23
Чонгук жутко устал. У него едва хватает сил на то, чтобы стоять на ногах. Если бы не Тэхён, впивающийся в его ладони так крепко и не позволяющий упасть, то Чонгук рухнул бы на пол ещё в самом начале и тут же отрубился бы на паркете абсолютно голый. На часах раннее утро, примерно шесть-семь часов, давным-давно пора прекратить это безумие, а они до сих пор не ложились спать – только и делали, что любили друг друга снова и снова, прерываясь, разве что, на передышку и на «Мне надо покурить» с «А мне – в аптеку. Если мы продолжим в том же темпе, то того, что у нас осталось, нам точно не хватит».
Тэхён позволял Чонгуку делать всё, что тому захочется, и ни разу не попросил о чём-то для себя. Он вообще ничего не говорил, потому что Чонгук трахал его слишком хорошо, чтобы оставались хоть какие-то силы на разговоры. Единственной фразой, которую Тэхён произнёс, неслабо поранило Чонгука – это было видно по его взгляду, полному непонимания. Тэхёну за неё всё ещё искренне жаль.
Чонгук был слишком медленным с ним в тот заход, слишком горячим и страстным; его сильные и глубокие фрикции, его касания губ к шее, стоило только запрокинуть назад голову и зажмуриться от переизбытка эмоций, его сорванное дыхание в приоткрытые губы сводили с ума. Тэхён ощутил, как сам повзрослел рядом с таким Чонгуком и пересмотрел многие вещи, касающиеся секса. С возрастом перестаёшь хотеть, чтобы тебя отымели жёстко, грубо и больно, чтобы заставляли кричать, биться головой о стену или спинку кровати и задыхаться. Куда круче задыхаться не от бешеного ритма, а от самого процесса. Тэхён, наконец, понял, насколько это важно и ценно.
Он действительно не мог дышать под Чонгуком, потому что тот делал всё по-настоящему. Каждое чонгуково движение хотелось навсегда запечатлеть в памяти, каждый поцелуй на коже, оставленный его губами, – не мягкими, а обычными мужскими, которые ни разу в жизни не увлажняли бальзамами, – будто обжигал и клеймил, но это была приятная боль, и её было мало.
В какие-то моменты Тэхёна вырывало из реального мира, он только и делал, что прикрывал глаза, стараясь сконцентрироваться на ощущениях, облизывал губы и стонал от каждого чонгукова толчка. Тихо, загнанно, сладко. Как Чонгук всегда любил. Казалось, что от лёгкой улыбки на его губах, дотрагивающихся до лица, подбородка, ключиц, которую Тэхён не видел, но чувствовал своей кожей, удовольствие накатывало с новой силой, и им прошибало всё тело до кончиков пальцев. Чонгук и прежде заставлял его биться в оргазме и на самом пике забывать своё имя, но он никогда не доводил Тэхёна до такого состояния, при котором невозможно было оттянуть момент, чтобы не кончить так быстро.
Между ними творилось что-то невероятное, и вряд ли этому можно было дать какое-то объяснение. Изголодались друг по другу за все эти годы? Возможно. Чувствовали, что приближается что-то непоправимое и страшное? Скорее всего. Так сильно боялись вновь потерять всё это, что отдавались друг другу без остатка, словно в последний раз? Вероятно.
Наверное, только поэтому у Тэхёна, крепко вцепившегося в чонгуковы плечи и громко хватающего ртом воздух, дрожащим голосом вырвалось жалкое:
«Умоляю, не оставляй меня».
Он не мог не озвучить ту фразу. Просто потому что ни о чём другом в тот момент не выходило думать. А Чонгук застыл над ним с полным недоумением на лице, мягко подцепил пальцами его подбородок и прошептал: «Разве я могу?». И Тэхён почти потерял рассудок. Но Чонгук ему не позволил. Он наклонился над тэхёновым ухом, прислоняясь к его груди своей, позволил их щёкам соприкоснуться, а затем добил окончательно, выдохнув: «Никогда не оставлю». Только после этих слов Тэхён осознал, как сильно на самом деле ему хочется жить.
