25
Есть ли шанс на то, что Тэхён всё ещё дома? Что удастся поговорить с ним, предложить ему альтернативу, которой на самом деле нет, или, на крайний случай, нормально попрощаться? Чонгук кусает изнутри щёку, выходя из лифта на нужном этаже, подходит к двери в их квартиру и, не успев достать из кармана ключи, замечает, что та не заперта. — Тэхён, — зовёт он, тихо заходя внутрь, и вытягивает шею, заглядывая с порога в пустующую комнату. Никто, само собой, не отвечает. На что он надеялся, пока ехал сюда? Тэхён наверняка уже мчится в то здание, адрес которого Чонгуку назвал Хосок, а может быть, уже стоит на его парковке, дожидаясь, пока для персонала откроют двери.
У Чонгука в запасе меньше десяти минут, но он, в отличие от Тэхёна, боящегося собственных эмоций, не позволяет себе уйти из этой квартиры, не оглядев её напоследок. Он грустно улыбается, прикасаясь ладонью к стене прихожей, – она холодная и неровная; все эти неровности Чонгук вряд ли когда-нибудь сможет забыть, потому что сотни раз ощущал их спиной, когда нетерпеливый Тэхён вжимал его в стену, не дожидаясь, пока они доберутся до комнаты. Чонгук слишком хорошо помнит каждый такой момент.
Он проходит на кухню прямо в обуви: поднимает голову к потолку, смотря на люстру, в которой не хватает одной лампочки, и, прикрыв глаза, морщит лоб. Безумно сильно хочется вернуться в прошлый вечер и провести с Тэхёном ещё хотя бы одну ночь. Они ведь, сгорая от своей любви в объятьях друг друга, и правда вчера чувствовали, что приближается что-то непоправимое и страшное. Оба. Но каждый из них молчал, не желая ранить другого. Потому что ни один из них не собирался прощаться.
Медленно приближаясь к самой важной части этой квартиры, Чонгук ощущает, как сдавливает горло и подступает удушье; приходится остановитьс зая за углом на несколько секунд, чтобы взять себя в руки и окончательно настроиться. Лист бумаги, лежащий на низком столе, бросается в глаза сразу, стоит только сделать шаг в комнату. Чонгук понимает, что это не просто послание для него, это последнее тэхёново письмо. Единственные слова, которые тот смог оставить после себя.
Понимает, но всё равно решает прочесть. Хуже ведь уже не станет, верно?
На полу валяются десятки смятых или порванных записок, по столешнице раскрошен неиспользованный порошок, а в пепельнице лежат шесть одинаковых окурков. Видимо, жизнь так ничему и не научила Тэхёна. Как и чонгуково «Каждый раз, когда ты будешь принимать дозу, я буду делать это вместе с тобой. Каждый раз, когда я буду присоединяться к тебе, ты будешь рисковать моей жизнью». Видимо, смысл этих слов ничего для него не значит, раз он сделал такой выбор. Чонгук недовольно мотает головой, протягивая руку к аптечке, достаёт оттуда пластиковую карту и, собрав остатки порошка в две тоненькие дорожки, получше сворачивает купюру. Он же предупреждал. Чонгук ему, можно сказать, поклялся. А Тэхён даже в последний раз не смог удержаться. «Мне уже не выбраться, Чонгук. Я четыре года сижу на этой дряни». Чонгуку его не жаль. Нисколько. Себя – тоже. Он догадывался, на что шёл. Но не думал, что его угроза на Тэхёне не сработает.
Его жутко тошнит от сигаретного дыма, витающего в воздухе, от запаха медикаментов из открытой аптечки, от сырости, которой пропитались все стены. Но больше всего – от своих действий. Чонгук ненавидит себя за то, что делает, но не делать этого он не может. Он вдыхает порошок слишком быстро, чтобы не успеть осознать, что произошло, стискивает зубы от боли в ноздрях – возможно, на самом деле, её и нет, но Чонгук всё равно её чувствует – и зажмуривается, опуская голову вниз. Как к этому вообще можно привыкнуть? Почему Тэхёну нравится проходить через это раз за разом? Никакой кайф после такой дикой боли не нужен.
