Кайфэн. Записки о необычайном

От деревянного мостика до тростниковой хижины Дуаньму — семь шагов. От тростниковой хижины Дуаньму до деревянного мостика — тоже семь шагов.

Ван Чжао ходил между ними туда-сюда, изредка останавливаясь и поглядывая на пустой дом, и тяжело вздыхал.

Он ждал здесь уже три дня.

Три дня назад Чжан Лун и Чжао Ху нашли не вернувшегося с ночи Чжань Чжао в лавке «Цзиньсю».

Точнее, не Чжань Чжао, а красную человекообразную куколку.

Именно, куколку.

Тело человека, обёрнутое в ткань насыщенно красного цвета, казалось едва тёплым, под материей ощущалась человеческая кожа, а если прислушаться, можно было различить слабое дыхание.

Рядом валялись меч Цзюйцюэ и запал. По всему выходило, что внутри — Чжань Чжао.

Вот только как вызволить гвардейца Чжаня?

Ткань словно слиплась с кожей, и неясно, как её снять. При попытке разрезать ножом, как ни старайся, даже от самого лёгкого нажима тут же выступает кровь.

Ничего не поделать, пришлось доложить господину Бао.

Представлялось, что Бао Чжэн будет потрясён, однако он, вопреки всем ожиданиям, сохранял спокойствие.

— Ступайте в Сихуалю и позовите Дуаньму Цуй.

Ван Чжао немедленно вызвался, но не успел пройти и пары шагов, как Бао Чжэн снова окликнул его:

— Если её не будет дома, просто жди рядом. Помни, ни в коем случае не заходи внутрь.

Вечером пришёл Ма Хань и принёс Ван Чжао выпить и поесть, а на вопрос о состоянии гвардейца Чжаня, удручённо покачал головой, и глаза его покраснели.

— Под какое чёрное колдовство попал господин Чжань? — переживал Ван Чжао. — Надеюсь, как и сказал господин Бао, в Сихуалю найдут способ спасти его.

С наступлением ночи Ма Хань вернулся домой, Ван Чжао снова принялся ходить туда-сюда, а когда устал, присел у мостика.

Именно в этот момент появилась Дуаньму Цуй.

Только что Ван Чжао, страдальчески нахмурив брови, рассеянно смотрел на бегущий под мостом ручей, как она вдруг выскочила из воды.

За спиной Дуаньму Цуй висел котелок, в одной руке она держала лопатку для сковороды, в другой — кухонный нож, а с головы её свисали водоросли.

— А по воде гораздо быстрее... — пробормотала она.

— Кто... кто... кто здесь? — дрожащим голосом выдавил Ван Чжао, а ещё сильнее тряслись его ноги.

— Это я должна тебя спрашивать, нет? — закатила глаза девушка. — Зачем стоишь у дверей моего дома?

— Вы — Д-д-дуаньму Цуй?

— Да, я — Д-д-дуаньму Цуй, — развеселившись, ответила она.

— Барышня Дуаньму, вы должны спасти господина Чжаня, — едва не заливаясь слезами, бухнулся на колени Ван Чжао.

Тут Дуаньму Цуй остолбенела.

— Вот как, — вздохнула она, выслушав краткий пересказ Ван Чжао. — Ты возвращайся, а я умоюсь, причешусь и приду осмотреть его.

— Вы ещё собираетесь умываться и причёсываться? — Ван Чжао чуть не выругался.

Потому и говорят, что женщины никогда не различают степень важности и срочности, и нельзя давать им заниматься серьёзными вещами.

Глядя, как Дуаньму Цуй беззаботно шагает по двору, словно ничто её не касается, Ван Чжао негодовал про себя.

Девушка быстро переоделась в чистое платье и вышла, держа в руках ещё одно.

«Куда столько слоёв, тебя ведь не на празднество фонарей пригласили», — мысленно закатил глаза Ван Чжао.

— А ты, — велела ему Дуаньму Цуй, — возьмёшь котёл, нож и лопатку, которые я принесла.

— Зачем? — не удержался он.

— Потому что Чжань Чжао потребуется подкрепиться, — совершенно серьёзно ответила девушка.

«Не думай, что раз господин Бао честный и неподкупный, в управе Кайфэна ничего нет! У нас есть котёл, даже два!» — хотел возопить Ван Чжао.

Но почему-то не осмелился.

