Кайфэн. Записки о необычайном

Будучи исследователем осторожным, я проверила значение словосочетания «туалетный столик».

Это предмет мебели, сидя за которым наносят макияж.

Определение по сути верное, вот только меня оно попросту насмешило.

Разве могу я признать, что одним сухим предложением можно истолковать значение туалетного столика?

Неужели вы согласились бы признать, что значимость его равна любому другому предмету мебели — к примеру, лавке, прямоугольному столику или даже... ночному горшку?

Закройте глаза и представьте сумерки в пелене мелкого моросящего дождя.

Вечерняя мгла, словно дух безмолвия, проникает в комнату сквозь ажурную резьбу окна из грушевого дерева, стекает через переплёт струйками холода и стелется по полу, подобно прядям тумана.

Опустевшие, но роскошные женские покои разделены на две части кисейными занавесками, за которыми как будто слышится перешёптывание, влекущее подойти ближе и посмотреть, что там.

Неведомо откуда взявшийся ветерок приподнимает краешек занавески, открывая взору, что в дальнем углу, в самой тени, возвышается туалетный столик.

Старинного образца, бордовый, с блестящей глазурной росписью, весь покрытый сложными изысканными узорами.

Сдержанная и невзрачная, она не сеет смуту, не пытается привлечь внимание громкими словами, а скрывается в сумерках и тенях, томная и расслабленная. На миг — нет, вам не кажется — возникает она, с затуманенным взором, напудренная и нарумяненная до гладкости, полная рокового соблазна и очарования, со слегка изогнутыми в невидимой улыбке губами.

Алые уста чуть приоткрыты, словно говоря: «Подойди же, здесь есть шпильки, броши и жемчужные подвески, сурьма и румяна, шиньоны и гребни, душистая мазь из сока орхидей. Даже если ты блеклая или безобразная, точно Мому, уродливая жена Хуан-ди, я могу научить тебя, как уложить волосы в красивую причёску, как сделать лицо подобным цветку гибискуса».

Туалетный столик — демоница, что терпеливо поджидает в тени и питается женщинами.

Тащивший за собой ослика подросток в тёмной одежде уже больше половины большого часа хлюпал носом перед Ван Чжао. Капитан несколько подрастерял терпение, но всё же сдерживал свой нрав и говорил с ним доброжелательно.

— Твой молодой господин, возможно, где-нибудь напился пьяным или немного заблудился... Ты ведь сам сказал, что он впервые в столице? — терпеливо увещевал Ван Чжао. — Ничего удивительного, что пропал на целую ночь. Ступай в гостиницу и дожидайся его, а может, он уже и вернулся — разве не рассердится, если не найдёт тебя на месте?

Наконец, после долгих уговоров, он выпроводил парнишку.

В управе его радостно встретили Ма Хань и остальные. Вообще-то они вернулись вчетвером, но карауливший у ворот мальчик приметил Ван Чжао, вцепился в его подол мёртвой хваткой и заявил, что ищет справедливости.

— Ушёл наконец? — спросил Ма Хань. — Надо же, какой преданный слуга.

— Его молодой господин не вернулся к утру, и когда паренёк разрыдался от тревоги, какой-то прохвост в насмешку послал его в управу жаловаться на несправедливость. — Ван Чжао утёр пот со лба. — Повидал я таких... студентов, прибывших в столицу сдавать экзамен. Едва окажутся в городе, как голову теряют, глаза разбегаются... Не вернулся за ночь — пф, если не напился в каком-нибудь кабаке, так заночевал где-нибудь на цветочных улицах или в ивовых переулках(1)...

— Не следует так говорить. — Проходя мимо, Чжань Чжао остановился послушать. — Будь этот человек таков по природе, разве не знал бы его ближайший слуга? Разве беспокоился бы так?

— Чжань-дагэ, — поспешно поднялись они.

— Что ещё сказал мальчик? — спросил Чжань Чжао.

— Ещё... — Ван Чжао потёр загривок. — Что его молодой господин полночи перечитывал книги, утомился и пошёл недалеко прогуляться по четвёртой восточной дороге улицы Сюаньу... и до сегодняшнего утра так и не вернулся.