Негативные эмоции, посетившие голову Чонгука разом, постепенно сходят на «нет»; через пару мгновений удаётся расслабить пальцы на руках, которые непроизвольно сжались в кулаки. Резко появившаяся сосредоточенность вновь позволяет Чонгуку приглушать в своей голове тэхёнов голос, который ни на миг не затыкается, и сортировать воспоминания, прокручивая их в мыслях по несколько штук за секунду. Все они яркие, ослепительные. Живые. Тэхён так счастлив там, он так много смеётся… Чонгук жизнь отдал бы за шанс услышать этот смех в реальности. И ему уже не больно. Всё, что болело у него недавно, будто проходит, заживает.
Но Чонгук уже не новичок, и прекрасно знает, что это ненадолго. Что эти ощущения – всего лишь обман, иллюзия, которая спадёт минут через сорок. Он поднимает предельно сфокусированный взгляд на столешницу, долго смотрит на лист, на котором неровным почерком – по всей видимости, дрожащей рукой – выведена одна-единственная фраза, а затем берёт его в руки, облакачиваясь о свои бёдра, и сжимает его пальцами так сильно, что бумага рвётся по краям.
«Всё, что я делал в этой жизни, было для тебя, Чонгук».
Чонгука оглушает громким одиночным выстрелом.
В ушах стоит звон; веки сомкнуты так плотно, что от напряжения сводит щёки. Он убирает ладони со своего затылка, падает ими на пол, склоняясь вниз, и сжимает челюсти что есть сил, утыкаясь лбом в холодную плитку.
Всё происходит, словно в замедленной съёмке. Чонгук смутно различает звуки вокруг, ему кажется, что из его ушных раковин течёт кровь, но он всё равно, хоть и будто сквозь толстые стены, слышит, как валится перед ним тело и как оно ударяется о твёрдую поверхность. Что-то, находящееся у Чонгука прямо под рёбрами, начинает дьявольски болеть.
У него мокрое от слёз лицо и мурашки от испуга по всей коже; ему сдавливает грудную клетку, да так, что он совсем не может дышать. Тишина пищит в ушах, как аппарат при остановке сердца, – громко, противно, на одной ноте.
«Чонгук, закрой глаза».
«Чонгук, я тебя очень прошу».
«Пожалуйста, не смотри».
Это всё, что успел сказать Тэхён перед тем, как уйти. Всё, что он сумел. Даже находясь на пороге смерти, чувствуя приближение конца, стоя перед своим палачом в буквальном смысле слова на коленях, всё, что он смог попросить у Чонгука, – не наблюдать за тем, как его убивают. Не причинять себе боль.
Но разве то, чем раздирает сейчас чонгуково тело и душу, не боль?
Разве у этих нестерпимых ощущений в каждой мышце, клетке есть другое название?
Чонгук ни черта не понимает и ничего, абсолютно ничего не помнит, кроме последней минуты жизни Тэхёна. Он бы и имя своё забыл, если бы тэхёнов голос в его голове не повторял без остановки «Чонгук». Все воспоминания смешиваются в одно ярко-красное зарево: у Чонгука под закрытыми веками – огненно-оранжевые и тёмно-бордовые отсветы, точно от пожаров и закатов.
И Тэхён, лежащий на белоснежном полу в луже собственной крови.
Это невозможно терпеть. У этой боли нет ни конца, ни края. Чонгук без понятия, почему его ещё до сих пор не вырвало, не вывернуло наизнанку от такого мощного стресса, и как у него ещё остаются силы, чтобы пребывать в положении, при котором он опирается о пол локтями и коленями. Наверное, так, практически в позе эмбриона, ему легче справиться со своим страхом, что с каждым мигом становится больше.
Он не верит. Он просто не верит в то, что Тэхён навсегда ушёл. И не в лучшую жизнь, полную денег, связей и власти. Не в любую другую, где он мог бы быть самым счастливым. А в никуда.
Тэхёна больше нет. Несколько мгновений назад он ещё был, он стоял, дышал, жил так близко, совсем рядом… А теперь его нет.
Как Чонгук должен с этим справиться? Как ему жить без него дальше? На оба вопроса есть лишь один ответ. Никак. Даже пытаться не стоит. Бессмысленно.