Сейчас, зацеловывая чонгукову шею, прислушиваясь к каждому его вздоху и стону и зажмуривая глаза, Тэхён тоже жить хочет. У окна немного холодно, между щелей сквозит свежий утренний ветер, но Тэхён не придаёт этому никакого значения, потому что самое важное для него в данный момент – это Чонгук, который вжимается лопатками в его грудь, кое-как держится на ногах, опираясь ладонями о подоконник, и периодически запрокидывает голову назад, на тэхёново плечо, когда тот меняет темп. Тэхён не даёт Чонгуку расслабиться и утомиться, он толкается в него то медленно и поверхностно, то быстро и глубоко, и Чонгук еле выдерживает, кусая губы, сжимая тэхёновы пальцы, которыми тот накрыл его ладони, сцепляя их в замок, и задыхается, как и Тэхён, от процесса.
Тэхёну не нужно долго вспоминать, как довести Чонгука до исступления, до состояния крайнего возбуждения: тому всегда срывало крышу от рваного ритма. Это Тэхён может кончить в любом случае и независимо от того, как его трахают и в какой позе. С Чонгуком же никогда такое не прокатывало. С ним необходимо быть чутким и внимательным. Тэхён изучал его тело долго, пробовал многое, выучил все его реакции наизусть, и прекрасно знает, что и как нужно делать для того, чтобы с каждой секундой их слияния Чонгук постепенно терял самообладание и какую-либо связь с миром.
Только от того, как Чонгук стискивает зубы, когда берёшь его грубее, и прогибается в спине, напрягаясь всем телом, или же от того, как он расплывается в блаженной улыбке, когда движения в нём замедляются, а на коже плеч чувствуются влажные губы, и как он сам начинает лениво и до упора насаживаться на член, Тэхёну хочется спустить. Но не Чонгуку. Ему срывает крышу, когда его вот так дразнят, но он всё равно каким-то невероятным образом способен выносить эту пытку долго. Однако в этот раз Тэхён подливает ещё масла в огонь: не позволяет ему вырваться из хватки, держит его ладони пальцами, не разрешая к себе прикоснуться, и, целуя его за ухом, издевательски мурлычет: «Давай без рук, Чонгук».
Чонгук ухмыляется. Он обожает, когда Тэхён командует. Когда тот сам себе усложняет задачу, хотя наверняка тоже мечтает закончить поскорее, и заставляет себя работать на последнем издыхании, только бы вынудить Чонгука испытать настолько яркий и мощный оргазм, чтобы забыть о нём не представилось возможным, даже если очень сильно захочется.
У Чонгука в голове абсолютно пусто; его оглушает этими звуками, которые раздаются на всю комнату, когда Тэхён вколачивается в него крепкими бёдрами, и ослепляет не то эмоциями, которые описать словами невозможно, не то солнечными лучами, которые проливают красочный свет через оконное стекло на лицо. Чёрт бы его побрал, этого Тэхёна. И как ему только удаётся сделать его, Чонгука, настолько чувствительным?
Чонгуку хорошо с Тэхёном. Он не думает о том, что ждёт их завтра или уже сегодня, его не душат мысли о том, что во всём этом огромном мире он не сможет найти и песчинку счастья, если Тэхёна не будет с ним рядом. Они оба больны. Оба зависимы. Каждый из них может сказать, что у слова зависимость есть только один синоним, и это правда прозвучит искренне. Но Чонгук, ощущая своей спиной учащённое сердцебиение Тэхёна, забывает об этом, да и вообще обо всём, а Тэхён ему помогает. Остальное пока не имеет смысла. Не в данный момент.
Тэхён больше не может. Ему самому уже сложно стоять на ногах, удерживая при этом и Чонгука, который тоже находится на грани потери сознания. В теле неимоверная слабость, но вместе с ней – возбуждение, которое до несдержанного крика, до согнутых на ногах пальцев, до вспышек в глазах хочется сбросить. У Тэхёна заканчивается терпение и всякое желание мучить едва соображающего Чонгука. Его рывки становятся резкими, совершенно неконтролируемыми, чонгуково дыхание – громким, напрочь сбитым таким ритмом. Тэхён без понятия, как устоять и не поцеловать его, ведь им обоим в такой позе это будет неудобно, но Тэхён хочет его губы, он хочет их прямо сейчас, и плевать он хотел на то, что у них обоих заноет шея, что им будет нечем дышать. И что опять будет больно, когда они оба будут кончать, потому что кое-кто точно не сдержится и зажмёт зубами чужую нижнюю губу.
