Кайфэн. Записки о необычайном

Дуаньму Цуй отправлялась в дальние края.

Нож для разделки туш повара Дина навёл её на мысль посетить земли царств Ци и Лу и отыскать старые вещи знаменитого повара времён Вёсен и Осеней — И Я.

— Как только я найду нож, котёл и черпак, которыми пользовался И Я, произнесу несколько заклинаний, призову их духов и привяжу к ним, они, естественно, подадут мне изысканные кушанья, приготовленные самим великим поваром. Изысканные кушанья, Чжань Чжао! — Глаза Дуаньму Цуй блестели, пальцы подрагивали в предвкушении.

— Я слышал, что И Я был так себе человек, сварил собственного сына и поднёс цискому Хуань-гуну, — охладил её пыл Чжань Чжао.

— Ты должен понимать, Чжань Чжао, что искусство приготовления пищи в большинстве случаев никак не связано с моральными качествами, — закатила она глаза. — Вот ты — человек неплохой, но когда в прошлый раз варил кашу, ведь чуть не устроил пожар на кухне управы, разве не так?

— Ты... — подскочил он. — Кто тебе рассказал?

Присутствовавшие тогда Гунсунь Цэ, Ван Чжао и Ма Хань торжественно поклялись, что никому и словечком не обмолвятся.

— Цзао-шэнь(1), конечно же, — самодовольно заявила Дуаньму Цуй.

Уже и с Цзао-шэнем завязала дружбу! Чжань Чжао задохнулся от возмущения и в тот же миг пришёл к заключению — человек может изготовить пилюли бессмертия и стать небожителем, но привычка сплетничать о делах домашних останется неотделима, словно тень. Похоже, порой у божеств и людей ещё находится что-то общее.

— Что делать, если в твоё отсутствие станут пакостить чудища? — он, как обычно, тревожился о простом народе.

— Да разве они так уж часто безобразничают? — Дуаньму Цуй похлопала его по плечу. — К тому же, у тебя есть бабочка-вестница.

Чжань Чжао не нашёл, к чему ещё придраться.

— Когда ты уезжаешь? Я провожу.

— К чему эти хлопоты, сейчас и попрощаемся, — Дуаньму Цуй топнула несколько раз. — Туди(2), позволь пройти.

А затем она стала ниже. Хотя «ниже» — не совсем верное слово, точнее будет сказать: земля под её ногами вдруг стала рыхлой, и девушка легко провалилась вниз, скрывшись почти по макушку.

Неужели это и есть легендарное искусство проходить под землёй(3)?

Ошарашенный гвардеец не успел ничего сказать, как Дуаньму Цуй снова позвала его.

— Чжань Чжао, Чжань Чжао?

Когда опустил взгляд, от увиденного у него кровь застыла в жилах — снаружи торчала только голова девушки.

— Присмотри за моим домом, заходи проверить, когда будешь свободен, — торопливо велела она.

— Понял, понял. — По спине Чжань Чжао пробежал холодок. — Иди уже.

Дуаньму Цуй довольно улыбнулась и мгновенно скрылась под землёй.

Чжань Чжао утёр пот со лба: для общения с барышней Дуаньму и правда требовалось огромное самообладание.

Первые пару дней он находил время зайти посидеть в её жилище, но на третий не получилось — в лавке тканей «Цзиньсю» на четвёртой западной улице произошло убийство.

В таком большом городе, как Кайфэн, убийства — не редкость. С другой стороны, если бы их не происходило, и в управе Кайфэна целыми днями разбирали соседские споры из-за земли, ссоры из ревности и случаи недовеса, её следовало бы переименовать в зал примирения.

Жертвой был владелец лавки, Ли Сунбай, — мужчина лет пятидесяти, с простым семейным положением: в зрелом возрасте потерял жену и не имел детей, потому усыновил дальнего родственника по имени Ли Гуанцзун.

А тот до сих пор не женился, только ел да бездельничал, ничем полезным не занимался, что вызывало недовольство приёмного отца.