Пусть Дуаньму Цуй и была морально готова, увидев Чжань Чжао, всё равно судорожно вздохнула.

— Чжань Чжао, — бормотала она, — когда я уходила, ты был собой, а вернулась — превратился в цзунцзы.

Гунсунь Цэ, в этот момент вошедший с чашкой чая, услышав такие слова, споткнулся и едва не облился.

Чжан Лун и Чжао Ху не посмели смеяться — они уже хлебнули горя от Дуаньму Цуй и не хотели больше хоть как-то связываться ни со свинарниками, ни даже со свининой или изделиями из свиной кожи.

Ван Чжао тоже было не до смеха — пока он нёс по улицам Кайфэна кухонную утварь, внезапно осознал, что не обратил внимания на одну деталь.

А именно: Дуаньму Цуй выскочила из воды. По идее, если она плыла под водой, то должна была показаться лишь часть её тела, почему же, когда она заговорила с ним, как будто целиком встала над водой?

Чем дольше он размышлял об этом, тем сильнее холодел, пока совсем не затих как цикада зимой.

Только Ма Хань хотел было хохотнуть, но посмотрел на серьёзные лица слева и справа и снова закрыл рот.

— Ты, ступай в погреб и наколи мне льда, — велела ему Дуаньму Цуй и повернулась к Гунсунь Цэ. — Будьте добры поставить во дворе глиняный чан, до краёв наполнить водой, а к полуночи вскипятить.

Стояла невыносимая жара, и лёд, пока его, пусть и бегом, донесли из погреба до спальни Чжань Чжао, всё равно начал таять.

Взяв кусок льда, Дуаньму Цуй вытащила из-за пояса инкрустированный золотой проволокой нож из зелёного нефрита и принялась орудовать им с невероятной скоростью.

Ван Чжао и Ма Хань не смогли даже толком разглядеть её технику, видели только, что там, где куска льда касалось лезвие, отлетали пластинки, сверкающие, тонкие и прозрачные, словно крылья цикады. И вскоре рядом с кроватью образовалась горка, сверкающая до рези в глазах — оставалось лишь восхищённо вздохнуть.

«Если бы Ван-эр, что торгует широкой нарезной лапшой, смог нанять такого умельца, как барышня Дуаньму...» — невольно замечтался Ма Хань.

Последняя пластинка льда упала плавно, точно умирающая ледяная бабочка. Усмехнувшись уголком губ, Дуаньму Цуй легко взмахнула левой рукой и шепнула:

— Поднимайся.

Как ни странно, тело Чжань Чжао, ах, то есть, человекообразная куколка, словно под воздействием какой-то силы, поднялась и медленно поплыла в воздухе.

В тот же миг ноги Ван Чжао сделались ватными, Ма Хань остолбенело вытаращил глаза, а Чжан Лун и Чжао Ху испуганно переглянулись: недаром господин Чжань всегда повторял, что не стоит связываться с Дуаньму Цуй — похоже, с осмотром свинарников они ещё легко отделались, несказанно повезло, что она в отместку не оставила их в свинарнике на всю жизнь.

Пока они радовались удаче, Дуаньму Цуй протянула правую руку и медленно провела над ледяной горкой. Пластинки льда, словно обретя души, плавно поднялись, повинуясь мановению её руки, равномерно легли на тело Чжань Чжао, не оставив зазоров, будто пришитые вручную, и образовали ледяное одеяние поверх красного.

Мгновение спустя, Дуаньму Цуй легонько хлопнула в ладоши и негромко приказала:

— Внутрь.

И ледяные пластинки тут же просочились сквозь красную ткань, не оставив и следа.

— Когда наступит полночь и вода в глиняном чане закипит, опустите туда гвардейца Чжаня, — указав на его тело, велела она остальным.

Опустить гвардейца Чжаня... в кипяток?

Чжан Лун и Чжао Ху, отложив прошлые обиды, подскочили первыми — теперь, когда они познакомились с невероятным искусством Дуаньму Цуй, как посмели бы возразить ей? Поджарить, сварить — как прикажете, добавить масла или уксуса — только скажите. Господин Чжань, Чжань-дагэ, братья не предали тебя, просто обстоятельства не щадят, придётся потерпеть немного.

В три четверти первого большого часа воду в чане нагрели, и теперь Ван Чжао, Ма Хань и остальные в ужасе и замешательстве наблюдали, как человекообразная куколка, то всплывая, то погружаясь, плавает в кипятке. Неожиданно послышались обрывки женского плача и жалобные всхлипы, то далеко за стеной, то прямо под ухом, отчего все волосы на теле вставали дыбом от страха.