— Четвёртая восточная дорога... — задумался Чжань Чжао. — Она несколько в стороне, если он правда пошёл по ней, уж точно не в зелёный терем. Когда будете сегодня в ночном дозоре, уделите больше внимания тому месту.

— Чжань-дагэ, будь спокоен, — ударил себя в грудь Чжан Лун. — Сегодня мы с Чжао Ху прочешем улицу Сюаньу, и если там что-то не так, непременно выясним.

Чжан Лун всегда выполнял обещанное, и той ночью вместе с Чжао Ху они долго топтались по четвёртой восточной дороге в поисках зацепок, однако ничего не нашли.

— Говорил же, наш Чжань-дагэ слишком мнительный. — Видя, что вокруг никого нет, Чжао Ху совершенно не по-чиновничьи потянулся. — Может, тот студент уже и вернулся в гостиницу.

Проверив ещё разок, они ушли с четвёртой восточной дороги и направились обратно к управе.

Пройдя улицу Сюаньу до середины, Чжан Лун вдруг охнул и сделал знак Чжао Ху посмотреть в сторону.

Высоко под стрехой постоялого двора висел бумажный фонарь, и в его свете Чжао Ху ясно увидел, что к стене, съёжившись, прислонился парнишка в тёмной одежде — тот самый, что приходил днём. Сейчас он крепко спал, по-прежнему стискивая в руках верёвку.

Увы, ослика на другом конце уже не было.

Приблизившись, Чжао Ху наклонился и внимательно присмотрелся — срез ровный, поводья явно отрезали, чтобы увести животное, но бедняга спал как убитый и не заметил пропажи.

— Братишка, — потряс его за плечо Чжао Ху, — ты чего здесь спишь?

Маленький слуга сонно заморгал, зевнул и очнулся.

Как и ожидал Чжан Лун, пробудившись, парнишка зарыдал об ослике и проревел довольно долго, а затем, всхлипывая и сбиваясь, рассказал о случившемся.

Вообще-то, ещё прежде, чем подросток заговорил, Чжан Лун уже по большей части догадался, что произошло, и рассказ лишь подтвердил его мысли.

И действительно, студент так и не вернулся, а хозяин гостиницы разговаривал лишь на языке денег, а не личных отношений — разумеется, с маленького слуги ему взять было нечего, вот он и вышвырнул его за дверь.

Глядя, как бедняга убивается, Чжан Лун и Чжао Ху, беспомощно переглянувшись, тяжело вздохнули и решили пока отвести его в управу Кайфэна.

Когда они отыскали Чжань Чжао, тот уже ложился спать и открыл дверь в одном нательном белье. Чжан Лун рассказал ему основные детали, чтобы днём гвардеец уже был в курсе дела.

Парнишка стоял за спиной Чжан Луна, мордочка чумазая, словно у пятнистой кошки. Слёзы почти остановились, но горе ничуть не уменьшилось, время от времени он снова начинал всхлипывать, а когда полились сопли, шумно втянул их обратно.

От этого зрелища у Чжань Чжао щемило сердце, и в тоже время его разбирал смех.

Чжань Чжао проводил Чжан Луна, но сон к нему больше не шёл. Он побродил по комнате, обдумывая ситуацию, надел синюю форму, схватил Цзюйцюэ, бесшумно вышел на задний двор и, перепрыгнув через стену, направился на четвёртую восточную дорогу.

Эту улочку можно было с натяжкой назвать торговой, но она отклонялась довольно далеко от главной улицы, и даже днём здесь почти не стояли лоточники, что уж говорить о ночном времени. Многие лавки с обеих сторон улочки за последние два года переехали в другие места, а оставшиеся погоды не делали — хозяева их ещё до захода солнца запирали двери, и ночью воцарялась жутковатая тишина.

Чжань Чжао несколько раз прошёлся туда-сюда по голубовато-серой мостовой. Чжан Лун верно говорил — определённо ничего подозрительного.

«Будь я тем студентом...»

Он замедлил шаг и задумчиво нахмурился: «Будь я студентом, который устал от чтения и решил прогуляться по четвёртой восточной дороге... кто мог мне встретиться? Карманник? Вор? Грабитель?»