По свидетельству очевидца Лу Амао — слуги Лю-шаншу(4) из Подворной части(5), тем вечером произошло следующее:

Кормилица из резиденции Лю приказала Лу Амао купить для госпожи штуку парчи линсяо, алой, точно облака на заре. Стоило слуге добраться до лавки, в дверях его едва не сбил с ног выскочивший в панике Ли Гуанцзун. Когда Ли Сунбай не вышел встречать покупателя, удивлённый Лу Амао прошёл во внутренние помещения и увидел, что хозяин лежит на полу, выпучив глаза и вывалив язык, уже без признаков жизни.

Потому Лу Амао с криком «Человека убили!» выбежал из лавки и удачно натолкнулся на Ван Чжао и Ма Ханя, которые ходили ночным дозором. Основываясь на сведениях о подозреваемом, предоставленных слугой, приказные схватили Ли Гуанцзуна практически на соседней улице.

По словам Ван Чжао, Ли Гуанцзун не затыкался с момента задержания — не дожидаясь вопросов, принялся перебирать все свои дурные поступки, совершённые за последние три года, как то: трижды уклонялся от уплаты долга в питейных заведениях, дважды мимоходом прихватывал чужие вещи, домогался до женщины из хорошей семьи, а в последний раз украл из лавки «Цзиньсю» десять лянов серебра и пропил в обществе цветочных девушек(6).

Ли Гуанцзун перечислял свои прегрешения уже половину большого часа, и к этому моменту Ван Чжао понял, что в убийстве он не виновен. А потом осмотрщик трупов провёл вскрытие и подтвердил: Ли Сунбай задохнулся, и его задушили. Сначала он задохнулся, а потом его задушили, или же его задушили и он задохнулся, определить не представлялось возможным. Главное — тонкие пальцы, оставившие синяки на шее Ли Сунбая, принадлежали женщине. Что ещё более важно — судя по следам, преступница была шестипалой.

Если кому-то непонятно, можно сократить: владелец лавки «Цзиньсю» Ли Сунбай умер — его задушила женщина, у которой по шесть пальцев на руках.

Ли Гуанцзуна освободили от подозрения в убийстве и могли бы отпустить — если бы он не разболтал столько своих преступлений.

Осталась лишь одна зацепка: шестипалая женщина.

Отыскать такую не составило труда, подозреваемая всплыла очень быстро: Чжэн Цяоэр из четвёртого двора на второй восточной улице, что готовит тофу. Все покупатели знали, что на обеих руках у неё по шесть пальцев.

Чжэн Цяоэр, по характеру взрывная и резкая, только что спокойно продавала тофу, и разве могла стерпеть, когда вдруг налетела, подобно волкам и тиграм, толпа приказных и схватила её? По пути она брыкалась, кусалась, царапалась и кричала, и несчастные приказные, задержавшие её, украсились не пятью кровавыми царапинами, как обычно, а шестью.

Услышав, что поймали подозреваемую, Чжань Чжао обрадовался всей душой, но едва увидел Чжэн Цяоэр, его словно окатили ведром ледяной воды.

Девушка, хоть и достигла совершеннолетия, слишком худенькая и низенькая, телосложением по-прежнему походит на двенадцатилетнюю девочку, и даже когда стоит прямо, макушкой не достаёт ему до середины груди. Царапалась она яростно, но, по словам приказных, «силы у неё не больше, чем у цыплёнка»...

Ли Сунбай же был рослым и крупным мужчиной внушительного телосложения — да кто поверит, что Чжэн Цяоэр могла задушить его голыми руками?

Едва дело сдвинулось, как главная зацепка оборвалась, и расследование оказалось в тупике — требовалось лишь доказательство, что вторая подозреваемая не находилась на месте преступления, и её отпустят на свободу.

Однако, «Средь извилистых рек и суровых вершин страх охватит — нет дальше дороги, но меж ярких соцветий и тенистых ив возникает селение снова(7)» — так обычно говорят в подобных обстоятельствах.

Тем вечером, когда Чжань Чжао, Ван Чжао и Ма Хань патрулировали улицы, к ним подошла, опираясь на палку, трясущаяся седовласая старушка.

