22
При свете, пусть и тусклом, Чонгук замечает, что на потолке уже нет тех разводов, которые были на нём раньше. Тэхён, очевидно, сделал косметический ремонт, но обстановку не поменял совершенно – тот же диван, тот же столик, тот же шкаф, та же лампа. Не квартира, а одно большое напоминание о самом счастливом периоде жизни. Чонгук без понятия, зачем думает об этом, пока внутри всё взрывается из-за принятой дозы: невозможно сконцентрироваться на чём-то одном, память упрямо напоминает о прошлом, ещё и эмоций много. Чонгук старается просто лежать и смотреть в потолок, хоть это и дико сложно – оставаться вот так, совсем неподвижно. Тэхёна он, конечно, обманул, сделав вид, что принял достаточное количество. На самом же деле прикончил только одну дорожку, однако и этого вполне хватило. В прошлый раз Чонгук не думал своей головой, когда тянул руки к купюре. Тогда он ужасно запутался, ему было нечего терять. Сейчас он боится лишиться каждого мига в объятьях Тэхёна; их у них и так было очень мало. И ему страшно от раздумий о том, что даже если они смогут остаться друг с другом, то тэхёново пристрастие всё равно всё испортит. Всё разрушит безвозвратно.
Тэхён испарился сразу, как только услышал последнюю чонгукову фразу. Но самое сильное влияние на него, по всей видимости, оказали слова «Не смей прикасаться ко мне, пока ты под кайфом», потому что другого выхода, кроме как сбежать в ванную и закрыться там, он не нашёл. Чонгук, почувствовав это на собственной шкуре, понимает, каково тому сейчас, поэтому не требует вернуться обратно. Он сам с трудом держит себя в руках. В голову лезут безумные идеи и грязные мысли, и ничто из всего этого Чонгуку не нравится. Его раздражает это возбуждение, от которого чёрт пойми как избавиться, это быстро колотящееся сердце и невообразимый тонус в мышцах, ощущая который хочется буйствовать. Даже отсутствие боли, о котором он грезит практически беспрерывно, бесит. Им опасно быть рядом сейчас. Чонгуку омерзительна мысль раствориться с Тэхёном в постели исключительно из-за того, что они оба нанюхались этой дряни. А это непременно случится, если они окажутся в одной кровати, потому что сопротивляться этому желанию, усиленному в несколько раз, будут неспособны оба. Нет ничего отвратительнее этого чувства. Нет ничего хуже, чем хотеть Тэхёна из-за потери контроля над своим разумом и телом. Чонгуку не нужна такая связь с ним. Он сыт по горло этой фальшью. Тэхёна рвёт два раза подряд, и оба этих раза, кое-как удержав трясущимися руками щётку и почистив зубы, он падает на пол ванной и, утыкаясь лбом в прижатые к груди колени, старается унять дрожь. Нет, он не заболел и не отравился. Это от нервов. От осознания того, что легче сигануть с балкона, чем разорвать эту зависимость. Легче умереть, потому что только так можно уберечь Чонгука от последствий. Тэхёну нужна не мотивация и уж точно не ультиматум. Его бы полечить не помешало, и без размазывания соплей, без пощады, без жалости. Он ведь и правда пытался жить без дури. И срывался так часто, что уже не верит в то, что когда-нибудь сможет бросить. Этот порошок – не тяжёлый наркотик, в принятии и увеличении дозы которого ты нуждаешься физически. От него не выламывает кости во всём теле, не выкручивает все суставы, не рвёт кожу и плотные мышцы. Образно выражаясь. Но как же хреново без него существовать, когда ты знаешь, что с ним всё абсолютно по-другому. Другой мир, полный красок, другие мысли в голове, другое ощущение и восприятие себя самого. Правда, на жалкие полчаса. Если хочешь дышать этим дольше, то должен догнаться ещё парой дорожек. Вот только на следующий день ты будешь жалеть об этом больше, чем о чём бы то ни было. Это замкнутый круг, из которого выбираются единицы. И Тэхёну искренне жаль, что он знает, каково это – вертеться в этом кругу. Ты жертвуешь здоровьем своей психики ради недолгого эмоционального подъёма, а потом страдаешь, страдаешь, страдаешь. И это «потом» уже никогда не станет для тебя таким счастливым, каким могло бы стать. Вот какую плату взимает с тебя жизнь, никакими деньгами от неё не откупишься. Это слишком дорого стоит. И тебе, и тем, кто тебя любит. И тем, кого любишь ты. Не должно так быть. Тэхёна не может выворачивать над унитазом, пока он под кайфом. Такого прежде не было. Тэхён, обнимая себя за колени, трясётся от одной мысли о том, что даже такой увесистой дозы ему стало мало. Что его чересчур быстро отпустило, что никакого психологического комфорта не было и в помине. Разве что на несколько минут. А теперь лишь боль. Моральная боль, от которой трясёт так, будто тебя вытолкнули на улицу в сорокаградусный