Кайфэн. Записки о необычайном

Среди деревенских «Слово об охотнике за змеями», написанное Лю Цзунъюанем(1) и вошедшее в «Собрание сочинений наставника Лю из Хэдуна», передавалось из уст в уста из поколения в поколение.

Он всю жизнь прожил в Юнчжоу и занимался ловлей змей. Совершенно безграмотный, тем не менее, кое-как мог процитировать первые несколько предложений из «Слова об охотнике за змеями».

«В окрестностях Юнчжоу водятся удивительные змеи, чёрные с белыми узорами. Где такая змея проползёт, травы и деревья засохнут и умрут, кого ужалит — тот неминуемо умрёт от яда. Однако если поймать её и высушить мясо, а затем изготовить пилюли, можно излечить проказу, судороги конечностей, опухоль горла, нарывы, удалить омертвевшие ткани и уничтожить паразитов, поселившихся в теле».

В сочинении наставника Лю из Хэдуна содержалось две важные детали об этих змеях.

Они невероятно ядовиты и могут быть прекрасным лекарством.

И прежде, во времена династии Тан, и сейчас, во времена династии Сун, многие жители Юнчжоу зарабатывали охотой на змей.

С особой осторожностью избегая ядовитых клыков, они честь по чести следовали написанному Ли Цзунъюанем «поймать её и высушить мясо», а затем готовым лекарством либо уплачивали налог властям, либо торговали на рынке, обменивая на несколько жалких монет, жили по-прежнему донельзя бедно и ужасно страдали.

Только он, оставшись один-одинёшенек, занимаясь унаследованным от предков делом охоты на змей, обрёл красавицу-жену, затем построил дом, приобрёл поле и с тех пор не знал недостатка в вине и мясе, узорчатых и тонких тканях, повозках и лошадях.

Из жалкого охотника за змеями он мигом превратился в зажиточного семьянина Юнчжоу.

Был ли у него какой-то способ разбогатеть? Никакого, за исключением сообразительности.

Например, сейчас он, сощурившись, оценивал змею в бамбуковой корзине.

Ах, нет, оценивал он не змею, а деньги, которые скоро польются в его карман.

Улыбнувшись, он поднял крышку, примерившись, схватил змею двумя пальцами в семи цунях(2) от головы и вытащил из корзины.

Словно понимая, что близок её смертный час, змея принялась извиваться, с шипением выпуская тонкий язык.

Сохраняя спокойствие, он взял лежащие на столе ножницы с блестящими заточенными лезвиями и отсёк змее голову, вместе с ней избавляясь и от ядовитых клыков, способных лишить жизни.

Змеиная голова, по форме напоминающая треугольник, укатилась далеко, так и оставшись с открытыми глазами.

Лишившись головы, но ещё не утратив чувств, тело змеи бурно содрогалось. Он без суеты взял её за хвост, прижал его ногой, затем схватил за шею, вытянув змеиное тело как струну, сделал ножницами маленький разрез, поддел кончиком ножа и провёл вдоль.

Теплая кровь брызнула ему на щёку, однако он лишь подумал: «Какая прекрасная кожа!»

Чёрная и блестящая, с чётким белым узором — лучше не бывает, чтобы обтянуть рукоять меча.

Тело змеи всё ещё извивалось, и он осторожно отложил ножницы, подцепил кожу у шеи, раздвинул руки — и с тихим рвущимся звуком она отошла от тела. Правой рукой он стянул змеиную кожу, а в левой осталась розовая свежая плоть, блестящая на свету — только капли крови выступали на поверхности словно бисеринки пота.

Он торжественно опустил снятую кожу на лакированный поднос, затем взялся за хребет, потянул правой рукой вверх, левой вниз, приложил силу — и кости отделились от мяса.

Кости змеи, как и тигра, тоже редкое лекарственное сырьё.

Это ещё не всё.

Не следует забывать про внутренности — он погрузил пальцы в горячее нутро змеи, пошарил там и вырвал налитой жёлчный пузырь.

Крохотный, овальный и тёмно-зелёный, в его глазах он казался более гладким, блестящим и драгоценным, чем любой жадеит.

Теперь-то конец?

Нет-нет-нет, ещё не дошли до главного.

Он готовил прекрасную похлёбку.

Сначала следует вскипятить чистую воду и ошпарить мясо почти до готовности, но ни в коем случае нельзя переварить — чёрствых людей-то все ненавидят, ну а чёрствое змеиное мясо теряет свою гладкость. Затем влить в горшок для варки лёгкий бульон из шёлковой курицы, не слишком густой — это ведь змеиная похлёбка, курица не должна перебить вкус.