— Ох, господин Чжань, Цяоэр несправедливо обидели, она никого не убивала... — разразилась она горестными рыданиями, вцепившись в рукав гвардейца. — У Ли Сунбая чёрная душа, гнилое брюхо — будто мало от него пострадала семья Чжэн, даже после смерти пытается утянуть Цяоэр с собой в могилу...

— Ли Сунбай навредил семье Чжэн? — тут же насторожился Чжань Чжао. — Какие между ними были счёты?

Заливаясь слезами, старушка начала вспоминать дела минувших дней.

Ход мыслей у пожилых запутанный, говорят они многословно, перескакивая от одного к другому и отвлекаясь на несущественное, так что не будем излагать подробно, а просто обобщим:

Двадцать лет назад Ли Сунбай был всего лишь нанятым приказчиком, а хозяина лавки «Цзиньсю» звали Чжэн Ваньли, жену его — Лю Симэй. Однажды Чжэн Ваньли ушёл собирать долги и не вернулся до рассвета, а на следующий день принесли весть, что в пути на него напали грабители, и его постигло несчастье.

Лю Симэй сходила с ума от горя, и, не носи она под сердцем дитя, покончила бы с собой, чтобы её похоронили вместе с мужем. Взрослых в семье Чжэн было мало, и со смертью Чжэн Ваньли все дела по управлению лавкой взял на себя Ли Сунбай. Он позарился на чужое богатство и, видя, что хозяйка в положении и ей некогда заниматься торговлей, тайно провернул несколько грязных приёмов и за несколько месяцев незаметно вывел все деньги, а вслух говорил, что дела идут плохо и держать лавку дальше — невыгодно. Чтобы сохранить дело мужа, Лю Симэй поддалась на уговоры Ли Сунбая и взяла несколько займов под высокий процент. Несложно представить, что когда заимодавцы пришли выколачивать долги, Лю Симэй не могла их погасить. Тогда она решила не щадить жизни, отдала дочь на попечение кормилицы по фамилии Чжан, подожгла лавку и погибла в огне.

Заимодавцы не знали, что осиротевшей девочке из семьи Чжэн удалось спастись, и решили, что выживших не осталось, так что долги пришлось списать. Зато Ли Сунбай под видом верного слуги семьи Чжэн тщательно относил траур по хозяйке, а затем принял очищенное от долгов наследство и снова открыл лавку «Цзиньсю».

Закончив с воспоминаниями, седая старушка — та самая кормилица Чжан — горько зарыдала.

— Господин Чжань, да разве этого Ли Сунбая можно назвать человеком?.. Цяоэр ни в чём не виновата...

Чжань Чжао, Ван Чжао и Ма Хань переглянулись.

Что ж, столь трагическая история и правда способна довести слушателя до слёз, а Ли Сунбай в самом деле достоин презрения.

Но главное...

Чем это поможет Чжэн Цяоэр?

Девушка могла вернуться домой очень скоро — в конце концов, нет доказательств, что она находилась на месте преступления, да и мотив отсутствовал. А теперь, благодаря «хлопотам» кормилицы Чжан, её нескоро отпустят.

Хотя тем вечером её не было на месте преступления, но убийство не обязательно совершать самому, многие пользуются услугами наёмных убийц.

У неё есть мотив — месть за своих родителей.

Она попала под подозрение, потому что шестипалая.

Кроме того, нельзя не затронуть и тот момент из рассказа урождённой Чжан, что у матери Чжэн Цяоэр, Лю Симэй, тоже было по шесть пальцев на руках.

Для служащих управы Кайфэна не было чем-то из ряда вон выходящим, когда расследование одного дела тянуло за собой другое. Прошло немногим больше двадцати лет, и выяснить обстоятельства событий двадцатилетней давности совсем не сложно.

И действительно, Ван Чжао узнал от старого приказного о том, как сгорела лавка тканей «Цзиньсю». По его словам, пожар был страшный, и хотя соседи хотели помочь, вынуждены были отступить перед бушующим пламенем. Из огня донёсся пронзительный крик Лю Симэй, напугав всех до дрожи.