«Кое-кто» - это, конечно же, Чонгук. Он скребётся ногтями о поверхность подоконника, продолжая тихо постанывать и просить о чём-то шёпотом, поворачивается моментально, как только Тэхён начинает тянуться к нему за поцелуем, и действительно кусается, когда тот доводит его до разрядки. Но Тэхёну не жалко. Ему нравится. Потому что Чонгук каждый раз ухитряется видеть и чувствовать эту тонкую грань и обращает их последний поцелуй в искусство.
Улыбнуться, отпустив затёкшие и онемевшие от хватки чонгуковы руки и повернув его лицом к себе, выходит непроизвольно. Тэхён не хочет скрывать своего самозабвения, пока смотрит на него, и того, как заворожен им. Чонгук такой потрясающий, когда уставший, обессилевший, затраханный до изнеможения. С влажной кожей, с истерзанными губами, с порозовевшими щеками и удовлетворением во взгляде. Тэхён бы любовался им вечно.
Они дико контрастируют друг с другом: на чонгуковом торсе нет живого места – всё в татуировках; у Тэхёна же чистейшая кожа – на ней даже родинок крупных не найти. На языке крутится шутка про Инь и Ян, про чёрное и белое, любовь и боль и так далее, по аналогии, но ничего из всего этого Тэхён не произносит вслух. Только тянет Чонгука, ни живого ни мёртвого, но сумасшедше довольного, в постель, несогласно мычит, когда тот заикается о душе, а затем падает рядом, накидывая на них обоих плед, и утыкается ему в шею носом.
«Умоляю, не оставляй меня».
«Разве я могу?».
Тэхён медленно закрывает глаза и отчаянно прижимается к Чонгуку.
«Никогда не оставлю».
Больно. Зверски.
* * * * *
Чонгука будит стук в дверь. Он открывает глаза, с трудом вспоминая, как здесь оказался, с сонным прищуром смотрит на лежащего рядом Тэхёна, который, приоткрыв один глаз, дует губы, и протяжно стонет. Какое-то странное чувство. Будто бы дежавю.
— Чонгук, — хрипит Тэхён, окутываясь в плед посильнее. — Убей того, кто пришёл.
— Даже если это Хосок? — усмехается тот, поправляя ему волосы, растрепавшиеся во сне.
— Особенно если это Хосок.
Стук не стихает. Напротив, становится настойчивее. Чонгук выбирается из кровати не сразу, долго пытается отогнать адскую головную боль и взбодрить себя мысленно, хоть это и нереально сделать – то ли от того, что они не спали всю ночь, то ли из-за принятой вчера дозы, – а когда всё же поднимается на ноги и кое-как натягивает на себя одежду, которую находит скомканной на полу, сразу направляется в сторону прихожей, теперь уже на полном серьёзе собираясь ударить того, кого принесло к ним в квартиру.
— Я слышу твои шаги, — приглушённо доносится хосоков голос.
— Вечно ты не вовремя, — раздражённо бубнит под нос Чонгук, открывая входную дверь. Хосок его, разумеется, не слышит. — Доброе утро.
— Впервые мне кто-то желает доброго утра в три часа дня.
Хосок, держащий руки в карманах своей байкерской куртки, оглядывает его с ног до головы, ненадолго останавливая взгляд на некоторых участках кожи, а затем смотрит ему в глаза – как и обычно, нечитаемо. Чонгука это жутко злит. Откуда взялась эта злость? И что Хосок себе позволяет? Наверняка опять уже сделал кучу каких-то выводов в своей голове. Неугомонный. Чонгуку хочется кричать и ругаться, потому что он не понимает, что от него хотят и почему его так пристально разглядывают, но потом к нему внезапно приходит озарение: весь его вид ведь так и кричит о том, чем они тут с Тэхёном всю ночь занимались.