Когда бульон закипит, осторожно опустить в него змеиное мясо, добавить стрелку и перья лука, порезанный пластинками имбирь, мандариновую цедру, сушёный лонган, шаосинское рисовое вино и варить на медленном огне. Через половину большого часа извлечь мясо и разорвать на тонкие волокна — но только руками, ножом резать нельзя, потому что холодное железо может испортить вкус змеиной похлёбки.

Затем достать сковороду, нагреть, растопить в ней немного масла и жира, положить мясные волокна змеи, запечённой утки, курицы, тонко порезанные зимние ростки бамбука, собранные зимой грибы сянгу, копчёный окорок, влить половник рисового вина, добавить соль, порошок из кислых слив, маринованный рыбный фарш, сироп из тростникового сахара, молотый перец. Когда закипит, использовать для загустения крахмал из водяного ореха и размешать. Каждую миску заполнить на семь частей, влить половник куриного бульона, посыпать измельчёнными листьями лимона, кинзы, растёртыми в порошок белой хризантемой и османтусом, а затем добавить ещё половник бульона.

Только теперь всё готово и заслуживает называться совершенным.

Первую тарелку он оставлял себе, остальные подавал на стол, посетители толпились, сражаясь за первенство, как говорится, монахов много, каши мало — но почему?

Очень просто — блюдо получал тот, кто больше всего заплатит.

Сколько денег можно отдать за тарелку змеиной похлёбки?

Благодаря змеиным коже, костям, жёлчному пузырю и похлёбке он богател, не сходя с места, и мог не беспокоиться о пище и одежде.

Другой, накопив достаточно, засунул бы руки в рукава и отошёл от дел, он же, пусть и стал весьма зажиточным человеком, каждый день по-прежнему в одиночестве отправлялся в горы охотиться на змей.

Как-то раз ему особенно благоволила удача — обычно удавалось поймать двух-трёх, а тут получилось целых шесть. Удовлетворённо спускаясь с горы, на полпути он встретил дряхлого старца.

Прислонившись к валуну, старик ещё издалека холодно уставился на него, отчего ему стало не по себе, и он поспешил пройти мимо.

— Столько змеиных жизней загубил, — мрачно произнёс старец ему в спину, — не боишься навлечь беду на своё потомство?

Он в ужасе оглянулся, но увидел лишь молчаливый камень — куда только подевался незнакомец?

Дрожа от страха, он спустился с горы, всю дорогу не находя себе места от тревоги. До дома было ещё далеко, когда ему навстречу выбежал ликующий слуга.

— Хозяин, поздравляю! — заискивающе улыбался тот. — Ваша жена понесла.

Понесла?

И тут он вспомнил, что последние несколько дней жена жаловалась ему на плохое самочувствие и говорила, что надо бы позвать лекаря.

Но оказывается, она беременна.

Он глупо рассмеялся и наконец велел слуге бросить полную змей бамбуковую корзину в горах.

Всё же нужно накапливать благодеяния, что зачтутся на том свете.

Несколько месяцев спустя его жена родила чудесного мальчика. Когда младенцу исполнился месяц и все родственники и друзья пришли поздравить семью, он, стоял в дверях, встречая и провожая гостей, и светился от счастья.

Неожиданно он заметил среди поздравляющих дряхлого старца — тот, не сходя с места, холодно усмехнулся ему и произнёс одну фразу.

Каждое слово прозвучало словно раскат грома.

— Столько змеиных жизней загубил, не боишься навлечь беду на своё потомство?

Он с громким криком повалился назад, и стоявший рядом слуга поспешил поддержать его. Он потёр глаза — вокруг радостно шумели гости, а куда подевался старик?

С тех пор от тревоги и подозрений ему стало мерещиться всякое, не спалось по ночам.

Он полагал, что змеи, возможно, уже нацелились на его единственного сына.

Бесчисленное множество раз ему снилось в кошмарах, как змея широко разевала пасть и медленно заглатывала его ребёнка, так что брюхо её вспучивалось, и в нём явно угадывались очертания малыша — можно было даже различить, где рот и нос, а где ручки и ножки.

С налитыми кровью глазами и утробным рычанием он хватал нож и рубил змею на куски, однако спасти ему удавалось лишь труп младенца, изъеденный змеиной телесной жидкостью, липкий, с расплывшимися чертами лица.