мороз. Без одежды. Тэхён понимает, что это тоже только в его голове, – необходимо взять волю в кулак, выдохнуть и приказать себе успокоиться. Но как успокоиться, если в комнате сидит Чонгук, который всё ещё ждёт объяснений? И которому стыдно смотреть в глаза после всего, что случилось? Выбора нет. Надо собраться. Тэхён поднимается на ноги, опираясь ладонью о ванну, вновь подходит к раковине и, включив ледяную воду, пару раз ополаскивает ею лицо. Кажется, так люди обычно приводят себя в чувства. Раньше Тэхёну не доводилось пробовать это на себе. С отражения на него смотрит бледный юноша с мокрыми прядями, растрепавшимися у лица; глаза дикие, как у сумасшедшего, губы обкусанные, скулы словно стали ещё острее. Он вытирает лицо полотенцем, двигаясь неестественно резко, почти машинально, закрывает глаза и глубоко дышит, медленно считая до пятидесяти. Глупо ошиваться здесь и оттягивать неизбежное. Им надо поговорить. И теперь, спустя практически час нахождения в разных комнатах квартиры, они могут позволить себе снова друг к другу прикоснуться. Свет в ванной выключается, и из коридора начинают слышаться робкие шаги. Чонгук двигается ближе к краю дивана, освобождая тэхёново место у стены, моргает сонно и продолжает делать вид, что потолок ему всё ещё интересен. Смотреть на Тэхёна нисколько не хочется. Чонгука уже тоже отпустило, и давно – примерно тогда же, когда и Тэхёна, – но он всё равно покорно ждал его здесь все оставшиеся минуты, не позволяя себе думать о том, чтобы ворваться в ванную и напугать его ещё больше. На Тэхёне и так лица не было, когда Чонгук выдвинул свои правила. На мгновение он даже задумался о том, что перегнул палку. Но с Тэхёном нельзя было иначе. Попросту не сработало бы. Чонгук устал держать на лице эту маску спокойствия и понимания. Тэхён должен уяснить: с ним больше не будут сюсюкаться. Диван под весом Тэхёна прогибается, его учащённое дыхание чувствуется боковым зрением. Чонгук не поворачивается, когда тот ложится рядом, так же устремляя взгляд в потолок, кладёт руки себе на живот и облизывает губы, собираясь с духом. Тревога с пониманием того, что тот более-менее спокоен, отпускает. Чонгук перестаёт грузить себя мыслями, как он там, в ванной, не нуждается ли он в помощи, не принести ли ему стакан воды, потому что теперь тот рядом с ним и в любой момент может сам попросить что-нибудь, если будет совсем плохо. Однако пока Тэхён молчит. Должно быть, ему тяжело подобрать слова, и он не знает, с чего начать. Но Чонгук, по правде говоря, пока лежал здесь в одиночестве, сам успел многое проанализировать, и ему не составило труда догадаться, что разговор у них пойдёт по большей части о Чимине, чем о Сокджине. Он готов к чему угодно. Хуже, чем есть сейчас, ему точно не станет. Тэхёну осталось лишь подтвердить его догадки. И постараться всё окончательно не испортить. — Это страшно? — еле слышно произносит Тэхён, стараясь дышать как можно тише. — Умирать. Вопрос застаёт Чонгука врасплох. Любому другому человеку он ответил бы сходу. Но не Тэхёну. Слышать от него подобное и размышлять над тем, с какой целью тот об этом спрашивает, неприятно. Какое-то негативное чувство расплывается у Чонгука в груди, зудит там, болезненно ноет, но как его вырвать из себя с мясом, Чонгук не знает. Он не хочет вновь возвращаться в тот день, когда ощутил боль всем своим телом. Страшно Чонгуку перестало быть ровно в тот момент, когда Тэхён нажал на курок. Мысли в голове спутались в короткое мгновение, но одну из них Чонгук запомнил на всю оставшуюся жизнь. И утаивать её смысл от Тэхёна он не собирается.
—Я не боялся умереть, — бубнит под нос Чонгук, оставаясь лежать обездвиженно. — Я боялся выжить.
Очнуться в мире, в котором всё изменилось: в сердце появилась дыра от пули, в памяти навечно остался звук выстрела. Любимый человек превратился в убийцу. Продолжать можно долго. Чонгуку не нужна была такая жизнь. Он не думал о том, как там будут Юнги и Намджун, удастся ли им вынести его потерю без травмы. Он вообще ни о чём не думал, кроме как о том, чтобы для него в этот день всё, наконец, закончилось.
Тэхён плотно смыкает веки. Это не то, что он ожидал услышать. Одной короткой фразой Чонгук умудрился многое объяснить, донести до Тэхёна, каково ему тогда было. Тэхёну, наверное, никогда не понять, что это за чувство. Он знает лишь обратную его сторону. Жизнь, в которой ты навсегда останешься предателем для самого близкого тебе человека, Тэхёну тоже казалась ненужной. И, скорее всего, если бы Чонгук не появился на пороге этой квартиры две недели назад, Тэхён бы попросту перестал бороться и пытаться оправиться.