— Не хочу ничего об этом знать, — ровным тоном произносит Хосок и, жестом прося уступить ему дорогу, проходит внутрь.
Спасибо за одолжение, цокает языком Чонгук. Расспросов ему ещё не хватало, когда голова так сильно раскалывается и всё тело болит.
— Ты ко мне или к Тэхёну?
— К Тэхёну, — отвечает Хосок, без разрешения проходя в комнату.
— Погоди, там… — Чонгук вбегает следом и стыдливо отворачивается, когда Хосок застывает около дивана.
— Раздетый я, — заканчивает за него Тэхён и улыбается совершенно по-дурацки.
— Избавь от подробностей, — грубовато просит Хосок, и его взгляд останавливается на столешнице, на которой со вчера остались следы от порошка.
Чонгука очень гнетёт это очередное чувство дежавю. Он опирается плечом о дверной косяк и обнимает себя, стягивая пальцами ткань футболки. Ему плохо. И морально, и физически. Он пребывает в состоянии полусна, он подавлен, у него нестерпимо болит каждая мышца. Хосок, как врач, наверное, очень хочет сказать, что эта разбитость во всём теле – последствие принятия наркотика, но Чонгук не нуждается в очевидных объяснениях. Да и дело тут, скорее всего, не в одном только порошке.
— Сам тонешь и его за собой тянешь? — кивает на Чонгука Хосок, обращаясь к Тэхёну.
— Он мне не предлагал, — Чонгук разгибается и делает вид, что чувствует себя вполне сносно. — Я сам.
— Прошлого раза не хватило?
На Чонгука в ожидании ответа смотрят сразу две пары глаз: у Хосока во взгляде читается «Ты что, ненормальный?», у Тэхёна – «Док всё правильно говорит». Чонгук сердится ещё больше.
— Я разберусь, что мне делать со своей жизнью, — нарочно выделяет Чонгук, подходя к дивану, и, подняв с пола одежду, протягивает её Тэхёну. — Ты, кажется, поговорить сюда пришёл.
— Не с тобой.
— У нас нет друг от друга секретов, — Чонгук закрывает спиной одевающегося на кровати Тэхёна и складывает руки на груди, смотря Хосоку в глаза. — Да, Тэхён?
— Чонгук, — виновато звучит из-за спины. — Тебе действительно лучше…
— Может, хватит уже? — Чонгук поворачивает на него голову. — Я, вроде, дал ясно понять свою позицию.
— Не лезь, — предупредительным тоном прилетает от Хосока, не обращающего внимание на Тэхёна, который поднимается на ноги и встаёт рядом с Чонгуком. — Это не твоя месть.
— Да в чём вообще заключается эта месть? — повышает голос Чонгук, смотря на них по очереди.
Ответа не поступает. Хосок так и продолжает стоять без эмоций на лице и со своим коронным пустым взглядом, Тэхён молчаливо расчёсывает пальцами волосы, убирая их в хвост. Чонгук слишком раздражён, чтобы реагировать на это спокойно.
— Ничего мне сказать не хотите? — не выдерживает он.
— На улице дождь начался, — мгновенно отзывается Хосок.
— Очень смешно, — цедит Чонгук.
— Я должен обезвредить Чимина.
Тэхёнов голос и фраза, которую он произнёс, заставляет, наконец, проснуться. Чонгук вглядывается в его глаза, приоткрыв рот в недоумении, и не может понять, шутит тот так же, как и Хосок, или говорит серьёзно.
— Ты сам мне сказал, что если ты убьёшь Чимина, то он утащит за собой в могилу всех, кого ты любишь.
— Я не собираюсь убивать Чимина, — подозрительно резко отвечает Тэхён.
Раскрывать идею плана не хочется. Тэхён заранее знает, что Чонгук не воспримет её адекватно, что начнёт переубеждать или назовёт моральным уродом, но не может ничего с собой сделать. Он устал от этой лжи и укрывательства. С него достаточно. Не остаётся ничего, кроме как подтолкнуть Чонгука к нужному выводу, позволить ему догадаться самому.