Просыпаясь посреди ночи, весь взмокший от пота, он поворачивал голову и заглядывал в кроватку — младенец мирно спал, дыхание его было ровным.

Он твёрдо решил во что бы то ни стало защитить своего единственного отпрыска.

Сегодня он ездил собирать долги и вернулся домой уже ночью, тихонько открыл дверь — и вдруг вся кровь прилила к голове.

Он увидел, как змея, извиваясь, проползла по ножке кровати и вот-вот проникнет за полог.

Поистине милосердны Небеса, что позволили поймать её!

Стрелой метнувшись вперёд, он крепко схватил змею в семи цунях от головы и собрался было разбудить жену, но, прислушавшись к её размеренному дыханию, отказался от этой мысли.

Оценив змею, он вдруг подумал, что не ел змеиной похлёбки с тех пор, как его супруга забеременела.

Едва эта мысль пришла ему в голову, как его обуяло желание отведать этого кушанья, словно бесчисленные ручки скрутили его внутренности, бесчисленные ротики заговорили разом — и в этом тихом бормотании слышалось только «хочу-хочу-хочу».

Тут уж он не сдержался и, сжимая змею, направился прямо на кухню.

Все инструменты, используемые им для умерщвления змей, лежали на месте, слегка запылившиеся, но его это не заботило. Он щёлкнул ножницами, и змеиная голова покатилась в сторону, таращась мёртвыми глазами.

Некогда было как следует подготовить приправы, так что он поспешно влил несколько черпаков воды в котелок, разжёг огонь, снова вернулся к разделочной доске, схватил кухонный нож, даже не отделив кожу и кости от мяса, высоко замахнулся и принялся свирепо рубить змеиное тело на куски. Временами от яростных ударов нож намертво застревал в доске, и приходилось прилагать много усилий, чтобы вытащить его.

Он бросил нарезанную змею в закипевшую воду и, когда запах готовящегося мяса наполнил кухню, жадно вдохнул аромат, которым давно не наслаждался.

Куски змеи в котле то всплывали, то погружались, а он караулил рядом, ожидая и поглядывая с зачарованным видом, пока в дверях не раздался крик ужаса.

Повернувшись, он увидел, что его супруга, в одном исподнем, осела в дверном проёме и, вытянув руку, указывает на него дрожащим пальцем.

Ему показалось это нелепым — ведь он всего лишь готовил змеиную похлёбку.

Испуганный вопль его жены разбудил домашних, и прислуга, торопливо набросив одежду, сбежалась на шум. Он озадаченно смотрел, как они толпятся в дверях, как в страхе кричат служанки и бледнеют слуги. Громкий шум привлёк соседей, собралось ещё больше народу, и наконец прибыли приказные.

Опустив голову, он взглянул в котёл — и мгновенно обмяк.

То белоснежное явно было пальчиком его сына.

Раскрыв рот, он поднял ногу и задел что-то круглое.

Это голова малыша покатилась прямо к его жене. Та открыла рот, но не смогла вымолвить ни звука и потеряла сознание.

Его приговорили к обезглавливанию, казнь должна состояться после осенней жатвы.

Когда первый осенний ветер зашелестел опавшей листвой у дорог, дело передали в вышестоящую инстанцию — управу Кайфэна.

Поставив локти на стол и подперев щёки руками, Дуаньму Цуй в нетерпении наблюдала, как хозяин лапшичной хлопочет перед бурлящим котлом.

В кипящую воду он бросил клёцки, посыпал солью, быстро ошпарил пару листьев капусты, а затем накрошил зелёный лук.

Вскоре перед Дуаньму Цуй стояла большая миска супа с клёцками, на поверхности которого кружились два листа зеленой капусты.

Только что приготовленный суп, обжигающе горячий, есть было невозможно, и Дуаньму Цуй осторожно дула на бульон, глотая слюнки. Небо видит, последние несколько дней она ела только похлёбку И Я да изысканные кушанья У Тайгуна, и её воротило уже от одного их запаха.

Не вся еда — отварной рис, который можно есть три дня подряд.

Как говорится, путь человечества — грубые злаки.

Насилу дождавшись, пока блюдо немного остынет, Дуаньму Цуй обеими руками поднесла миску к губам и приготовилась сделать большой глоток бульона...

— Говорят, господин Бао собирается повторно рассмотреть детоубийство в Юнчжоу.

— Ох, ты тоже знаешь об этом деле?

— Само собой, где ещё услышишь про такого бесчеловечного отца, что заживо сварил родную плоть и кровь.