— Прошёл час, кажется, — подаёт голос Тэхён, тяжело вздыхая.
— Пятьдесят семь минут, — на автомате отвечает тот.
— Значит, мне уже можно к тебе прикасаться.
И, на ощупь найдя чонгукову ладонь, сплетает их пальцы в замок, но ближе не двигается. Лишь держит его за руку.
— Что бы ты ни сказал, я попробую это понять, — поддерживает Чонгук. Он знает, что для Тэхёна важно ощущать, что он не один. Вместе им будет справиться легче. — Давай с самого начала.
— Я не смогу рассказать тебе о самом главном, — ещё раз напоминает Тэхён, и тут же чувствует, как Чонгук сильнее сжимает его ладонь в своей. — Сегодня не смогу.
— Оставим на следующий раз.
Тэхён благодарен, но на то, чтобы озвучить это вслух, не находит смелости. Чонгук и к этому относится с пониманием.
— Так трудно вспоминать то, как всё это начиналось, — он ненадолго замолкает. — Не потому, что из памяти стёрлось за долгие годы, а потому, что одна моя крохотная надежда на то, что у нас с тобой всё наладится, и одно моё неверное решение разрушили весь мой мир. Не только мой, — сразу поправляет себя, оговорившись. — Ты ведь так и не узнал. Сокджин был директором фирмы, в которой я подрабатывал мойщиком полов. Тогда он спустился ко мне, вызвал к себе в кабинет и предложил должность менеджера отдела клининга. Хороший оклад, удобный график, возможность карьерного роста. Я был так счастлив, — Чонгук прикрывает глаза, догадываясь, что Тэхён ничего хорошего дальше не скажет. — Я специально скрыл это от тебя, потому что был не уверен, что потяну. Какой из меня менеджер? У меня не то что профильного образования, у меня вообще диплома не было. Я не хотел тебя расстраивать. Обещать, что мы больше не будем жить в нищете, а потом терять шанс, не справившись с нагрузкой и ответственностью. Я хотел освоиться, доказать Сокджину, что я готов на всё пойти, всему научиться, а затем, получив первую зарплату, сделать тебе сюрприз, — Тэхён невесело усмехается. — Сделал.
— Ты никогда не рассказывал мне о Сокджине, — встревает Чонгук, заставив Тэхёна повернуть к нему голову.
— До момента того разговора я сам с ним не пересекался. Только видел его издалека пару раз, — оправдывается Тэхён, разглядывая чонгуков профиль. — Что я должен был рассказать тебе о нём?
Приходится открыть веки, чтобы посмотреть Тэхёну в глаза. Тот никогда не был наивным, его было невозможно обвести вокруг пальца, и все, кто были с ним знакомы, поражались его проницательности и аналитическому складу ума, который всегда помогал ему вычислить обман и не позволить ввести себя в заблуждение. А сейчас он рассказывает вещи, повестись на которые мог только полный болван.
— И тебя не насторожило то, что человек, которому не было до тебя никакого дела и который в упор тебя не замечал, внезапно предложил тебе такую должность?
— Не поверишь, Чонгук, но… — Тэхён подвисает, засматриваясь на Чонгука, находящегося очень близко, а потом спешно возвращает взгляд к потолку. — Сокджин тогда не обманул меня. И потом не обманывал. Он ни разу за всё это время ничего не попросил у меня взамен.
— Просто забрал тебя себе целиком, — не сдерживается от колкости Чонгук, отворачиваясь от него.
— Всё было не так, — тон у Тэхёна виноватый. — Мы сблизились очень быстро. Я, Сокджин и Чимин. Мы стали больше, чем коллегами. Я был нищим парнем с одной-единственной амбицией – отстоять должность, которую получил в подарок от судьбы, Сокджин и Чимин были элитой, Богами, о власти и богатстве которых можно было только мечтать. И вместе с тем – моей опорой и поддержкой. Уже через две недели я считал их своими друзьями, через три – чуть ли не родными братьями. Я грезил о том, чтобы быть частью их семьи – настолько хорошо они относились ко мне и настолько сильно любили и оберегали друг друга. Чимин не отходил от меня ни на шаг, пока я был на работе, он помогал с проблемами, из которых я понятия не имел как выплыть без потерь. Он всегда был рядом со мной, тратил всё своё время, отшучиваясь, что ему это только в радость, что я всегда могу на него положиться, что мы – одна команда. И лишь об одном у меня просил: присматривать за Сокджином.
— Мы точно о Чимине сейчас говорим? — Чонгук сводит брови к переносице. — Или ты про кого-то другого рассказываешь?
— Ты даже представить себе не можешь, в какого ангела способен превратиться Чимин, когда в его поле зрения появляется Сокджин.