И надеяться на то, что Чонгук не уйдёт отсюда, не дослушав до конца, а после – никогда не вернётся.
/flashback/
— Что ты узнал о Зиане?
Хосок стряхивает пепел в пепельницу и вновь подносит сигарету к губам, делая глубокую затяжку. Тянет время.
— Он был Сокджину и Чимину как отец. Можно сказать, воспитывал их.
— У них же был отец, — Тэхён поворачивается к нему и неверяще смотрит. — И мама.
— Да. Только родителям плевать на них было. Да и остальным – тоже.
У Тэхёна стоит гул в ушах. Такое иногда случается, когда он долго без дозы. Или когда начинает думать о многом сразу.
— Так вот зачем ты между ними тремя нити натянул, — он прячет руки в карманах штанов и запрокидывает назад голову, прислоняясь затылком к бетонной стене. — А обрезал зачем?
— Я не все обрезал. Ты, видимо, невнимательно смотрел.
Тэхён хмурится, воссоздавая в памяти дверь шкафа, и хмыкает, приходя к выводу, что никаких нитей, кроме как между Чимином и Сокджином, не заметил.
— Ненавижу загадки, — прикрывая глаза, шепчет Тэхён. — Выкладывай всё, что знаешь.
— Я тебе уже столько намёков подкинул, а до тебя до сих пор не дошло, — Хосок затягивается в последний раз и тушит сигарету, выпуская густой дым через разомкнутые губы. — Представь, что у тебя есть два брата. Только они, никого больше. Они – твоя семья, твоя поддержка и всё в этом духе. Самые близкие люди. Я бы даже сказал – единственные близкие люди. Отца и маму в расчёт не берём. Им всё равно на тебя. Они чужие, — он принимает такую же позу, как Тэхён, и вглядывается в небо. — А теперь представь, что какой-то человек, которому бизнес твоего отца не угодил или помешал, решает продемонстрировать свои способности, забрав у того жизнь одного из сыновей. То есть, твоего старшего брата, — Тэхён щурится, догадываясь к чему Хосок ведёт, но не встревает. — Этот брат, я напомню, был тебе как отец. Ты любил его, он был для тебя целым миром. Но ты его потерял, и весь твой мир рухнул. Забудь про выделенные кем-то механизмы. У нас у всех, у каждого человека, живущего на этой планете, психика защищается по-разному. У кого-то она не защищается вовсе. Забудь вообще всё, что ты знаешь о травмирующих ситуациях. Ты похоронил родного человека. Ты уже травмирован, и сильно. Что станет для тебя первостепенной задачей в жизни?
— Отомстить за брата, — не раздумывая отвечает Тэхён.
— Первостепенной, — с нажимом повторяет Хосок.
Без порошка сконцентрироваться трудно. Тэхён плотно смыкает веки, перебирая в голове всевозможные варианты, стучит пяткой по полу, отгоняя нервное напряжение, и думает безостановочно над словами Хосока, над его намёками, нитями, которые он…
Стоп. Тэхён распахивает глаза и отлипает от стены, осознавая хосоково «Я не все обрезал. Ты, видимо, невнимательно смотрел». Нить, которая связывала Чимина и Зиана, действительно не висела на гвоздике. Значит Хосок не обрезал её, а переместил.
От Чимина к Сокджину тянутся две нити.
— Защитить второго брата, — немного шокированно выдаёт Тэхён. — Не допустить того, чтобы он когда-нибудь пострадал.
— А затем избавиться от боли, с которой ты не можешь жить дальше, — добавляет Хосок. — Стереть всё, что напоминает тебе о погибшем брате. Уничтожить места и людей, которые были с ним связаны. Довести себя до морального разложения, наглотаться своих же криков в пустоту, отчаяния. И вытеснить его из памяти, внушив себе, что он никогда и не существовал.
— Вроде как… нервный срыв? — всё, что приходит Тэхёну на ум.
— Острая реакция на стресс.
— Реакция на стресс? — переспрашивает тот, непонимающе усмехаясь. — Как это возможно – забыть человека, который был для тебя целым миром?
