнеет и перебирает салфетку в руках. Я накрываю их своей ладонью, чтобы успокоить.
Как бы тяжело мне ни было, нельзя забывать о Софии. Она хрупкая, не привыкла справляться с такими трудностями в одиночку, поэтому я стану ей опорой — хотя бы на время.
— Какая прелесть, — слышу за спиной до боли родной голос и резко оборачиваюсь.
— Адель, ты как? Мне сказали, у тебя была истерика... — тут же вскакиваю с места и подлетаю к девушке, обхватывая её лицо обеими ладонями.
Она мгновенно отталкивает меня и дарит звонкую пощёчину.
— А ты узнал это и решил обсудить с Сонечкой? — говорит без капли смеха. Она зла и холодна.
— Я София, — зачем-то вмешивается вторая. — А не Сонечка.
— Для меня ты — никто. И зовут тебя никак. Ты просто говорящая херня, — отвечает Адель, тут же забывая о девушке и переключая всё своё внимание на мою бледную физиономию.
— Позволь мне объяснить... — начинаю, но тут же получаю второй удар по левой щеке. — Адель!
— Что?! Что, Адель?! Что ты, блять, хочешь мне объяснить?!
Она истерит и злится. Я не в силах остановить ураган внутри неё.
— Финаев, я верила тебе! Я любила тебя! Искренне, мать твою, любила! Мы могли построить такое будущее, какое не снимал ещё ни один режиссёр. Свое будущее, понимаешь? Построенное на любви... Мы ведь хотели купить дом побольше и воспитывать детей, Дамир... — полушепчет, не в силах бороться с эмоциями. Это всё ещё моя нежная, ранимая девочка. Я её сломал.
— Счастье... — хочу подойти ближе, но она вновь отталкивает, не позволяя прикасаться.
— Ты всё разрушил! Всё сломал! Я строила нашу семью кирпичик за кирпичиком. Отдавала всю себя, забивая болт на собственные чувства — лишь бы тебе было хорошо! Лишь бы твой диагноз не обострялся! Я умирала ради нас, Финаев!
— Я болен! Как ты не можешь этого понять?!
— Я тоже не здорова, Дамир. Тоже борюсь, пытаюсь. Но я никогда не давала тебе повода усомниться в своей любви, слышишь?! Никогда в жизни! Ты слаб и труслив, если до сих пор прикрываешься своими тараканами в голове! Да, у тебя было тяжёлое прошлое, но это не даёт тебе права разрушать других!
— Милая...
— Ты сам выбираешь быть тем, кто причиняет боль. Не детство делает тебя злым — а твой выбор! — Адель делает шаг ближе, глаза сверкают. — Ты хотел власти, хотел контроля, хотел наслаждаться чужими слезами, и теперь прячешься за своим «я потерян». Но я вижу тебя насквозь. И то ничтожество, которое ты показываешь миру, не заслуживает даже моей жалости.
— Прошу, давай уедем. Мы поговорим. Всё решим...
— Ты клялся, Дамир... клялся в своей любви... — она начинает плакать, всё ещё стараясь побороть слабость.
— София всего лишь подруга, мы должны всё обсудить, молю. Я не могу потерять тебя, — пытаюсь, но всё тщетно.
— Всего лишь подруга?! — Канаева разводил руками и с презрением смотрит на Софию. Молчит. Закипает внутри. Подходит ближе и твердит прямо в мое лицо таким холодным и незнакомым для меня голосом, — Тогда мы тоже просто друзья.
«Ты не осознаешь, что ценно, пока это не вырвали из твоих рук» — Д.