После пожара всё, кроме чугунной печи и медного котла, в котором варили раствор для окрашивания тканей, обратилось в пепел. А самое ужасное — от тела женщины ничего не осталось.

— Совсем ничего не осталось от тела? — Сердце Чжань Чжао пропустило удар.

Ван Чжао и Ма Хань одновременно посмотрели на него — всем им почти пришла в голову одна и та же мысль.

Возможно, Лю Симэй не погибла в огне.

Чжань Чжао решил наведаться в лавку «Цзиньсю» и осмотреться.

У дверей лавки он наткнулся на озирающегося по сторонам Лу Амао. Под подозрительным взглядом гвардейца тот вздрогнул и принялся торопливо оправдываться:

— Моя госпожа всё переживает о парче линсяо, послала меня проверить, не открылась ли лавка.

— В городе полно других мест, где продают ткани, почему нужно покупать непременно в «Цзиньсю»? — удивился Чжань Чжао.

— Вот и я о том же спросил, — почесал голову Лу Амао. — Но госпожа сказала, что парча линсяо продаётся только здесь.

Да как такое может быть? В Кайфэн стекаются все чудеса Поднебесной, неужто какая-то красная парча — такой уж редкий товар?

Чжань Чжао так не считал.

Когда он толкнул дверь и вошёл в лавку, внутри было темно и мрачно — прошло лишь несколько дней, но повсюду лежала пыль. Говорят, человек умирает словно лампа гаснет, теперь же вернее было бы сказать — человек умирает и возникает прах.

На прилавке лежала раскрытая учётная книга. Чжань Чжао склонился над ней, и в глаза ему бросилась последняя запись: «Резиденция Лю, алая парча линсяо — одна штука».

Он пролистал вперёд — дела у лавки «Цзиньсю» шли неплохо. Батик простой и узелковый, шёлк и конопля, газ и кисея, набивная и тонкая ткань, шёлк-сырец покупались и продавались в больших количествах. Усмехнувшись, Чжань Чжао направился во внутреннюю часть дома, сделал пару шагов, неожиданно вспомнил кое-что, развернулся и ещё раз просмотрел учётную книгу.

Только что Лу Амао сказал, что парча линсяо продаётся только в лавке «Цзиньсю», значит, они изготавливают её сами, и сделок должно быть много. Почему же в учётной книге одна только запись о заказе из резиденции Лю?

Слегка нахмурив прямые брови, Чжань Чжао прошёл во внутренние покои и распахнул створки деревянного шкафа, битком забитый учётными книгами за двадцать с лишним лет — с тех пор, как Ли Сунбай заново открыл лавку «Цзиньсю».

Сначала он просмотрел книгу за этот год: батик восковой, батик узелковый, шёлк, конопля, газ, кисея, набивная и тонкая ткань, шёлк-сырец... парчи линсяо нет.

Пролистал вторую: батик восковой, батик узелковый, шёлк, конопля, газ, кисея... всё не то.

Третью: батик восковой, батик узелковый... снова нет.

Наконец, в последней на первой странице значилось: «Резиденция Ван, парча линсяо, одна штука».

Супругу Лю-шаншу в девичестве звали Ван Хуань.

Лавка «Цзиньсю» проработала двадцать лет, но продала лишь две штуки парчи линсяо, и обе — Ван Хуань.

Чжань Чжао медленно закрыл учётную книгу.

Но рассказанное супругой Лю-шаншу, Ван Хуань, оказалось самой обычной историей.

— То было больше двадцати лет назад. Однажды я проезжала мимо «Цзиньсю» и увидела на прилавке отрез парчи линсяо, необыкновенно яркого алого цвета. Тут же купила и раскроила из него платье-жуцюнь(8) на свадьбу. Через два дня моя племянница выходит замуж, перебрала множество красных тканей, но ничего не пришлось ей по вкусу, тогда я вспомнила про парчу линсяо из лавки «Цзиньсю». Послала слугу узнать, и хозяин припомнил, что должен был остаться ещё отрез, только нужно найти на складе. Я велела сыну из семьи Лу сходить за ним, но кто же знал...