— Спроси у Чонгука.
Улыбка пропадает с тэхёнова лица, а сам он застывает на месте, прекратив моргать.
— Причём здесь Чонгук?
— Спроси, и узнаешь.
Тэхён громко выдыхает, начиная растирать ладонями лицо, достаёт из пачки очередную сигарету и, зажав её губами, чиркает зажигалкой. Новая информация многое объясняет. Но теперь всё стало ещё сложнее. План нужно корректировать, и незамедлительно, потому что времени осталось совсем мало.
Тэхён должен пройти через это, чтобы спасти жизнь Чонгуку и всем своим близким. У него нет другого варианта. Да, Чимин травмирован, да, он защищает того, кто ему дорог, но то, что он делает ради Сокджина, – это, мягко говоря, ненормально. Его нужно остановить. Эту его нездоровую привязанность к брату необходимо пресечь, иначе пострадает очень много людей. Тэхён делает затяжку, выпуская дым через нос, опускает взгляд в пол и поджимает губы, боясь, что Хосок неадекватно отреагирует на его слова.
— Что будет, если… — Тэхён медлит, теребя пальцами свободной руки ткань своего лонгслива. — Заставить Чимина вновь пережить тот стресс?
— Конкретизируй.
— Ты его изучил, так? — Тэхён поворачивает к нему голову, но в глаза не смотрит. — Каким-то образом вытянул из него и Сокджина информацию, залез в их головы и наверняка можешь примерно представить, что с Чимином произойдёт, если его опять довести до состояния психологического шока.
— Ты хочешь узнать, сорвёт ли ему башню?
— Да, — кивает Тэхён. — Не кому-то другому, а конкретно Чимину.
Их взгляды, наконец, встречаются. Хосок видит, как в тэхёновых глазах загорается новая, совершенно дикая идея, хочет призвать подумать об этом ещё пару сотен раз, но догадывается, что того уже не выйдет переубедить. Он изначально был готов пойти на самые крайние меры.
— Если Чимин пройдёт через этот ад снова, то он разозлится и начнёт мстить? — уточняет Тэхён. — Или…
— Нет, — честно говорит Хосок. Бессмысленно скрывать это, да и неразумно. — Его, вероятнее всего, парализует.
/end of flashback/
Чонгук машет рукой, прерывая их рассказ.
— Ты не собираешься убивать Чимина, — ошарашенно роняет он, смотря на Тэхёна. — Ты собираешься убить Сокджина.
Что за абсурд, чёрт возьми?
Тэхён стоит рядом, смотрит в глаза уверенно и не отрицает последние произнесённые слова. Он, должно быть, бесповоротно свихнулся из-за своей слепой мести и уже не может здраво рассуждать. Как ещё объяснить его намерение убить Сокджина – человека, который к деятельности Чимина, по сути, не имеет никакого отношения?
— Думаю, мне пора, — Хосок начинает двигаться в сторону выхода. — Я просто пришёл сообщить, что их встреча назначена на послезавтра на десять утра. Это твой единственный и последний шанс, Тэхён.
И быстро удаляется из комнаты, а затем и из квартиры, тихо прикрывая за собой дверь.
Чонгука тошнит. Ему противна сама мысль о том, что Тэхён опять кого-то убьёт. Он только выбросил из головы тот его образ с пистолетом в протянутой руке и тот звук выстрела, а сейчас эти воспоминания возвращаются и заставляют пережить случившееся вновь. И Чонгук не представляет, как это можно остановить.
— Ты что творишь, Тэхён? — выдавливает он из себя охрипшим голосом. — В кого ты превращаешься? Сокджин ни в чём не виноват.
— Только так я могу остановить Чимина, — Тэхён делает шаг к нему, но Чонгук отступает назад.
— Если он узнает, что ты убил его брата, он тебя со свету сживёт, — по-прежнему тихо говорит Чонгук.
—Он не узнает.
Чонгук тяжело вздыхает, понимая, что до Тэхёна ему не достучаться, и, отвернувшись от него, кусает изнутри губы.
— Ты мне объяснишь или нет, в чём твой план? — выходит слегка раздражённо.