Пока они дрожали в растерянности, из кипятка с плеском вылетела чёрная тень и помчалась к возвышению, пытаясь укрыться. Никто и ахнуть не успел, как Дуаньму Цуй ловко набросила на тень висевшее на плече парчовое платье, которое тут же надёжно опутало её и с силой швырнуло на землю.

При ближайшем рассмотрении, одежда была пуста, но изо всех сил пыталась вырваться, катаясь по земле и болезненно стеная — словно под ней находился невидимый человек.

Все невольно побледнели от ужаса.

— Злобное создание, — холодно рассмеялась Дуаньму Цуй, — поносишь теперь мою одежду.

Ван Чжао разбудил крепко спавшего Бао Чжэна.

— Господин, вставайте, нужно провести судебное заседание.

— Заседание? — изумился Бао Чжэн, посмотрел на подчинённого, на тьму за окном. — Что за дело?

— Дело об убийстве в лавке тканей «Цзиньсю», подозреваемый уже задержан.

— Правда? — Бао Чжэн широко распахнул глаза, от сонливости не осталось и следа.

В то же время господин Гунсунь спал беспокойно.

С одной стороны, он беспокоился за Чжань Чжао, с другой — ему было ужасно любопытно, зачем Дуаньму Цуй велела поставить во дворе чан с кипятком.

Но она попросила остаться только четверых капитанов и мягко отказала господину Гунсуню.

— Лучше ступайте в свою комнату и отдохните, — серьёзно сказала ему Дуаньму Цуй. — Я не хочу спасти одного, при этом напугав другого до смерти.

Гунсунь Цэ в тот момент остался в замешательстве, но после, поразмыслив, понял, что таким окольным путём она назвала его трусливым.

«Ну и как это называется? — негодовал Гунсунь Цэ. — Барышня, а так несдержанна в словах!»

Примерно в третью ночную стражу он проснулся от стука в дверь.

— Господин Гунсунь, вставайте! — во всё горло кричал Ма Хань. — Господин Бао будет вести суд.

Суд?

Как там в народной песне поётся?

Неподкупный Бао Чжэн суд в Кайфэне вершит,

Он суров, справедлив, ложь легко различит.

Писчей кистью разит многомудрый Гунсунь,

И Чжань Чжао-храбрец помогает ему.

С двух сторон капитаны по двое стоят,

Три гильотины ввергают злодеев в страх.

Солнце сияет — и белый день настаёт,

Так честный чиновник — мирных времён залог.

«В песне ясно говорится про белый день, зачем же собираться по темноте, когда не видно ни зги?» — в величайшем недоумении размышлял Гунсунь Цэ по пути в зал суда. Ещё не дойдя до дверей, он услышал голос Бао Чжэна.

— Мне... прежде не доводилось допрашивать таких преступников.

— В первый раз трудно, а в следующий уже легче, почаще допрашивайте таких, вот и привыкнете. — Этот голос принадлежал Дуаньму Цуй, всегда беззаботной — ведь ей-то легко говорить.

— У людей есть законы, у духов и чудищ есть принципы. Если беды творит нечистая сила, по логике вещей, судить должны вы, барышня Дуаньму.

— Так-то оно так, но ведь жертвы принадлежат миру живых: Ли Сунбай погиб, гвардеец Чжань едва не вступил в сонм бессмертных, вылупившись из куколки — как может господин Бао не принять на себя ответственность за них?

Когда прозвучали слова «вступил в сонм бессмертных, вылупившись из куколки», кто-то тяжело закашлялся.

Это был... гвардеец Чжань?

Гунсунь Цэ, не чуя под собой ног, ворвался в зал суда — в самом деле, в голубой одежде, с Цзюйцюэ на поясе — кто может быть, как не Чжань Чжао?

— Гвардеец Чжань, ты в порядке? — обрадованно спросил Гунсунь Цэ.

— Да, в сонм бессмертных не вступил, вернулся в Кайфэн, — Чжань Чжао нарочно ответил так, чтобы Дуаньму Цуй услышала, но та лишь хихикнула, не принимая его всерьёз.

— Слышал, преступника уже передали в руки властей, но... — Гунсунь Цэ огляделся и никого не увидел.