— И не говори. Слышал, когда его обнаружили, он обгладывал голову малыша — ну не безумие ли?

— Есть и свидетели, и доказательства, почему же господин Бао решил пересмотреть дело?

— Думаю, скорее всего, ему во сне явились духи и дали наказ...

Беседа выше подтверждает следующее:

Во-первых, народ способен с неисчерпаемой силой раздувать слухи.

Во-вторых, фантазия народа не знает границ.

Дуаньму Цуй уже хлебнула бульон, но ещё не проглотила и, услышав, как посетители за соседним столиком торжественно и серьёзно излагают свои мысли, не удержалась от смешка. Вот только чрезмерная радость влечёт за собой печаль — она поперхнулась и покраснела до корней волос.

Соседи недовольно смерили её взглядом, а затем вернулись к разговору.

— Слышал, завтра начнут слушание дела, а простым людям можно будет присутствовать?

— Конечно, когда в управе Кайфэна повторно рассматривают дела приговорённых к смерти, всех пускают послушать.

— Ох, тогда я непременно приду посмотреть на мерзкую рожу душегуба...

Затем они договорились, в какое время и где встретятся завтра, и, будучи одной профессии, перешли к обсуждению осенних посевов, предположениям, что будущей весной ждёт богатый урожай — отсюда можно заключить, что оба они, по всей видимости, земледельцы.

Кроме того, мы можем извлечь ещё один вывод: раз даже в условиях того времени, когда способы распространения информации оставляли желать лучшего, дело о детоубийстве получило столь широкую огласку, его можно назвать одним из крупнейших преступлений ранней Сун.

Само собой, Дуаньму Цуй уже слышала о нём.

Более того, она не только слышала об этом деле, но и посылала подчинённых Сихуалю тщательно расследовать его. Разумеется, искали они не мотивы преступления, а следы вмешательства духов и чудищ.

Таковых обнаружено не было.

А поскольку духи и чудища не были замешаны и подозреваемого поймали на месте преступления, никакой надобности в пересмотре дела и нет.

Если так, зачем же управа Кайфэна влезла в эту мутную воду?

Похлёбывая суп, Дуаньму Цуй нахмурила брови в раздумьях. Не прошло и четверти времени, за которое сгорает палочка благовоний, как она приняла решение.

Раз уж слушание завтра, и у неё как раз есть свободное время, почему бы не присоединиться к развлечению и не восхититься блестящим и достойным разбирательством неподкупного судьи.

На следующий день Дуаньму Цуй специально встала пораньше и в приподнятом настроении поспешила к управе Кайфэна.

Увы, ей не удалось даже дотронуться до ворот.

Люди самых разных слоёв и занятий толпились у ворот управы Кайфэна так плотно, что и воде не просочиться. Длинная очередь, ах, нет, огромная толпа тянулась аж до другой улицы. Дуаньму Цуй была уверена, что пару раз видела, как приказный, держась за гребень стены, пытался вразумить людей и навести порядок.

Ошеломлённая, она сердито прошлась вдоль столпотворения и уже собралась уходить, но едва развернувшись, вдруг заметила одного человека.

Точнее говоря, то был дряхлый старец, который, с достоинством опираясь на посох, ломился в самую гущу, расталкивая людей и покраснев от натуги, чем очень привлекал внимание.

Понаблюдав за стариком, Дуаньму Цуй приблизилась к нему и похлопала по плечу.

— Нельзя ли вас на пару слов, почтенный?

Оцепенев, старец посмотрел на Дуаньму Цуй с настороженностью на лице.

— Я ведь не знаком с барышней.

— Кто же знаком с рождения? — расплылась в улыбке Дуаньму Цуй. — Неужто вы, когда ещё были во чреве матери, ах, точнее, когда ещё не вылупились из яйца, уже знали своих родителей или братьев и сестёр?

Старик резко переменился в лице.

— Идёмте, поговорим. — Улыбка девушки оставалась дружелюбной. — Я знаю тут рядом одну лапшичную, где неплохо готовят суп с клёцками, давайте угощу?

Вообще-то в той лапшичной только суп с клёцками и продавали.

Дуаньму Цуй ела с удовольствием, старец же сидел как на иголках.

— Ешьте, — не забывала напоминать ему Дуаньму Цуй, прихлёбывая бульон. — Если кажется, что слишком пресно, попросите хозяина добавить немного рисового уксуса.

— О чём же барышня хотела поговорить со мной? — наконец не выдержал старик.