«Нет, — тут же отверг это предположение Чжань Чжао, — разве привлёк бы внимание грабителей учёный без особого имущества, которому едва хватает денег на проживание?»

После бесплодных размышлений он с горькой усмешкой покачал головой и собрался уходить.

Но, не пройдя и пары шагов, резко остановился.

Слева как будто показалось что-то странное.

Он медленно повернулся.

Только что там была самая обычная лавка, с запертыми потемневшими дверями, как и прочие, пришедшая в упадок.

Теперь же он видел не лавку — на её месте неожиданно возникла укромная глухая улочка, окутанная туманом, из глубины которой как будто что-то двигалось в его сторону.

Неосознанно стиснув рукоять Цзюйцюэ, Чжань Чжао внимательно присмотрелся.

Двое мужчин пронесли лёгкий паланкин сквозь клубы молочного тумана и беззвучно возникли перед Чжань Чжао.

Оба они, одетые слугами, смотрели безжизненным взглядом и двигались неуклюже и неестественно. Отличить их можно было лишь по тому, что стоявший справа был помоложе и сильно горбился.

Откинув занавеску, из паланкина сошла молодая женщина.

В белом шёлковом платье, волосы уложены в фениксовый узел с выпущенными на висках прядями и небрежно украшены цветами из шёлка. Кожа гладкая и белая, словно холодная яшма, тонкая и нежная, лицо украшено киноварью, брови подрисованы изящными дугами, всё тело окутано изысканным благоуханием — словом, будто сама фея реки Ло.

Даже у такого волевого человека, как Чжань Чжао, невольно затрепетало сердце от восхищения, что в мире существует подобная красота.

— Молодой господин, — склонив голову, заговорила женщина, источая аромат орхидей, — скромная дева преклоняется перед вашей доблестной внешностью и божественными талантами и хотела бы знать, не соблаговолите ли вы побеседовать со мною?

Если в благоприятный день вас остановит подобная красавица, души прежде времени вознесутся на Девять небес, тело онемеет, и сил хватит только кивнуть, не в силах отвести от неё взгляда — где уж там спрашивать о прошлом чарующего создания?

Тут Чжань Чжао и догадался, куда отправился тот студент.

Щёки её зарделись, глаза очаровательно блестели — отказать ей было бы невыносимо.

— Встретиться по случайности лучше, чем по уговору, — слегка улыбнулся Чжань Чжао. — Прошу, барышня, указывайте дорогу.

Улочка оказалась куда глубже и длиннее, чем выглядела на первый взгляд, и чем дальше, тем плотнее сгущался туман, проникая сквозь одежду холодом и сыростью. Женщина бросила паланкин и шла рядом с Чжань Чжао.

С обеих сторон теснились дома с влажными на ощупь стенами, в углах поросшими многолетним мхом. Стояла неестественная тишина, прерываемая лишь звуками капающей воды да шагами гвардейца.

Да, только его шагами.

Молодая женщина и двое её носильщиков ступали совершенно беззвучно. Порой у Чжань Чжао возникало смутное ощущение, что он идёт по бесконечной улочке в одиночестве, не понимая зачем свернул на неё и куда направляется.

Или, быть может, он заблудился в каком-то сумрачном, древнем сне. Казалось, за поворотом его радушно встретит половой с заварочным чайником и позовёт: «Господин, угощайтесь чаем». Стоящая на верхнем этаже изящного терема девушка в роскошных одеждах, опираясь на перила, прикроет лицо круглым веером и застенчиво скользнёт выразительным взором по стоящему внизу элегантному молодому человеку, упиваясь его влюблённым взглядом.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда красавица наконец остановилась и обворожительно улыбнулась Чжань Чжао.

— Пришли.

Пришли?

Он поднял голову — высоко наверху висела горизонтальная табличка с надписью. Слова «Терем Небесного благоухания», начертанные красным лаком в стиле чжуаньшу, казались настоящими и иллюзорными одновременно — то вдруг оказывались прямо перед глазами, то далеко в облаках, выглядели то чёткими, то расплывчатыми. Когда Чжань Чжао потёр глаза и снова посмотрел на них, слова словно зашевелились, то разъезжаясь в стороны, то снова собираясь вместе, будто о чём-то шушукались.