— Тебе не нужно об этом знать.
— Хорошо, — Чонгук подрывается с места, обходит Тэхёна и решительно держит путь в прихожую. — Тогда я узнаю у Хосока.
— Прекрати мной манипулировать, — Тэхён направляется за ним следом.
— Как пожелаешь, — огрызается Чонгук, наскоро надевая кроссовки и снимая с вешалки куртку.
— Чонгук, — Тэхён хватает его за локоть; выходит немного грубо. Тот тут же отталкивает его от себя. — Завязывай с этим детским садом. У нас всё просчитано и продумано. Вероятность случиться осечке минимальна, — Тэхён смотрит ему в глаза и просит довериться. В последний раз. Но Чонгук слишком взвинченный, чтобы это заметить. — Я умею стрелять и смогу попасть. У меня нет сообщников, поэтому предать меня и порушить план будет некому. Я приду туда, сделаю дело и сбегу. Если получится. Если нет – плевать, это не такое уж и большое значение имеет. Главное, что убрав Сокджина, я выиграю время для тебя.
— Ты рехнулся?! — взрывается Чонгук. В его взгляде мольба угомониться и одуматься. — Героем себя возомнил?! Это же билет в один конец!
— Да включи ты уже голову! — Тэхён словно заражается от него злостью, которую так же не может контролировать. — У меня нет другого выбора! Я не смогу спасти тебя, если буду сидеть на месте!
— Хватит. Меня. Спасать! — кричит в ответ Чонгук. Нервы на пределе, сердце начинает биться громко и быстро. Невозможно успокоиться. — Ты грёбанный эгоист, Тэхён! Тебе там пустят пулю в висок и закопают в земле за чертой города, а я, Намджун, твои родные? Как мы тут без тебя жить должны? Это, по-твоему, спасение?
— Ты меня слышишь?! — Тэхён раскидывает руки в стороны.
— А ты меня?! — не остаётся в долгу Чонгук и, откровенно психуя, начинает надевать на себя кожанку. — Почему ты на тот свет так сильно рвёшься? Ты по уши в дерьме, Тэхён, но у тебя есть я, и я всё ещё здесь. Я буду с тобой столько, сколько смогу, я приложу все усилия, чтобы вытащить тебя из…
— А дальше что?! — продолжает на повышенных тонах Тэхён. — Что дальше, Чонгук? Ты не захочешь быть рядом, ты уйдёшь сразу, как только выльется правда! Ты же ни черта не знаешь!
— Конечно я не знаю, ты ведь ничего мне не рассказываешь! — громко язвит Чонгук, смотря на него, как на полоумного.
— Да не выйдет у меня вымолить твоё прощение после того, что я сделал! — в крике одно отчаяние. — Как ты это не понимаешь?
— Ты задолбал решать за меня, — Чонгук подходит совсем близко. В его взгляде чистая ярость. — Кто тебе давал на это право? Что ты о себе возомнил? Я сам в состоянии выбирать, прощать мне тебя или нет, оставаться мне с тобой или уходить. С чего ты вообще взял, что тебе позволено делать выводы за меня?
— С того, что никто на твоём месте не остался бы со мной после такого! — не унимается Тэхён. — Никто! Это непростительно!
— Да о чём ты речь ведёшь?! — разгневанно орёт Чонгук. — Всё в этой жизни можно простить! Абсолютно всё, Тэхён!
— Но не смерть родной сестры! — вырывается у Тэхёна на эмоциях. — Не её убийцу!
Оба перестают дышать. Воздух начинает казаться отравленным. Тэхён прикрывает глаза, сморщив лоб, опускает голову и сжимает челюсти, что есть сил. Нет, нет, нет. Только не сейчас. Он не мог признаться в такой момент. Чонгук был не готов к этому. Тэхён – тем более. Это слишком больно. В миллионы раз больнее, чем тогда, в тот самый день. Тэхёну самому теперь хочется вскрыться.
Это точно конец. Никакой любовью такого предательства не исправить. Тэхён ощущает, как, словно острыми спицами, его пронзает чонгуковым взглядом, видит боковым зрением, как тот стоит, превратившись в статую, но взять волю в кулак и посмотреть на него не может. Задохнётся в ту же секунду, окончательно осознав, что одной фразой умудрился потерять его навсегда.