Вопросов становится ещё больше. Всё, о чём рассказывает Тэхён, звучит, как хорошо продуманный план по, как выразился Хосок, налаживанию доверительных отношений. В личных корыстных целях. Как Тэхён не додумался до этого сразу? Неужели в его голове не поселилось хотя бы маленькое сомнение в искренности намерений Сокджина и Чимина?
Последняя фраза и вовсе заставила впасть в ступор. Зачем такой мрази, как Чимин, притворяться перед родным человеком святым? А Сокджин, его брат, разве не в состоянии раскусить его истинную сущность? Полнейший абсурд.
Что бы Тэхён ни говорил, а Чонгуку сложно представить Чимина адекватным после всего, что тот с ними сделал. Нет никаких оправданий его действиям и никаких объяснений. Только если психическое заболевание. Но вряд ли бы Тэхён стал об этом молчать.
— Диссоциативное расстройство идентичности, — вдруг изрекает Тэхён.
— Что?
— Раздвоение личности, — поясняет тот, когда Чонгук настороженно на него смотрит. — Ты ведь о нём подумал?
— Откуда ты…
— Ты такой не один. Я был уверен в том, что он болен, вплоть до сегодняшнего дня, — Тэхён опускает взгляд и поджимает губы. — Но Хосок донёс до меня, что Чимин здоров. Относительно. Об этом позже, — Чонгук вспоминает о том, что Тэхён с Хосоком уходили вместе курить на балкон, и многое становится для него понятным. — Ты, кстати, знал, что многие психиатры не признают такое заболевание? То есть вообще. Они считают, что такой болезни не существует.
— Первый раз слышу, — Чонгук поворачивается на бок, к нему лицом, потому что у него затекает шея в том положении, в котором он вынужден оставаться, чтобы видеть Тэхёна. — Надо почаще болтать с Хосоком.
Тэхёну приходится улыбнуться, чтобы Чонгук почувствовал себя спокойнее. Чонгук должен увидеть, что у Тэхёна на улыбку всё ещё хватает сил, и морально подготовиться к тому, что будет рассказано дальше. О самом страшном Чонгук сегодня не узнает, об остальном наверняка догадывается, но Тэхён всё равно продолжает переживать из-за того, что Чонгук может не так принять правду и надумать себе лишнего.
Снова безумно сильно хочется его поцеловать. Вот только время для этого не совсем подходящее. Тэхён вынимает руку из его ладони, потому что держаться друг за друга им становится неудобно, тоже поворачивается к нему лицом, убирая подсохшую прядь за ухо, однако в глаза посмотреть не решается – расстояние между ними слишком маленькое. Одолевает чувство стыда. Заранее.
— Мне было нетрудно присматривать за Сокджином, — у Тэхёна с лица пропадает улыбка, а сам он молчит секунд десять. — Чимин не так уж и много просил для него делать. Следить за тем, чтобы Сокджин вовремя кушал, чтобы не сидел с открытым окном и включал увлажнитель воздуха, чтобы побольше двигался и поменьше пил кофе. Вроде, ерунда, да? Но именно эти мелочи и глупости Сокджин счёл за проявление заботы. Точнее… — Тэхён кусает губы изнутри. — Знаков внимания.
— Вот оно что, — Чонгук тоже отводит взгляд и грустно улыбается. — Это он в тебя влюбился.
— У него никогда не было отношений, — сразу отзывается Тэхён, засовывая одну руку под подушку, а пальцами второй дотрагиваясь до чонгуковой ладони, лежащей перед ним. — В школе он много учился, университет выбрал иностранный, и все годы, пока обучался, усиленно занимался изучением языка. Потом своя фирма: всё с нуля, самостоятельно, без помощи отца. Затем вторая, третья. Он рассказывал, что ему поспать и поесть было некогда. Какая уж тут личная жизнь. Никакого времени на поиски.
— И тут такой заботливый ты.
— Чонгук… — Тэхён поднимает на него взгляд, и Чонгук видит в его глазах столько боли, что в одну секунду сожалеет о сказанном. — У меня и в мыслях не было, — он еле заметно мотает головой, говоря искренне. Очень сложно ему не поверить. — Я всегда только о тебе думал. Не было у меня ни в голове, ни в сердце места для кого-то другого. Не было, нет и не будет, — последние слова он произносит тише, чем следовало бы, потому что его ранит тот факт, что Чонгук может думать иначе. — Поэтому я и отказал Сокджину, когда он пригласил меня в ресторан. В кабинете в момент того разговора присутствовал и Чимин, но Сокджин предложил отпраздновать мой первый аванс вдвоём, а я не… — Тэхён запинается, сжимая челюсти, не в состоянии продолжать. — Я сразу отказал ему. Попросил перенести на другой день, потому что у меня уже были планы. Я хотел провести тот вечер с тобой. Завалиться домой со всеми оплаченными счетами, с твоей любимой едой, с подарками. Я хотел потратить всё до последней копейки на тебя. Даже не задумывался о том, чтобы купить что-то себе…
— Тэхён, — мягко звучит голос Чонгука.