Он точно помнил, что ни на одной из множества улиц и улочек Кайфэна нет заведения под названием «Терем Небесного благоухания».

Чжань Чжао почувствовал, как сознание понемногу ускользает от него, голова становится ужасно тяжёлой, цвета перед глазами как будто приобретают странные оттенки. В нос ударило благоухание, красавица потянула нежной ручкой его за плечо и прошептала ему на ухо:

— Молодой господин, вы пьяны.

Голос, ласкающий слух, дыхание сладкое, словно аромат орхидей. Опустив голову, Чжань Чжао посмотрел в глаза, подобные омутам, полные неизъяснимой колдовской силы, и едва не утонул в них.

Постепенно тишина наполнилась гомоном, пением и танцами, звуками музыки, кто-то упорствовал с трещоткой, кто-то бормотал фривольные стихи, из глубины доносился притворно возмущённый щебет хрупкой женщины. Вдруг кто-то, негромко вскрикнув, опрокинул чашу, и в воздухе разлился аромат вина, становясь всё сильнее, наполняя теплом, придавая телу невыразимо приятную лёгкость.

— Молодой господин, — тихо произнесла женщина, поддерживая Чжань Чжао, — Мэнде проводит вас внутрь.

Мэнде, словно прекрасная бабочка в чудесном сне.

В главном зале звучали голоса, подобные пению иволги и щебету ласточки, всё окутывал расслабляющий аромат. Мэнде прильнула к Чжань Чжао, чашу за чашей предлагая ему слабое вино. Как ни странно, хотя он понимал, что пить не следует, всё равно невольно делал глоток, едва вино подносили к губам.

— Молодой господин, — обратилась к нему Мэнде чистым и нежным голоском, — нравлюсь ли я вам?

Нравится? Чжань Чжао на мгновение растерялся. Нравится ли она ему? Как будто нет, но если так, кто же ему нравится?

При попытке размышлять голова раскалывалась от боли. Когда он опустил взгляд на красавицу, у той заалели щёки, стыдливо изогнулись брови, блестящие, как осенние воды, глаза наполнились надеждой.

— Молодой господин так и не ответил мне, — чарующе прошептала Мэнде. — Или я вам не нравлюсь?

Как же ответить?

Взгляд Мэнде был нежным словно вода, жарким словно пламя. На лбу Чжань Чжао выступили бисеринки пота, слово «нравится» застряло в горле.

Оказавшись в тупике, он вдруг услышал, как кто-то за спиной прыснул со смеху.

— Чжань Чжао, заставил ты меня побегать, а оказалось, тебя сестрица Мэнде околдовала.

Он вздрогнул всем телом

Этот голос не мог принадлежать никому, кроме Дуаньму Цуй.

Обдало благоуханием, звякнули поясные подвески — он прекрасно сознавал, что пришла Дуаньму Цуй, но, словно в кошмаре, не мог ни пошевелиться, ни вымолвить хоть слово. Будто сквозь сон он видел, как девушка в зелёных одеждах неторопливо садится рядом с ним — глаза заволокло пеленой, не позволяя рассмотреть её как следует.

— Судя по всему, младшая сестрица давно знакома с молодым господином? — Мэнде невозмутимо наполнила чашу вина Дуаньму Цуй. — Вот только, к сожалению...

— Что? — ясно улыбнулась та.

— К сожалению, в тереме Небесного благоухания не имеет значения, кто был первым. — В глазах Мэнде мелькнуло самодовольство. — Раз я его привела, он принадлежит мне... Такие уж правила, могу только принести тебе извинения.

— Вот как, — улыбнулась Дуаньму Цуй. — Сестрица однако, не совсем права. Да, ты привела его сюда, но вот останется ли он здесь, пока что трудно сказать.

Мэнде застыла на месте с поднятым в руке чайничком вина. Люди вокруг, похоже, заметили напряжение между ними и начали бросать косые взгляды.