Чонгук не должен был узнать об этом так. Не должен был услышать правду в ссоре между ними, в последнем их разговоре перед тем, как один, ради спасения другого, пойдёт на верную смерть. Тэхёну очень жаль, что всё так вышло. Он хотел унести эту тайну в могилу, остаться в памяти Чонгука человеком, который пожертвовал ради него своей жизнью, потому что нестерпимо сильно его любил. Ему жаль, что у них была возможность попрощаться другим образом – посмотреть друг другу в глаза, стиснуть друг друга в крепких объятьях и признаться в любви, наконец, – но он всё испортил. Разрушил. Теперь Чонгук даже слушать его не станет.
— Повтори, — Чонгук смотрит в упор, не моргая.
— Дай мне всё объяснить… — еле слышно умоляет Тэхён, трусливо поднимая на него взгляд.
— Повтори то, что ты сказал.
Ему кажется, что он всё ещё спит. Глубоко и сладко, прижав Тэхёна к груди после их жаркой ночи, греясь в его объятьях, а всё, что сейчас происходит с ним, – это просто кошмар. Ужас, который можно будет прогнать из головы с первым взмахом ресниц, забыть в течение первых трёх секунд и никогда о нём больше не вспоминать.
Никогда.
— Джухён убил я.
Тэхён думал, что после всего, что произошло в его жизни, он сможет справиться со всем, но он ошибался. Прямо сейчас, подавляя в себе всхлипы, рвущиеся наружу, не скрывая от Чонгука своих покрасневших влажных глаз, в которых бьётся через край искреннее сожаление, раздирая свои еле склеенные сердце и душу, он не может собраться. Чонгук ведь самое дорогое, что у него осталось. Он так нужен ему в эти последние два дня, Тэхён так хотел, чтобы хотя бы ещё чуть-чуть Чонгук ощущал внутри это счастье, пока они вдвоём, рядом друг с другом, улыбался в поцелуи, держал в своих руках, чувствовал, что для Тэхёна в этом мире нет и не будет никогда человека ближе и роднее, чем он. Он так хотел, чтобы Чонгук узнал, что Тэхён ничего не мог сделать, что у него не было и малейшего шанса предотвратить убийство Джухён. Что он в жизни бы не поступил так с Чонгуком, что был бы рад погибнуть вместо неё, если бы у него только была возможность. А сейчас что? Чонгук ни единому слову не поверит. Доверие раскрошилось в пыль.
Чонгук не пятится назад, не смеётся неуравновешенно, не бьёт с размаху по лицу. Потому что боли, которой его внезапно пронзает, становится чересчур много. Тэхён спрашивал у Хосока, что будет с Чимином, если его вновь заставить пройти через ад. Тот ответил, что его парализует. Удивительно, как Чимин и Чонгук похожи в своих реакциях на стресс. Как сначала готовы заставить себя лишиться важных воспоминаний о людях, которых любили больше, чем кого бы то ни было, лишь бы только не терзать себе душу, а затем, вернувшись к жизни поломанными, покорёженными, ждать очередного удара. В самое сердце.
Чонгук пережил первый. Думал, что вынесет и второй. Но второй оказался для него невыносимым.
— Чонгук… — дрожащим голосом зовёт Тэхён и робко делает шаг к нему навстречу.
Не надо, отвечает тот про себя, один раз мотнув головой. Он заторможенно отворачивается от Тэхёна, толкая от себя дверь и выходя на лестничную площадку, молча закрывает квартиру, находясь в какой-то прострации, и практически сразу исчезает в маленьком узком лифте, прибывшем на этаж за несколько секунд, которые промчались совершенно незаметно.
«Умоляю, не оставляй меня».
«Разве я могу?».
Чонгук медленно опускает ресницы, падая спиной на стену лифта, давит на кнопку «1 этаж» и остервенело впивается в бёдра руками, чуть склоняясь вперёд.
«Никогда не оставлю».
Больно.
Зверски.