А его ладонь ложится на тэхёнову щёку. Тот так быстро говорил, что начал задыхаться. Чонгук видит, как Тэхён прикрывает глаза от прикосновения к своему лицу, как дышит часто, как накрывает его ладонь своей, умоляя не отпускать, и Чонгуку тоже становится больно. Едва ли меньше, чем Тэхёну. Хочется лечь к нему ещё ближе, обнять крепко и уткнуться губами в макушку, начав приговаривать банальные и не помогающие делу вещи, вроде «Всё будет хорошо», но Чонгук остаётся на месте. Он должен дослушать до конца.
— Кто-то из них настоял, верно? — облегчает ему задачу Чонгук. — Припомнил то, как помогал тебе, и сказал, что за тобой должок?
— Нет.
На какое-то время повисает тишина, но Чонгук не смеет нарушать её расспросами.
— Сокджин расстроился, — шепчет Тэхён, и у него дрожат ресницы. — Но, оказалось, что я не имею права его расстраивать.
— Что значит не имеешь права?
— То и значит, — Тэхён приоткрывает глаза и шмыгает носом. — В тот день я впервые увидел вторую сторону Чимина. Его настоящего. Ублюдка, которому плевать на всё и всех, кроме своего брата, — Чонгук и раньше думал о том, что Чимин здесь замешан, но не предполагал, что в таком ключе. — Хосок мне сегодня объяснил, что не так с Чимином, почему он ведёт себя таким образом, но тогда я этого не понимал и не знал, как действовать. В одну минуту, с исчезновением из кабинета Сокджина, выбежавшего в коридор, чтобы ответить на важный звонок, Чимин перевоплотился в монстра. Та желчь, которую он выплёвывал на меня, пока в приказном тоне заявлял, что я должен пойти, и угрожал тем, что если я не соглашусь, то он в любом случае найдёт на меня рычаги воздействия, лилась и лилась из него, его голос ломался с каждым словом и превращался в скрежет, от невыносимости звучания которого хотелось прикрыть ладонями уши. От него за метр несло безумием. Это невозможно объяснить никакими словами. Его взгляд был таким, будто он убьёт меня на месте или покалечит голыми руками, если я не дам согласие на этот чёртов ужин и ещё хоть раз подкину Сокджину повод расстроиться. Мне казалось, что я сам схожу с ума, — Тэхён говорит тихо, словно ему страшно от того, что его рассказ звучит неправдоподобно. Тэхён в тот момент тоже не верил в то, что видел перед собой. — Это ведь Чимин, светлый и добрый парень, не прекращающий шутить и улыбаться, заботящийся, понимающий, всегда готовый прийти на помощь. И тут он стоит передо мной, как бы невзначай называет имена моей мамы, моего папы, всех членов моей семьи. Каждого человека, которого я любил. А затем, ядовито ухмыляясь, громко произносит «Чонгук».
Чонгук ещё до всего этого разговора понял, что Чимин Тэхёну чем-то угрожал. Правда, ему не приходило на ум, что в чиминовых угрозах он тоже сыграл роль. Чонгук пытается поставить себя на место Тэхёна, но не может найти ни одной причины, по которой тот не обязан был поделиться с ним тем, что случилось. Неужели они ничего не придумали бы? Тэхён же сам говорил, что в этой жизни всё можно решить. Они могли бы элементарно сбежать и где-нибудь затаиться. Почему Тэхён выбрал бороться с Чимином в одиночку?
— Была уйма вариантов, чтобы…
— Да. Была, — перебивает Тэхён. — Я пытался объяснить Чимину, что я не тот, кто нужен Сокджину. Он отвечал: «Это Сокджину решать». Я говорил, что уже влюблён, что у меня есть ты. Он отвечал: «Какие проблемы? Один мой звонок, и его не станет». Я умолял отпустить меня, уверял, что не люблю Сокджина. Он отвечал: «Научись», — Тэхён поднимает на него взгляд и натыкается на сочувствие, перемешанное с обидой. — Однажды на эмоциях я решил рискнуть и сказать Сокджину, что у нас с ним ничего не получится. Но…
— Это опять его расстроило.
— Да, — губами заканчивает Тэхён. — И Чимин это заметил.
— Почему ты мне ничего не рассказал тогда? — Чонгук убирает от него руку и отворачивается обратно на спину. С каждой секундой он становится всё злее. — Мы бы нашли выход.