— Ах, да вон же, — показала Дуаньму Цуй. — Злобная тварь коварна и жестока, едва не вытянула жизнь из Чжань Чжао, так что я решила её немного помучить.

Почему она указывает на потолок?

Ничего не подозревая, Гунсунь Цэ поднял голову.

Широкую балку окутывала мгла, пустое одеяние изредка прорывалось из тьмы, словно громадная летучая мышь, распластавшая крылья, и временами издавало хриплые стоны.

Гунсунь Цэ даже охнуть не успел — обмяк и повалился без сознания.

— Господин Гунсунь! — Чжань Чжао поспешно шагнул вперёд и поддержал его тело.

— Гунсунь Цэ, разве я недооценила твою храбрость? — скорчила гримасу Дуаньму Цуй.

Когда он снова очнулся, стало совсем светло, солнце поднялось высоко.

Увиденное прошлой ночью казалось сном.

Во дворе Чжан Лун и Чжао Ху играли в вэйци(1).

— А как же расследование? — удивился Гунсунь Цэ.

— Расследование убийства в лавке «Цзиньсю»? — Чжан Лун даже головы не поднял. — Прошлой ночью закрыли дело.

За-за-за... закрыли?

«Такое сложное дело, такие странные обстоятельства — казалось, всё только начали распутывать, а ты говоришь мне, что его уже закрыли?»

Гунсунь Цэ уставился на него, широко распахнув глаза.

— Закрыли. — Чжао Ху опустил камешек. — Ли Сунбай заслуживал смерти — сначала он подкупил разбойников, чтобы убить прежнего владельца лавки Чжэн Ваньли, потом устроил поджог, и хозяйка, Лю Симэй, сгорела заживо. За совершённые убийства платье из алой парчи линсяо отняло его жизнь — справедливость Неба очевидна, возмездие настигло его.

Отняло жизнь? Это ещё что за дела?

Гунсунь Цэ вдруг почувствовал, что пропустил что-то — но минула лишь короткая ночь, какие же ключевые события прошли мимо него? Почему услышанное повергает его в замешательство и не даёт добраться до сути?

Видя, что Чжан Лун и Чжао Ху сосредоточены на игре и не собираются обращать на него внимания, он решил расспросить Ван Чжао и Ма Ханя.

Те сидели в привратницкой и попивали чай — точнее, болтали, заодно угощаясь чаем.

— Говорят, дело об убийстве в лавке «Цзиньсю» уже раскрыто? — спросил Гунсунь Цэ.

— Да. — Ван Чжао посмотрел на Ма Ханя, вспоминая пережитый испуг. — Представить себе не мог, что в том пожаре Лю Симэй, не сумев выбраться, бросилась в котёл с раствором для окрашивания тканей, стоявший в чугунной печи, и сварилась до такой степени, что даже кости расплавились. От одной мысли в дрожь бросает.

— Ли Сунбай не сумел расстаться с медным котлом и чугунной печью и снова использовал их для вываривания алой краски. Красный — сам по себе цвет пожара, и только усилил ненависть Лю Симэй, так что ему была уготована кара за совершённое.

— Он думал лишь о высокой ценности алой парчи линсяо. Знай он, что навлечёт на себя ярость Лю Симэй, не осмелился бы пользоваться ими.

— Но ведь прошло больше двадцати лет, если платье из парчи линсяо обрело дух, почему не отомстило раньше?

— Покажись она раньше, пока её дочь ещё не выросла, кому бы передали отвоёванную лавку тканей? Зато теперь господин Бао присудил «Цзиньсю» Чжэн Цяоэр — разве не этого хотела бы Лю Симэй?

— Вот только кто виноват, с того и спрашивать — убила Ли Сунбая, и дело с концом, но вредить нашему Чжань-дагэ никак не следовало.

— Ты её не слушал, что ли? Она просто хотела найти козла отпущения, овладеть его телом и подать судье жалобу на несправедливость.

— Жизнь господина Чжаня была в серьёзной опасности, и не защити его подаренная барышней Дуаньму бабочка-вестница, боюсь, его душа уже бы рассеялась...

Они вели разговор только друг с другом, совершенно игнорируя Гунсунь Цэ.

Что это вообще за история? Гунсунь Цэ был ошарашен: Тело? Душа? Несправедливость? Ненависть? Это что, новое представление «Грушевого сада(2)»?

Не добившись никакого толку от расспросов, он решил, что лучше уж отыскать Чжань Чжао.