Время тянется бесконечно – так думает Чонгук. На самом же деле с момента выстрела проходит ровно две секунды. Он сдаётся сразу, без единой попытки подняться на ноги и попробовать договориться с двумя незнакомыми вооружёнными мужчинами. Но кто его послушает? Кому он здесь нужен, такой слабый и немощный, до сих пор не сумевший открыть глаза и посмотреть перед собой?
Тэхёновы фразы, беспрестанно повторяющиеся в голове, уже не раздражают. Они селят внутри панику и одновременно бессилие – две несочетающиеся друг с другом эмоции. Чонгуку плевать и на первое, и на второе. У него бьётся сердце в нездоровом ритме, у него дерёт горло – настолько громко он кричит, оставаясь лежать на полу безмолвным, – и сбивается дыхание. К нему плавно приближается темнота. Чонгук едва не теряет сознание, но внезапно чувствует ладонь на своём плече – наверное, это тот «спецназовец», который держал его на мушке, – а затем ещё две, но уже на своих щеках. «Чонгук, закрой глаза», — вновь вытаскивает он из своей памяти. И не сразу осознаёт, что голос, который он слышит, настоящий, не из воспоминания. Да и «закрой» в просьбе почему-то сменилось на «открой». Он думает, что тоже погиб. Что его тело лежит где-то сзади, а он сам, как и Тэхён, держащий его лицо в своих ладонях, – призрак, неживая душа. «Всё хорошо», — без устали повторяет призрак-Тэхён. «Всё будет хорошо, я клянусь тебе». Происходящее похоже на страшно реалистичный сон. Чонгука, смотрящего Тэхёну в глаза расфокусированно, неверяще, непонимающе, приподнимают за плечи, протаскивают силой в сторону и оставляют сидеть на полу, прислоняя спиной к стене. Тэхён помогает ему расположиться устойчиво. У Чонгука, находящегося в полной прострации, наверное, должна появиться уйма вопросов, но ни один из них, предполагаемых, он озвучить не может, потому что на самом деле у него в голове пустота и он забыл все существующие слова. Он не отрывает взгляд от Тэхёна, который стремительно отходит от него, видит боковым зрением труп с окровавленной головой, распластавшийся на плитке лицом к потолку, – кто этот человек и кто его пристрелил? – и обрывочно слышит чужое «Нет времени на сопли. Давай уже!» и тэхёново «Чёрт возьми, ты мне уже второй раз жизнь спасаешь, Минхёк». Чонгук не знаком ни с каким Минхёком. И он даже представить боится, для чего Тэхён, подбежав к убитому мужчине, поднимает автомат, отдаляется ещё на пару шагов и, прицелившись за долю секунды, стреляет этому Минхёку прямо в ногу. Чонгук снова вздрагивает от звука выстрела.
Тот не кричит и не корчится от боли. Лишь падает на пол, невдалеке от Чонгука, хватается ладонью за рану, останавливая кровотечение прямым давлением, и цедит сквозь зубы «Валите отсюда живо, придурки». В ответ ему прилетает тихое «Прости». Уже в следующий миг Тэхён подбегает к Чонгуку, который еле-еле поднимает на него голову и у которого не получается встать без помощи, тянет его вверх за запястья, быстро приняв из руки лежащего рядом Минхёка карту-ключ от чёрного входа, и тащит его, кое-как передвигающего ногами, на себе прочь.
У Чонгука в голове каша, он с трудом ориентируется в пространстве и времени. Вот уличный свет бьёт ему в глаза, вот перед ним открывается дверь какой-то спортивной машины. А вот он сидит на пассажирском и, не моргая, наблюдает за Тэхёном, обегающим автомобиль спереди. Кто они? Где они? Куда, зачем, почему? Чонгук всё ещё дезориентирован. Он всем телом ощущает работу заведённого двигателя и неосознанно зажмуривается, как только Тэхён давит на педаль газа и мотор начинает реветь, как бешенный.