— Да не было у меня никакого выхода, Чонгук, — пытается достучаться до него Тэхён. — Я не мог убежать, потому что он держал меня около себя шантажом. Мне ежедневно приходили снимки, на которых были запечатлены все, кого я любил, в режиме реального времени, и вы все были на мушке. К каждому из вас был приставлен человек, который мог за мгновение лишить вас жизни, сделай я что-то не так или скажи что-то не так. Я дышать боялся, — Чонгук стискивает зубы, намереваясь сказать что-то, но Тэхён его перебивает: — Думаешь, я хотел всего этого? Думаешь, я не задавался вопросом, почему именно я, за что он так со мной? Я бы всё отдал, чтобы вернуться назад и не согласиться на эту должность, не познакомиться с Сокджином ближе и не позволить ему влюбиться в меня. Я не мог поставить тебя в известность по одной простой причине: ты бы не стал сидеть на месте. А если бы ты не отпустил меня и не угомонился, то Чимин решил бы, что ты лишняя проблема, и приказал бы тебя убрать, — в словах Тэхёна есть смысл, но Чонгук всё равно мысленно гнёт свою линию, хоть и понимает, что это бесполезно. — Он поставил мне ультиматум: я остаюсь с Сокджином, он снимает тебя с прицела. Я согласился без раздумий. Я тогда готов был на всё, только бы он тебя оставил в покое.
Чувствуется максимальное опустошение. Чонгук зажмуривается, прогоняя из головы картинки, которые рисует воображение со слов Тэхёна, и мечтает о том, чтобы вытащить из-под головы подушку и задушить себя ею. Это всё какой-то бред, сон. Такого просто не бывает.
Тэхён не вещь, его нельзя присвоить себе и приспособить под свои нужды. Он не марионетка, которую можно дёргать за ниточки и насильно заставлять делать то, что он делать не хочет. Он – человек, у которого есть чувства. У которого никто на этой планете не имеет права отнимать смысл жизни. А у него всё отобрали. А после ещё и погубили морально.
— Чонгук, я на коленях перед Чимином ползал. Каждый грёбаный день, — серьёзно говорит Тэхён, и Чонгук, шокированный услышанным, переводит на него взгляд. — А когда совсем отчаялся, составил сотни разных планов, самым страшным из которых было убить Чимина, а самым главным – убить себя. Но Чимин даже это просчитал. Сказал, что утащит за собой в могилу всех моих родных. Так же, как и я.
У Чонгука сжимаются пальцы в кулаки, но Тэхён этого не замечает.
— А Сокджин? — хрипит он, не разрывая зрительный контакт.
— Я не раз пытался завести разговор с Сокджином, но тот мне просто не верил. Потому что он никогда не видел другого Чимина, который за его счастье готов людей десятками уничтожать.
Чонгук ничего не отвечает, потому что прямо сейчас, ставя себя на место Тэхёна, пытается представить, каково ему было всё это время в лапах такого зверя, как Чимин. Как он жил в постоянном страхе, потому что все его родные оставались под наблюдением и под прицелом, как он выполнял каждую просьбу и прихоть Чимина, потому что не мог позволить себе осечься и разозлить его. Как против воли и безо всякого желания находился рядом с Сокджином, жил с ним, ложился под него, улыбался ему, лишь бы не дать ему повод взгрустнуть.
И как ненавидел себя за то, что человеку, без которого дышать не мог, таким холодным тоном заявил, что бросает, потому что влюбился в другого.
— Это Чимин втянул меня во всю эту грязь, — бесцветно продолжает Тэхён. — Через месяц истерик в закрытой ванной во мне перегорели все чувства, кроме жалости к себе и ненависти к Чимину. Меня очень быстро ввели в курс дела, заставили подписать какие-то акты и документы, строго-настрого запретили разглашать какую-либо информацию. Сокджин топил меня в ласке и заботе, заваливал подарками, давал крупные суммы, говоря, что это мне на всякие мелочи, а потом протянул карту, на которой было чёрт знает сколько денег. Они никогда не заканчивались. Сколько бы я ни тратил. Чимин при нём продолжал вести себя, как самый лучший брат во вселенной, а оставшись со мной наедине, не уставал повторять, кто я и где моё место, — Тэхён говорит об этом так беззаботно, что Чонгуку дышать становится нечем. Уже от одних мыслей о том, что Тэхён был вынужден так жить, выворачивает наизнанку. — Через год жалость к себе тоже исчезла. Ненависть к Чимину стала только сильнее. Я перестал быть размазнёй, забыл, что у меня есть слёзные железы и сердце с душой, которые могут болеть по кому-то. Все мои близкие продолжали оставаться на мушке. Они на ней до сих пор. Он и меня стрелять научил. В голову. Тренировал меня, как какую-то машину для убийств, но убивать почему-то не позволял. Лишь единожды, — Тэхён не поясняет, потому что Чонгук в этом не нуждается. — Однажды он всучил мне всю чёрную документацию, посвятил в курс дела его наркобизнеса и торжественно назначил дилером. А я… даже возражать не стал, веришь? — Тэхён горько усмехается. — Мне тогда было абсолютно всё равно. Я забыл о том, что жить надо по совести. Забыл о морали. Я всегда старался следовать правилам, но выяснилось, что в жизни нет никаких правил и никогда не было. Я забыл и о них. Из меня ведь вырвали самое дорогое. Тебя. Мне было плевать на всё остальное. Я дышал, потому что надо было, ел и спал по той же самой причине. Смотрел вокруг себя и видел пустой мир, который мне нахрен был не нужен без тебя, — у Тэхёна скапливаются слёзы в глазах, но он лежит неподвижно, чтобы Чонгук, отвернувшийся к потолку, этого не заметил. — Через два года я перестал что-либо чувствовать вообще. Ничего не осталось, — заканчивает полушёпотом. — Ничего, кроме сожалений.