— А, вы об этом? — девушка словно совершенно забыла об этом и только сейчас вспомнила. Оглядевшись по сторонам, она, не двигаясь с места, наклонилась ближе к старику и, понизив голос, загадочно проговорила: — Думаю, умения ваши неплохи, ещё несколько дней усердного совершенствования — и вы добьётесь успеха. Так почему же вы не занимаетесь этим в глухих горах, а прибежали в столь шумное место?

Старец раскрыл рот, но не вымолвил ни слова.

— Я могла бы лишить тебя способностей и вернуть в первоначальную форму, — сказала Дуаньму Цуй так, словно это было для неё столь же естественно, как поесть. — Но в детстве матушка учила меня, что следует сажать больше цветов и меньше колючек. Видя, что ничего плохого ты не делаешь и способен следовать правильному пути, я не стану создавать тебе трудности.

Старец вздохнул с облегчением.

— Однако что люди, что демоны должны знать своё место, — продолжала Дуаньму Цуй. — Наверху — обитель бессмертных, внизу — логово духов и чудищ, — указала она сначала на небо, потом на землю, а потом вздохнула. — Что касается тебе подобных, вам должно находиться в горных лесах Хэцзэ и не следует соваться в мир людей.

— Ничтожный и не посмел бы самовольно проникнуть в мир людей, но подозреваемого в деле о детоубийстве в Юнчжоу обвинили несправедливо, я не мог вынести, чтобы человека лишили жизни, потому последовал за ним.

— Опять дело о детоубийстве в Юнчжоу? — слегка удивилась Дуаньму Цуй. — Но в нём не замешаны духи и чудища. Если приговорённого обвинили несправедливо, господин Бао в этом разберётся, зачем тебе к нему?

— Духи и чудища здесь ни при чём, что правда то правда, однако причина необычная и трудно различимая, человеческими силами её не выявить. — Старец вдруг поднялся на ноги и отвесил глубокий глубокий поклон. — Ничтожный давно стал на путь совершенствования и прекрасно понимает, что нельзя из-за личной вражды губить людей. Прошу барышню посодействовать, позволить мне немного задержаться в мире людей, чтобы посетить господина Бао и доказать невиновность этого человека.

На самом деле, учитывая дружбу Дуаньму Цуй с управой Кайфэна, можно было бы уверенно провести старика прямо через главные ворота, совершенно необязательно в тёмной одежде перелезать через стену.

Во всём следует винить упрямство старца, который стоял на своём и раз за разом вежливо отказывался от помощи Дуаньму Цуй.

«Твои жалкие мыслишки от меня не укроются,» — презрительно фыркнула девушка.

На словах он утверждал, что не желает беспокоить её, но на деле разве не хотел единолично присвоить заслуги? Если старец спасёт невиновного человека, его добродетели будут неизмеримы, если же он воспользуется помощью Дуаньму Цуй, то и заслугами придётся поделиться.

«В спасении жизни ещё ищет выгоду для себя», — мысленно покачала головой девушка. Похоже, его путь совершенствования будет долгим и тяжёлым, нечего и говорить о поисках истины, восходя на небеса и спускаясь под землю — даже оглядываясь по сторонам, ему будет трудно добиться желаемого.

— Барышня, — в третий раз попытался отговорить Дуаньму Цуй старец, видя, что она встала у стены и оправила платье, готовая двинуться вперёд — вернее, готовая лезть вверх. — Ничтожный справится своими силами, барышне незачем утруждаться.

— Кто сказал, что я собираюсь тебе помогать? — покосилась на него девушка. — Ты идёшь к господину Бао, а я иду к Чжань Чжао, каждый сам по себе и не вмешивается в чужие дела.

Старец, хоть и не оставил подозрений, не стал больше просить, прильнул грудью и животом к стене и стремительно пополз по ней, словно змея.

Пустые слова, он ведь и был змеёй.

Ошарашенно глядя на него, Дуаньму Цуй недовольно подумала: «Что такого удивительного в заклятиях? Я и без капли колдовства, одними собственными силами сумею забраться».

Сказала — надо действовать, и действительно, отринув свою способность делать тело лёгким, она достала железные когти и принялась карабкаться наверх. Видно, обычно она пренебрегала тренировками — преодолев небольшое расстояние, долго переводила дух, пока наконец Чжань Чжао не потерял терпение.

— Дуаньму Цуй, — позвал он, задрав голову, — если хочешь повидать меня, так заходи через чёрный ход, к чему такая загадочность?

Вздрогнув, она посмотрела вниз.