Дома, деревья, люди, виднеющиеся сквозь стёкла автомобиля, проносятся мимо пятнами; приборная панель, зеркала дальнего вида, обивка салона – всё мутнеет в глазах. Чонгук заторможенно поворачивается лицом к Тэхёну и в упор смотрит на его ладонь, лежащую на рычаге переключения передач. Только Тэхён во всём этом растекающемся пространстве остаётся чётким.
Понимание произошедшего напрочь отсутствует; Чонгуку глубоко плевать даже на то, что они летят по дороге слишком быстро и что их могут задержать за превышение скорости. Значение имеет только Тэхён. Живой Тэхён. Остальное – мелочи, сущие пустяки, которые можно решить. В этой жизни ведь всё можно решить. Кроме смерти.
Чонгук боязливо тянется своей трясущейся рукой к тэхёновой, чтобы прикоснуться. Тэхён, заметив это, сразу же бросает рычаг и хватает его ладонь, переплетая их пальцы. У Тэхёна тоже в голове пустота. Он тоже забыл все существующие слова. Но он продолжает держать Чонгука, управляя машиной одной рукой, и бросает на него короткий, до ужаса взволнованный и виноватый взгляд, который в следующую секунду возвращает дороге.
И только теперь, набравшись смелости на то, чтобы посмотреть на тэхёнов профиль, на его серые волосы и щёки, на которых осталась чужая кровь, на его вздымающуюся из-за дыхания грудь, его сжатые на руле пальцы, Чонгук осознаёт, что они выбрались, что у них всё получилось. Что Тэхён, сидящий рядом с ним, не призрак, да и он сам – тоже. И что им будет сложно жить дальше, но они справятся со всем, потому что они есть друг у друга.
Чонгук действительно осознаёт, и это происходит так резко, что он не успевает совладать со своими эмоциями. Он поникает головой, не отпуская Тэхёна и не ослабляя хватку на его руке, зажимает рот свободной ладонью и впервые за последние пару лет плачет навзрыд. Потому что Тэхён не умер, он сейчас здесь. Чонгук его не потерял. У него не отняли смысл жить дальше. Потому что Чонгук верит в его «Всё будет хорошо, я клянусь тебе». Он никогда и ни во что так не верил. И потому что они опять вместе. Опять вдвоём против целого мира.
Тэхёну больно. Как бы старательно Чонгук ни пытался заглушить свои всхлипы, Тэхён всё равно их слышит. И у него с огромным трудом выходит не разреветься вместе с ним. Это чересчур сложно – держать эмоции в себе, понимая, каково Чонгуку после случившегося. Окажись Тэхён на его месте, он точно не выдержал бы. Он крепко сжимает челюсти, поворачивая руль и чуть сбавляя скорость, часто моргает, смотря на спидометр сквозь влагу в глазах, но расклеиться себе не позволяет, ведь от него в данный момент зависит их безопасность.
Из-за туч вновь выглядывает солнце и освещает мокрый после ночного дождя асфальт. Чонгук плачет всю дорогу до дома, периодически пряча от Тэхёна лицо и делая вид, что смотрит на улицу через боковое стекло, трёт глаза, пытаясь заставить себя успокоиться, и вытирает щёки. Они оба так ничего друг другу и не сказали: Чонгуку было не до этого, его поглотила истерика; Тэхён же чувствовал себя настолько виноватым, что не мог выдавить даже банальное «Прости». Он останавливает машину на обочине около другого дома, перестраховываясь таким образом лишний раз, быстрыми движениями стирает рукавом кровь с кожи и волос, повернув к себе зеркало, и выскакивает на улицу, встречая открывающего дверь Чонгука и помогая ему подняться.
На Чонгуке нет лица, у него опухли и покраснели глаза от слёз. Тэхён подходит к нему вплотную, вытаскивая капюшон его толстовки, спрятанный под курткой, надевает его тому на голову, чтобы у прохожих, торопящихся на работу, среди которых наверняка есть их соседи, не возникло вопросов, и мягко подталкивает в нужную сторону, кладя ладонь на его спину. Брать его сейчас за руку – не лучшая идея: тоже привлечёт внимание. Тэхён решает не рисковать.