— По твоим словам кажется, будто ты собираешься соперничать со мной?

— Не кажется, — серьёзно поправила её Дуаньму Цуй. — Я прямо говорю, что собираюсь соперничать с тобой.

Мэнде долго молчала, а потом с усмешкой покачала головой.

— Ну хватит, ты здесь новенькая, на этот раз не стану с тобой препираться... Младшая сестрица пьяна, скорее возвращайся в комнату и отдохни хорошенько.

Она не сказала «проваливай», что уже было проявлением вежливости.

— У меня сегодня нет аппетита, почти ничего не ела, а вина и вовсе ни капли не выпила, — возразила Дуаньму Цуй. — Зато ты всё придумываешь отговорки на мои доводы — перебрала или просто боишься?

Мэнде усилием воли сдержала гнев.

— Дуаньму Цуй, я ведь давала тебе возможность сохранить лицо.

— Не знаю даже, с чего ты это взяла, — притворно изумилась Дуаньму Цуй. — Свою репутацию я заслужила сама, никто мне не помогал.

От ярости Мэнде так задрожала, что затряслись рукава, и даже слов не находила.

— Я его забираю. — Дуаньму Цуй помогла подняться Чжань Чжао и обворожительно улыбнулась Мэнде. — Если сестрица недовольна, попробуй отнять его у меня. Буду наверху, жду в любое время. — Закончив говорить, она, словно нарочно, чтобы позлить красавицу, подтянулась ближе к гвардейцу и ласково сказала ему на ухо: — Чжань Чжао, я отведу тебя в комнату...

А затем лицо её приобрело застенчивое выражение, шёпот стал слишком тихим, совершенно неуловимым на слух.

Окружающие подумали, что Дуаньму Цуй дала ему какое-то нежное обещание и понимающе засмеялись. Мэнде же побледнела, с ненавистью глядя на девушку и мечтая сожрать её заживо.

И только Чжань Чжао услышал слова Дуаньму Цуй полностью.

Она сказала: «Чжань Чжао, я отведу тебя в комнату... и спущу с тебя шкуру».

Мэнде беспомощно наблюдала, как Дуаньму Цуй уводит его.

Если сначала она просто разозлилась, то теперь почувствовала, как внутри образовался клубок пламени, рвущийся вверх, нестерпимой болью прожигающий внутренности. Руки её задрожали, ноги уже не держали, и она опустилась на сидение, опираясь на край стола. И не поднимая головы она знала, какими взглядами смотрят на неё окружающие.

Следовать за власть имущими, кланяться высокопоставленным людям и попирать тех, кто ниже, всегда было обыкновением терема Небесного благоухания.

И у неё отняли добычу, практически украли! Как теперь вернуть?

В голове Мэнде за мгновение пронеслось множество мыслей: «Раз так, я поднимусь и верну его, а потом как следует отхлестаю её по лицу, чтобы запомнила раз и навсегда».

Нет, нет, как можно так думать? Мэнде так не поступает.

Что за женщина Мэнде — ярче грёзы, прекраснее бабочки, сколько благородных молодых людей швыряются деньгами лишь ради её улыбки, румянца на её щеках? Понравится ей что-то — стоит слегка шевельнуть бровью, как все они станут состязаться, кто преподнесёт ей эту вещь. Стоит любому мужчине лишь раз увидеть лицо Мэнде, как её образ захватывает все его помыслы и желания. Какая причина ей добиваться кого-то, когда это другие всегда добивались её расположения?

В любой ситуации она ведёт себя безупречно и возвышенно, сдержанно и мягко. Это пчёлы всегда слетаются к цветам, кто слышал о цветах, гоняющихся за пчёлами?

Она — самый нежный распустившийся цветок терема Небесного благоухания, нет никакой причины, чтобы Чжань Чжао не очаровался ею.

Когда первоначальная ярость утихла, Мэнде невозмутимо взяла чашу с вином, которую только что наполнила для Дуаньму Цуй, и опрокинула её залпом.

— Младшая сестрица Дуаньму, — медленно подняла голову красавица, всё ещё теребя в руках пустую винную чашу.