— Ты... всё видел? Когда ты подошёл?

— Я видел всё, что должен был видеть, — вздохнул Чжань Чжао. — Слезай, иначе, судя по количеству передышек, ты и к полуночи не доберёшься до верха.

— Кто сказал? — возмутилась Дуаньму Цуй. — Мне просто захотелось перелезть через стену, полагаясь только на свои силы, чуть передохну и справлюсь.

У Чжань Чжао заболела голова.

— Значит, ты решила... карабкаться по стене подобным образом, только чтобы поговорить со мной?

— А мне нравится так с тобой разговаривать, — разозлилась девушка. — К тому же, здесь наверху довольно прохладно.

Едва она договорила, как Чжань Чжао приподнял подол, не разбегаясь, подпрыгнул и, не успела Дуаньму Цуй опомниться, спустил её вниз.

Оказавшись на земле, она почувствовала, как ноги подогнулись, и поспешно вцепилась в Чжань Чжао слегка дрожащими руками.

— Руки и ноги ослабли? — Пряча улыбку, он довёл девушку до угла стены и помог ей присесть. — Хоть наверху и свежо, но ждать не так удобно.

Дуаньму Цуй свирепо сверлила его взглядом.

— Я просто хотела перебраться своими силами, не используя заклятья...

— Хорошо-хорошо. — Не зная, плакать ему или смеяться, Чжань Чжао снова посмотрел на карниз стены. — Что за старик только что перелез? Какая-то причудливая у него техника.

— Ты знаешь, что кто-то перелез ограду, и стоишь здесь, не торопишься защищать господина Бао? — негромко пробормотала Дуаньму Цуй, разминая ноющие голени.

— Я слышал вашу беседу. Разумеется, ты не привела бы дурного человека, способного навредить господину судье, — улыбнулся он.

— Чжань Чжао, — посмотрела на него девушка, — почему господин Бао захотел повторно рассмотреть дело о детоубийстве в Юнчжоу?

Гвардеец уже догадался, что наверняка она пришла из-за юнчжоуского дела, и потому ничуть не удивился.

— Когда о деле доложили в управу Кайфэна, господин судья с господином Гунсунем сразу уделили ему пристальное внимание. Господин Бао всё вздыхал, что даже жестокий тигр не съест своего дитёныша, а, по словам соседей, подозреваемый не был жестоким или злым, и уму непостижимо, чтобы он совершил подобное. Это одна из причин.

— А другая? — продолжила расспросы Дуаньму Цуй.

— Господин Гунсунь написал уездному начальнику Юнчжоу с просьбой более подробно рассказать об этом деле, и кое-какие детали в его ответе вызвали у господина судьи сомнения. Говорят, подозреваемый, с тех пор как его бросили в тюрьму, ни разу не открыл рта, не вымолвил ни слова в своё оправдание. Он неграмотный, поэтому и написать о несправедливости не может, только в глазах у него стоит такая невыразимая горечь, что сердце кровью обливается.

— А сегодня на заседании были какие-то подвижки?

— Какие могут быть подвижки? — горько усмехнулся Чжань Чжао. — Он не говорит, писать не умеет, пусть даже господин судья и намерен пересмотреть дело, какая сила сможет изменить ход событий?

Огонёк лампы мал, словно фасолинка.

Бао Чжэн с Гунсунь Цэ всё ещё пытались разрешить дело о детоубийстве в Юнчжоу.

Теперь, ведя заседание в зале суда, Бао Чжэн стукнул прессом для бумаги по столу.

— Признаёшь ли ты свою вину?

Мужчина, стоя на коленях, не шевелился, по щекам его уже давно текли слёзы.

— На взгляд учёного, — вздохнул Гунсунь Цэ, припоминая увиденное днём, — этот человек испытывает душевные страдания, однако, судя по его выражению лица, похоже, его совсем не волнует, оправдают его или признают виновным.

— Что вы имеете в виду?

— Господин судья, хотя он не может говорить, но ничто не мешает ему двигаться. Если бы действительно желал добиться справедливости, то, когда вы спросили его, признаёт ли он вину, подозреваемый должен был покачать головой в знак отрицания или же кивнуть в знак согласия. Однако же он застыл как деревянный истукан и только льёт слёзы, воздев глаза к небесам...

— Слова господина Гунсуня звучат разумно, — кивнул Бао Чжэн. — За его поведением должна скрываться огромная тайна. Но если он не отвечает, как же мы отведём от него несправедливое обвинение... Господин Гунсунь, есть ли у вас предложение... Господин Гунсунь?