Чонгук медленно прикрывает глаза, потому что это невыносимо. Он ошибался, когда заверял всех и себя в том числе, что нет ничего хуже неведения. Лучше не знать. Как ему теперь жить с этой информацией? Мало ему было своей боли? Своя, к слову, после всего услышанного кажется совсем крохотной и незначительной. Чонгуку никогда не было дела до себя самого. Особенно после того, как Тэхён от него ушёл. Какой был смысл в такой жизни? Но ему всегда были важны чувства Тэхёна.
— Мне уже не выбраться, Чонгук, — тоскливо улыбается Тэхён, часто моргая. Ему удалось прогнать желание разреветься. — Я четыре года сижу на этой дряни. Наверное, только благодаря этому и не оказался в психушке, — Чонгук громко вздыхает, прикусывая щёку с внутренней стороны. — Казалось невозможным протянуть в этом аду по-другому. Я провёл свою первую сделку под дурью, выпутался из страха с помощью порошка, впервые занялся сексом с Сокджином под кайфом – это случилось только через год, потому что я избегал любого физического контакта с ним. Я не мог иначе. Настолько противно мне было прикасаться к нему. У меня были жуткие отходняки после каждого раза, я ощущал невероятную по силе апатию, даже, скорее, депрессию, меня мучили мысли о самоубийстве, я хотел раскроить себе череп, чтобы достать всё это оттуда, но не мог. Удавалось отвлечься только алкоголем в огромном количестве или ещё одной дозой. Это самое настоящее болото, в которое тебя медленно затягивает. Есть время, чтобы успеть тебя из него вытащить, но его так катастрофически мало… — Чонгук не выдерживает. Приближается к нему за мгновение и притягивает к себе без лишних слов, обвивая его рукой за плечо и прислоняясь своим лбом к его. — Проблема в том, что ты этого не замечаешь. Просто просыпаешься однажды утром, чувствуешь острую надобность укрыться от реального мира на несколько минут, которую не в состоянии контролировать, и понимаешь, что стал…
— Зависимым.
Чонгуково дыхание чувствуется на губах. Тэхёну этого хватает, чтобы слегка успокоить душу, которую он только что окунул в воспоминания. И он хочет сказать ему спасибо за то, что он не устраивает разборок, не бросается «Ты не должен был решать за меня» и «Ты мог хотя бы намекнуть мне, чтобы я так не страдал» и не смотрит, как на самую последнюю тварь.
Тэхён ей по праву является. Но он благодарен Чонгуку за то, что тот не позволяет себе напоминать ему об этом.
— Мне не нравится слово зависимость, — безрадостно бормочет Тэхён. — У него есть синоним?
— Да, — Чонгук во время ответа задевает своими губами тэхёновы. — Твоё имя.
— Ничего более приторного в жизни не слышал.
Чонгук улыбается натянуто и очень хочет возразить, сказав, что даже близко не шутит, но перспектива закончить на сегодня с серьёзными речами кажется ему более приятной.
— А я бы не против такую татуировку себе сде…
— Чонгук.
Тэхён отстраняется, неуверенно заглядывая ему в глаза, и ощущает какой-то невероятный прилив тепла, когда понимает, что они лежат на одной подушке лицами друг к другу. Чонгук так близко сейчас, он такой чертовски красивый. Провести бы вечность вот так, в его руках и засматриваясь на него. Тэхёну за это и жизнь было бы отдать не жалко. Он медленно скользит ладонью по его руке, забитой чёрной краской, крепкому плечу, убирает спавшие ему на глаза пряди в сторону, и ему нравится, что тот поддаётся его прикосновениям, не перехватывает инициативу, даёт смотреть на себя, трогать себя, и вообще делает вид, что им обоим не помешало бы просто полежать здесь пару часов в обнимку, подумать над всем тем, что стало известно, и прийти к выводу, как с этим жить дальше. Не по отдельности, а вместе.
— Я… — люблю тебя. — Прости меня, — Тэхён ненадолго опускает взгляд на его губы – когда-нибудь желание искусать их исчезнет? – и практически сразу возвращает его к глазам. — Если сможешь, прости.