Замедлив шаг, Дуаньму Цуй обернулась к ней.

— Раз тебе так нравится Чжань Чжао, и ты твёрдо намерена его увести, мне неловко его задерживать, — широко улыбнулась Мэнде. — Только ведь сегодняшней ночью это он пришёл ко мне, разве это не значит, что он выбрал меня?

Подразумевала она вот что: «ты можешь увести его силой, но сердце его останется здесь, и при возможности он вернётся сюда».

— Сестрице не стоит переживать, — улыбнулась Дуаньму Цуй, — я уверена, что он не вернётся.

— Не вернётся? — переспросила Мэнде, не то обращаясь к себе, не то нарочно поддевая Дуаньму Цуй. — Боюсь, младшая сестрица не знает, что Чжань Чжао уже во власти моего «мира грёз»? Сестрица Дуаньму, очень скоро и в его глазах, и в его сердце, и даже во снах останусь только я — достаточно лишь чтобы он сказал, что я ему нравлюсь...

Едва услышав про «мир грёз», Дуаньму Цуй мгновенно побледнела и сжала губы. Затем, не проронив ни слова, удалилась вместе с Чжань Чжао.

— Как тебе такое, — пробормотала Мэнде. — Стоит ему сказать «ты мне нравишься», как его душа окажется в моей власти. Дуаньму Цуй, раз тебе так нравится воровать чужое, посмотрим теперь, как ты его у меня отнимешь.

В дверях комнаты ноги Дуаньму Цуй вдруг подогнулись, она больше не могла поддерживать Чжань Чжао, и они оба практически ввалились внутрь.

Тело его как будто больше не слушалось, ведь разве он упал бы в обычном своём состоянии? Чжань Чжао горько усмехнулся: что за отравой напоила его эта Мэнде, что сначала он потерял способность шевелиться и говорить, а теперь и вовсе глаз раскрыть не может?

Он сосредоточился на звуках: к счастью, похоже, Дуаньму Цуй не пострадала, просто, посидев какое-то время в дверном проёме, медленно поднялась на ноги и заперла двери.

Опустив засов, она шёпотом окликнула Чжань Чжао и поднесла руку, чтобы проверить его дыхание.

Его стало смешно, но неожиданно ему на щеку упала горячая капля, и сердце его сжалось — Дуаньму Цуй плакала.

По размышлению по спине его невольно пробежал холодок: «Почему она плачет? Неужели даже моё дыхание уже не чувствуется?»

В тревоге он услышал, как Дуаньму Цуй зашептала:

— Чжань Чжао, что я тебе говорила в нашу первую встречу?

Что она говорила?

— Я ведь говорила тебе, в мире людей есть законы, у духов и чудовищ есть принципы. Управа Кайфэна ведает мирскими законами, Сихуалю ловит призраков и чудищ. Разбираться с духами и демонами — моя работа, зачем же ты опять влез не в своё дело?

А ведь правда, почему он полез не в своё дело? Едва увидев Мэнде, он понял, что она наверняка демоница — почему тогда не отступил сразу?

— Ты всегда такой — тебе непременно нужно сделать всё возможное и невозможное, и даже то, что превышает твои способности. Чжань Чжао, ты ведь простой смертный, у тебя всего одна жизнь, почему ты не дорожишь ею?

Дорожить жизнью? Пожалуй, он уже и сам забыл, сколько встретил опасностей и сколько раз за все эти годы рисковал жизнью ради Поднебесной, ради простого народа, ради неподкупного судьи, ради чести и справедливости.

— Ты слышишь меня, Чжань Чжао? Или уже потерялся в «мире грёз»?

Когда он не отозвался, сердце Дуаньму Цуй сковало льдом, силы будто покинули её. Она долго смотрела на Чжань Чжао, а потом медленно наклонилась и поцеловала его в лоб.

Что на Девяти Небесах, что в загробном царстве, что в мире смертных, ни бессмертные духи небесные, ни чудовищные демоны, оказавшись в мире грёз, никогда не возвращались.

------------------------------------------------

(1) На цветочных улицах или в ивовых переулках — иначе говоря, в квартале красных фонарей.