Когда Гунсунь Цэ не откликнулся и во второй раз, Бао Чжэн в некотором изумлении поднял на него взгляд.

Тот, с округлившимися в ужасе глазами, стуча зубами и пошатываясь, дрожащей рукой указал на плотно закрытые створки дверей.

Бао Чжэн посмотрел в ту сторону и задохнулся от потрясения.

Нечто протискивалось сквозь щель меж сомкнутых створок. Поначалу тонкое, словно лист бумаги, просунувшись полностью, оно покачалось на месте — и оказалось, это лёгкий и гибкий бумажный человечек. Нахмурившись, Бао Чжэн собрался было сделать выговор за неуместное озорство, как вдруг увидел, что человечек покружился и постепенно обрёл объём и форму — на плоском лице проступили уши, глаза и нос, затем развернулись все пальцы на руках, ноги опустились на пол, и перед ним предстал дряхлый старец.

— Простолюдин Шэ Гундань...

— Монстр! — неожиданно крикнул господин Гунсунь, чьи нервы явно натянулись до предела, схватил со стола тушечницу и швырнул в старика.

Здесь полагается похлопать в ладоши, отдавая должное смелости Гунсунь Цэ. Напомним, что в истории про шестипалую господин Гунсунь не успел вымолвить ни слова и немедленно потерял сознание.

Никто не бывает храбрым от рождения — разве Чжань Чжао не покрылся холодным потом, впервые посетив тростниковую хижину Дуаньму Цуй? С того дня, как лишился чувств, и до нынешнего смелого противостояния врагу Гунсунь Цэ изменился не без влияния Дуаньму Цуй.

Пройдёт ещё время, и однажды Гунсунь Цэ не переменится в лице, даже если перед ним будут плясать демоны.

Но опустим, что будет после.

Поговорим лучше о брошенной тушечнице, которая разбила на осколки стоявшую на полке вазу, но совсем не задела старика. Не будем критиковать меткость Гунсунь Цэ.

Напуганный яростным криком старец вздрогнул и растерялся.

— Ты только что назвался Шэ Гунданем? — шагнув вперёд, сурово и с достоинством спросил Бао Чжэн.

Шэ Гундань отвесил ему глубокий поклон.

— Простолюдин пришёл сюда из-за дела о детоубийстве в Юнчжоу.

— Хочешь сказать, жена этого человека на самом деле не произвела на свет дитя? — изумился Чжань Чжао.

— Тоже нельзя сказать. — Дуаньму Цуй шагнула за ворота управы, попутно улыбнувшись караульному на дежурстве. — Этот человек убил множество змей, да ещё и любил угощаться змеиной похлёбкой, и с течением времени ненависть этих змей накапливалась в его теле, билась в отчаянии, в поисках выхода, и когда он приятно проводил время со своей женой... м-м-м... понимаешь?

Чжань Чжао на миг впал в ступор, но тут же сообразил, и его уши слегка покраснели.

— Угу... понял.

— Так вот, змеиная ненависть проникла в тело его жены и слилась с плодом воедино. Пока не прошло сто дней, то, что родила эта женщина, нельзя было бы назвать настоящим младенцем...

— Можно ли считать это делами духов? — они поднялись по лестнице и свернули в галерею.

— Нет, духи здесь не замешаны. Если непременно нужно дать какое-то определение, можно лишь сказать, что это справедливое возмездие.

— Справедливое возмездие?

— Как бы объяснить? — Дуаньму Цуй призадумалась. — Чжань Чжао, ты слышал, как люди говорят: если много сыновей и дочерей, то много и врагов; если нет ни сыновей, ни дочерей — сидишь в цветке лотоса. А ещё говорят, дети — неоплаченные долги родителей, и появляются на свет требовать уплату?

— Слышал.

— Подсудимый убил бесчисленное множество змей и должен расплатиться кровью, накопленная змеиная ненависть сплелась с зародышем, сформировав ребёнка — можно сказать, чтобы взыскать долги. Но изменение формы и перевоплощение души происходит не за короткий миг. Пока не миновало сто дней с рождения, не впиталось достаточно мирской человечности, и прежние привычки ещё не переменились. Поэтому, когда этот человек вернулся домой поздно ночью, он мог увидеть, как младенец ползает, превратившись в змею.

Чжань Чжао с трудом мог поверить в подобное.