Словно поддавшись эмоциям, женщина покачала головой и тихонько вздохнула. Служанка Яэр послушно подала ей заваренный билочунь(9). Ван Хуань взяла чашку, но не спешила пить, только посмотрела на Чжань Чжао.

— Это всё, что я помню. Не знаю, помогла ли я вам, господин Чжань?

«Разумеется, нет», — подумал Чжань Чжао, а потом снова обратился к ней.

— Госпожа, сохранилось ли у вас то свадебное платье из парчи линсяо?

— Господин Чжань, по правде говоря, с ним тоже произошла странная история, — поспешила ответить прямодушная Яэр. — Госпожа велела мне отыскать его, чтобы барышня посмотрела фасон. Я вытащила его со дна сундука, положила рядом, только моргнула — а оно исчезло. Расспросила всех слуг в доме — никто не видел. Чудеса какие-то, неужто платье отрастило ноги и сбежало?

Покинув резиденцию Лю, Чжань Чжао тяжело вздохнул.

В этом деле то нет ни единой ниточки, то на тысячу концов десять тысяч нитей — сплошные мучения.

Была бы здесь Дуаньму Цуй.

Хоть она и любит поддевать его, но поразительно умна — может, смогла бы потянуть за нужную ниточку и распутать клубок странностей.

С этими мыслями он сам не заметил, как вновь оказался у дверей лавки «Цзиньсю».

Стояла глубокая ночь, сквозь тяжёлую темноту едва пробивался лунный свет, напоминавший клочок тумана.

Лавка «Цзиньсю» выглядела до странного тихой, старое дерево у дверей безмолвно тянуло во тьму свои ветви. На одной сидела сова с чёрным оперением и жутковато светящимися глазами следила за Чжань Чжао.

Он медленно толкнул двери.

Створки открылись, скрипнув петлями, и невидимая пыль закружилась в лунном свете, словно в зловещем танце.

Чжань Чжао зажёг взятый с собой запал. Селитра и дым, ударившие в нос, слегка разогнали затхлость помещения.

Он ступал очень медленно, и в колеблющемся пламени запала его тень на стене то удлинялась, то укорачивалась.

В воздухе витало что-то неясное, вызывая ощущение, будто здесь что-то не так. Словно, куда бы ты ни пошёл, из темноты за тобой следила пара глаз.

Взгляд был холодным.

Чжань Чжао остановился.

Он ясно видел на стене чужую тень позади собственной. Этот человек демонстративно развёл руки, и от пламени запала тень стала причудливо огромной.

Чжань Чжао незаметно приготовил тайную стрелу(10), но, поразмыслив, снял с неё острый наконечник.

Он медленно пошагал дальше, преследователь — за ним. Усмехнувшись, Чжань Чжао резко собрал силу в запястье, взмахнул рукой, выпуская стрелу, и одновременно развернулся в воздухе, лицом к неизвестному.

Никого.

Человек не смог бы оставаться таким бесшумным.

Только широкий жуцюнь из алой парчи и с развевающимися лентами легко парил в воздухе, раскинув рукава в стороны — будто человек развёл руки.

Ладони Чжань Чжао похолодели, он стиснул рукоять Цзюйцюэ(11).

По-прежнему паря в воздухе, красный жуцюнь, в отблесках пламени окутанный жутким приглушённым свечением, почему-то выгнул спину, словно зверь, готовый напасть. Почти в тот же миг, как Чжань Чжао вытащил меч из ножен, жуцюнь набросился на него.

Удар Цзюйцюэ не возымел действия, сила его рассеялась в воздухе. А жуцюнь обернулся вокруг головы Чжань Чжао, затягиваясь всё туже, словно пытаясь слиться с кожей, выпустил бесчисленные щупальца и впился ими в тело, пронизывая холодом до самых костей.

Запал со стуком покатился по полу, язычок пламени дрогнул и погас.

Чжань Чжао, целиком намертво обмотанный жуцюнем, не мог и пошевелиться. Ткань затягивалась всё туже, не позволяя вдохнуть.