Ой, и господин Бао здесь!

— Гвардеец Чжань, ты едва избежал гибели и сильно подорвал здоровье. Барышня Дуаньму велела тебе побольше отдыхать, поправляйся спокойно.

— Под каким предлогом вы собираетесь закрыть столь странное дело?

— Судя по всему, нам остаётся лишь объявить, что Ли Сунбай умер от испуга, поскольку совесть у него была нечиста, а осмотрщику трупов я прикажу умолчать про следы от шести пальцев. Лавка «Цзиньсю» изначально принадлежала семье Чжэн, и присудить её Чжэн Цяоэр — значит, выполнить желание Лю Симэй. Что до последней — несчастная женщина и так провела последние двадцать лет неприкаянным духом, а теперь ещё и натерпелась, будучи подвешенной в колдовской одежде Сяотао(3)...

— Барышня Дуаньму рассердилась, что Лю Симэй едва не погубила вашего подчинённого, потому подвергла её такому наказанию...

Почему даже разговор господина Бао и гвардейца Чжаня повергает в недоумение?

Как только господин Бао отдал Чжань Чжао ещё несколько распоряжений и ушёл, Гунсунь Цэ тут же принялся допытываться.

— Что за колдовское платье Сяотао? Что за наказание?

— Платье, которое принесла барышня Дуаньму, — улыбнулся Чжань Чжао. — Говорят, оно изготовлено из высохших персиков. Персик — дух пяти деревьев, а высохший персик, не упавший с дерева, способен убить сотню призраков, потому платья Сяотао вполне достаточно, чтобы Лю Симэй пострадала...

Гунсунь Цэ понял не до конца.

— А где барышня Дуаньму? Я лучше у неё спрошу.

— Так вы её ищете? Она на кухне — сказала, что желает приготовить что-нибудь питательное...

Ещё не дойдя до кухни, он увидел, что главный повар и остальные работники сидят на каменных лавках во внутреннем дворе.

— Нас всех выгнали, — закатил глаза повар на расспросы. — Не знаю, с чем там можно возиться в одиночку. Не то, чтоб я хвастался, но каких секретных рецептов я не видал? Будто боится, что украду, ну серьёзно...

Главный повар всё брюзжал, а Гунсунь Цэ уже подошёл к кухне. Обычно, когда готовили еду, створки оставляли распахнутыми настежь, а Дуаньму Цуй плотно закрыла двери и окна — может, готовила, а может — ещё и замышляла заговор.

— Барышня Дуаньму... — постучался Гунсунь Цэ.

Та подошла очень быстро, но едва-едва приоткрыла створку.

— В чём дело, господин Гунсунь?

— А... дело... ну... лавка «Цзиньсю»... что всё-таки... случилось с Лю Симэй?

Гунсунь Цэ с трудом выдавил из себя короткое предложение — а под конец по спине его пробежал холодок, ноги затряслись, губы побелели.

Потому что он заметил кое-что странное.

Главный повар сказал, что Дуаньму Цуй осталась на кухне одна. Она стоит в дверях и разговаривает с ним — тогда кто же стучит ножом по разделочной доске? Кто лопаткой размешивает переворачивает что-то на сковороде? Кто заливает шкворчащее масло в котёл? Кто звенит чашками и тарелками?

— Так в чём всё-таки дело? — очаровательно улыбнулась Дуаньму Цуй, и у Гунсунь Цэ от страха волосы встали дыбом.

— Ни... вообще-то ни в чём, спасибо за ваши труды, барышня Дуаньму, — невпопад брякнул Гунсунь Цэ, с трудом выдавил из себя смешок и почти бегом удалился.

Пожав плечами, Дуаньму Цуй снова закрыла двери и повернулась к разделочной доске, над которой поднимался и опускался кухонный нож, и к неустанно перемешивающей лопатке.

«Ты уж потрудись, И Я, приготовить еду для укрепления здоровья Чжань Чжао».

-----------------------------------

(1) Вэйци — облавные шашки.

(2) «Грушевый сад» — название придворной музыкальной труппы, основанной танским императором Сюань Цзуном; образно в значении «театр».

(3) Сяотао — буквально «персик, выставленный на шесте». Высохший персик, переживший зиму и не упавший с дерева. Персики, упорно висевшие на ветвях, напоминали выставленные на шестах головы казнённых, отсюда и такое название.