— Не только змеи, все, кто в прошлой жизни был животным, а в нынешней родился человеком, до истечения ста дней сохраняют черты животных, просто мало кто перевоплощается в прежнюю форму. В любом случае, когда перед перерождением пьёшь суп забвения богини Мэнпо, разве прямо в тот же миг теряешь воспоминания о былой жизни? Все ещё помнят какие-то крохи, поэтому, едва появившись на свет, младенцы только плачут и не могут говорить, а к моменту, когда же обучаются речи, забывают почти всё прошлое.

— Ты имеешь в виду, пока не прошло сто дней, младенец мог быть и человеком, и змеёй, поэтому когда той ночью подсудимый убил змею, а не ребёнка, — начал понимать Чжань Чжао. — Но по истечении срока младенец больше не смог бы обращаться и остался человеком?

Звучало не очень складно, Чжань Чжао с трудом подбирал слова.

— Можно сказать и так, — с досадой вздохнула Дуаньму Цуй. — Итак, в ту ночь он увидел и убил змею. И только после смерти змеиный дух ослаб и рассеялся, осталась лишь человеческая плоть. В глазах же остальных, разумеется, он убил и сварил родного сына.

— Как же господину судье вынести приговор по такому делу? — с горечью усмехнулся Чжань Чжао. — Если то была змея, так через сто дней она бы окончательно превратилась в человека; если то был человек, так он ползал в змеином облике. Так кого же убил этот мужчина — змею или человека?

За беседой они дошли до дверей кабинета Бао Чжэна.

— Зависит от того, какую точку зрения примет господин Бао, — обворожительно улыбнулась девушка и постучала в двери.

Нашумевшее дело о детоубийстве в Юнчжоу наконец прояснилось.

Как и сказала Дуаньму Цуй, в нём не были замешаны духи и чудища, то было воздаяние за содеянное.

Не сложись так, что он случайно вернулся домой ночью, всё протекало бы незаметно — состояние, которое он накопил тяжким трудом в первой половине жизни, во второй половине промотал бы «змеёныш», родившийся взыскать долги.

Змея, ставшая человеческим зародышем, не смогла за короткое время изменить своей природе, обращалась в прежнюю форму и ползала повсюду, потому, наткнувшись на неё, он схватил её, изрубил и сварил похлёбку.

Змею он убил, или же человека?

— Той ночью он увидел змею и убил — тоже змею, — тяжело вздохнул Бао Чжэн. — Если бы увидел, что это его сын ползает и балуется, разве пришло бы ему в голову зарубить и сварить дитя?

Хотя философ не говорил о чудесном, о физической силе, о смутах и о духах(3), но в этом деле оказалось замешано колдовство.

Над залом суда, где завершилось удивительное разбирательство, зрители шумели и спорили.

Однако подсудимый ничуть не обрадовался, в оцепенении позволил снять с себя деревянные колодки, будто и преступление совершил кто-то другой, и оправдали тоже кого-то другого.

Господин Бао приказал Чжан Луну и Чжао Ху дать мужчине немного серебра и проводить за пределы Кайфэна.

Всю дорогу он не вымолвил ни слова, поклонился приказным и молча пошёл дальше, как вдруг наткнулся на кое-кого.

Дуаньму Цуй.

— Я просто хочу знать, почему с тех пор ты не раскрываешь рта.

Избегая взгляда девушки, он обошёл её и хотел было продолжить путь.

— Не скажешь, я и так узнаю, — улыбнулась Дуаньму Цуй, вдруг вытянула правую руку и тут же словно выдернула что-то из пустоты. Из зарослей взлетела, поднятая неведомой силой, испуганная мышь и повисла в воздухе с беспомощным писком.

Мужчина неожиданно повернул голову, выбросил змеиный язык длиной чжан и два чи, обернул вокруг мыши и втянул обратно, а затем принялся жевать её прямо так, заживо, вместе со шкурой, и по его губам потекла вонючая багровая кровь.

Он больше не сможет говорить.

Избежав казни в управе Кайфэна и расправы по человеческим законам, он не укрылся от возмездия удивительных змей.

------------------------------------------------

(1) Лю Цзунъюань — литератор и философ времён династии Тан. Имел высшую ученую степень цзиньши. Состоял на государственной службе по ведомству ритуалов. После поражения реформистов был смещен и сослан на юг, где стал военным управителем в округе Юнчжоу.

(2) В семи цунях от головы змеи — примерно здесь (зависит от размера змеи) расположено сердце.

(3) Философ не говорил о чудесном, о физической силе, о смутах и о духах — «Суждения и беседы Конфуция», глава VII.