Чонгук целует его, как и всегда, с осторожностью и трепетом. Не наваливается сверху, блокируя все движения и показывая свою силу, а лежит рядом – так же, как и он, на боку. Они равны друг перед другом, ни у одного из них нет и никогда не было каких-то предрассудков и глупого рвения занять конкретную роль в отношениях и позицию в постели. Выяснять это – зря тратить время. Когда по-настоящему любишь, в приоритете другие, более важные вещи.
«Я простил». Тэхён слышит это отчётливо, пусть Чонгук ничего и не произносит. Сказать можно всё, что угодно, слова мало что значат. Действия – другой разговор, и именно ими Чонгук привык отвечать на все тэхёновы вопросы. Вот и в этот раз он не стал распыляться на долгие речи и говорить очевидные вещи. Не только потому, что поцелуем объяснить можно большее, но и потому, что Чонгуку вновь слишком сложно подобрать достойные слова.
Губы горят от соприкосновений с тэхёновыми; Чонгук дышит очень громко, чувствуя, как Тэхён ищет на ощупь край его футболки и забирается под неё холодными руками, медленно ведя ладонями по животу вверх, но не хочет его останавливать. Тэхён аккуратен с ним, всё ещё нежен, однако жутко нетерпелив, настойчив, и эта его ненасытность дико не вовремя, потому что у Чонгука не получается сконцентрироваться на нём, на его губах, которые стоит только отпустить, и ты тут же будешь вновь увлечён в поцелуй, на его пальцах, ногтями которых он скребётся по коже, и без того покрытой мурашками, на его сбитом дыхании в раскрытые губы, когда он всё-таки разрывает поцелуй, но не может угомонить в себе желание трогать, гладить, царапать. Чонгук не может, потому что в его голове маячат фразы, которые Тэхён произнёс ранее, все эти ужасающие сцены, где Тэхён ползает на коленях перед Чимином, где над ним, ничего не соображающим от кайфа, нависает Сокджин. Где ему всё равно на то, что он наркоман и продавец смерти.
— Тэхён.
Тот резко останавливается и прекращает дышать, но рук не убирает, да и от лица ни на миллиметр не отдаляется.
— Заставь меня забыть о том, что я сегодня узнал, — шепчет Чонгук, целуя его в уголок губ.
Напряжение в Тэхёне затухает с каждым поцелуем Чонгука – сначала в щёку, потом в линию подбородка, далее за ухом и, наконец, в шею. Тэхён улыбается, прикрывая глаза, и силится не опрокинуться на спину, открывшись перед Чонгуком и подпустив его ко всему, до чего тот захочет дотянуться губами. Забыться – это действительно то, в чём они оба нуждаются.
— Нам стоит начать с ванной, — Тэхён привстаёт, продолжая тянуть его к себе, чтобы не смел даже по пути отпускать и прекращать целовать его. Чонгук повинуется.
«Мне не нравится слово зависимость. У него есть синоним?»
«Да. Твоё имя».
Даже в голове звучит приторно.
Но Тэхён не может отрицать того, что в этих словах есть какой-то смысл.
* * * * *
— Не спится?
Хосок проходит на кухню с опущенной головой, никак не комментируя засидевшегося за картами Намджуна, и наливает себе в стакан воды, хотя очень хочется чего покрепче. Бороться с бессонницей у Хосока получается только с помощью виски. Но он себе в нём упорно отказывает, потому что в ближайшие пару суток его здравый ум и светлое сознание будут нужны не только ему самому, но и Тэхёну.
— Думаю о Чонгуке, — Намджун внезапно снимает очки, закрывает крышку ноутбука и откидывается на спинку стула. — О том, что мы должны сказать ему правду.
— Какую из?
— Самую главную, — он поднимает на Хосока взгляд. — Тэхён вряд ли выберется живым, если пойдёт мстить.
Хосоково желание попить воды окончательно сменяется желанием напиться.
— Если мы скажем Чонгуку об этом, он никуда его не отпустит.
— Может, оно и к лучшему? — по Намджуну заметно, что он весь как на иголках. Возможно поэтому он и не понимает, что несёт.
— У Тэхёна всего два варианта, — Хосок прислоняется поясницей к столешнице кухонного гарнитура, делает ещё один глоток из стакана и поворачивает голову к окну. — Либо отомстить Чимину, либо оставить всё, как есть. При первом раскладе у Чонгука будет вероятность прожить долгую жизнь, и очень высокая. При втором…
— Нулевая.
Видит бог, Намджун больше всего на свете хочет оказаться сейчас на месте Тэхёна. Взять вместо него пистолет в руки, отомстить вместо него за всех, кто пострадал из-за Чимина, и погибнуть там, чтобы позволить Чонгуку остаться рядом с ним. Не имеет места быть тот вариант, при котором Чонгук снова теряет Тэхёна.
Эта месть – вынужденная мера. Нельзя упускать единственный шанс покончить с умыслами Чимина навсегда.
Потому что если тот узнает, что Чонгук выжил, он уже точно не разрешит Тэхёну целиться в сердце.