Затем пара женских рук медленно сомкнулась на его шее. Двенадцать ледяных пальцев, скользких, словно шкура ядовитой змеи.

Он вдруг вспомнил бабочку-вестницу на правом плече.

Слишком поздно — всё его тело уже опутало множеством слоёв тьмы, и он не мог дотянуться до плеча. Дуаньму Цуй не узнает, что он здесь.

Здесь, куда не проникает даже лунный свет.

------------------------------------------

(1) Цзао-шэнь — бог очага, следит за всем, что происходит в доме, и в конце года — 23-го или 24-го числа 12-го месяца по лунному календарю отправляется к Юй-ди (Нефритовому государю), которому докладывает обо всех делах, происшедших в своем доме. Считалось, что Цзао-шэнь возвращается обратно 1-го числа Нового года.

(2) Туди (букв. «почва-земля»), или Туди-шэнь («бог почвы-земли»), Туди лао-е («господин земли») — в поздней китайской мифологии божество данной местности или деревни. Туди подвластны все строения данной местности, он считался охранителем жителей от всякого зла, ему молились об урожае, о выздоровлении, благополучном путешествии. Считалось, что Туди после смерти человека делает в особой книге отметку про душу умершего.

(3) В романе «Возвышение в ранг божеств» этим искусством владел герой по имени Ту Синсунь.

(4) Шаншу — высший в делах, министр.

(5) Подворная часть ведала учетом земель Поднебесной (и их категорированием соответственно плодоносности почвы), народонаселением, поступлениями в казну и вообще порядком в циркуляции зерновых и денежных масс, распределением дани и податей).

(6) В обществе цветочных девушек — т.е. в публичном доме.

(7) Лу Ю (дин. Сун) «Странствуя по деревням провинции Шаньси»

Знай, не стоит смеяться над мутным вином, что в двенадцатый месяц готовят,
Ведь когда урожаем порадовал год, здесь гостей встретят щедрым застольем.
Средь извилистых рек и суровых вершин страх охватит — нет дальше дороги,
Но меж ярких соцветий и тенистых ив возникает селение снова.
Вот уж близится праздник средины весны, и звучат барабаны и флейты.
Деревенский народ простоту сохранил и в нарядах, в обычаях предков.
Если снова потянет меня побродить по просторам земным в лунном свете,
Опираясь на посох я даже в ночи постучаться смогу в эти двери.

(8) Жуцюнь — платье с длинными рукавами.

(9) Билочунь — сорт зелёного чая, часто переводится как «Зелёные спирали весны».

(10) Тайная стрела выпускалась из рукава с помощью трубки с пружиной.

(11) Цзюйцюэ — название драгоценного меча, созданного легендарным мастером Оу Ецзы в период Вёсен и Осеней. Мечи Цзюйцюэ, Чэнъин, Чуньцзюнь, Юйчан, Тайэ, Чжаньлу, Лунъюань и Гунбу называют «легендарными мечами всего света». Цзюйцюэ, Чжаньлу, Чуньцзюнь, Шэнсе и Юйчан — пять мечей царства Юэ. «Цюэ» в названии меча означает «ущерб», т.е. имеется в виду, что меч наносит ущерб. Он тупой и тяжёлый, однако невероятно прочный, потому его называют «величайшим в Поднебесной» — все прочие драгоценные мечи не сравнятся с ним. По легенде однажды Гоуцзянь, правитель царства Юэ, сидел на открытой террасе, как вдруг увидел, что конная повозка потеряла управление, и ринулся прямо к ней, распугав белых оленей, которых разводили во дворце. Гоуцзянь выхватил только что выкованный Оу Ецзы меч и, выставив его перед собой, встал перед несущейся повозкой и уже собирался приказать храбрым воинам остановить её, однако меч в его руках уже разрубил повозку надвое — так велика была заключённая в нём сила. Тогда Гоуцзянь приказал принести большой чугунный котёл и ударил по нему мечом, образовав в котле дыру размером с чашку — меч рассёк чугун легко, словно рисовую лепёшку. Потому Гоуцзянь нарёк этот меч Цзюйцюэ.