Он не торопит Чонгука, шагая у него позади. Не торопит и тогда, когда тот тупит, заходя в лифт, и долго смотрит на кнопки с номерами этажей, не нажимая ни на одну, – наверное, забыл нужную цифру. И тогда, когда тот остаётся стоять на какое-то время неподвижно, пиля взглядом виднеющуюся из-за угла их квартиру.
Чонгук отходит от своего транса лишь тогда, когда Тэхён захлопывает за ними дверь и осторожно поворачивает его к себе лицом.
— Мы дома, — говорит очевидное Тэхён, сжимая пальцами его плечи. У Чонгука, смотрящего ему в глаза и выглядевшего морально истощённым, по-прежнему дрожат губы. — Всё закончилось, — Тэхён улыбается, вновь чувствуя, как влага подступает к глазам, снимает с его головы капюшон и ласково гладит по волосам.
— Я думал… — шепчет Чонгук, не разрывая зрительный контакт. — Что потерял тебя. Что никогда больше тебя не увижу.
Он обнимает Тэхёна крепко. Буквально стискивает в объятиях, душит своими руками.
Чонгук его теперь никуда не отпустит. Закроет за десятью дверями, за десятью замками, в другой стране, на другой планете, на космическом корабле – где угодно. Спрячет там, где его никто не найдёт, встанет на входе и будет охранять. До самого конца, до последнего своего вздоха. Он никогда не позволит ему снова подвергнуть себя такой опасности.
— Я тоже, Чонгук, — выдыхает Тэхён, утыкаясь носом в его щёку и так же сильно обвивая его руками. — Я тоже.
Тэхён искренне сожалеет, что он принёс Чонгуку столько боли. Вряд ли ему когда-нибудь удастся искупить перед ним вину за это. Он очень хочет попросить сейчас прощения и пообещать, что подобное больше не повторится, что он всё для этого сделает. Но не может перестать просто дышать, находясь в объятиях Чонгука, и концентрироваться на его руках, его быстро колотящемся сердце. Его присутствии. Оказывается, Тэхёну так мало нужно для счастья. Жаль только, что для того, чтобы понять это, ему пришлось почти погибнуть.
— Ты убил двух человек, — всё так же тихо бубнит Чонгук, прикрывая глаза.
Тэхён вцепляется в него ещё сильнее.
— Я никогда не прощу себя за это.
Чонгуку уже физически больно, но он терпит, потому что очень боится его отпустить.
— Этот парень, — начинает он, скользя ладонью вверх и пробираясь пальцами в забранные тэхёновы волосы. — Минхёк, кажется, — Тэхён медленно отстраняется, заглядывая ему в глаза, и внимательно слушает. Чонгук упускает момент, когда чуть-чуть успокаивается, ощущая Тэхёна всем телом. — Как он там оказался? Ещё и в бронежилете, — припоминает он, мягко массируя его голову. — И почему он не выстрелил сразу?
— Я сам не в курсе, но обещаю, я выясню и всё тебе расскажу. И про Минхёка, и про Кихёна, в которого я стрелял. И про твою сестру, — последние слова он произносит еле слышно. Чонгуку и без того невыносимо. — Только завтра. Хорошо? — Тэхён подцепляет пальцами его подбородок. — Сегодня я ни о ком другом, кроме тебя, не хочу думать.
У Чонгука на лице наконец-то появляется слабая улыбка.
— Хорошо.
Оба притворяются – и того, и другого выдают глаза. У обоих внутри всё разодрано в клочья. Но каждый из них ради успокоения второго делает вид, что ему уже не так больно, как было тогда. Чтобы хоть как-то позаботиться о состоянии того, кто напротив.
Чонгук догадывается о том, что его нерешённые проблемы с психическим здоровьем дадут о себе знать сегодняшней ночью. Возможно, он будет кричать во сне от пережитых ужасов и кошмаров. Возможно, и вовсе не сможет нормально поспать в ближайший месяц или год. И Тэхён будет видеть это. Ему тоже придётся подскакивать в постели и пугаться крика, и он тоже будет вынужден ворочаться, лёжа в кровати с беспокойным от бессонницы Чонгуком.
Тэхён явно поторопился со своими выводами о том, что всё теперь будет хорошо.
«Хорошо» у них ещё очень долго не будет.
— Ты такой красивый, когда улыбаешься, — тянет Тэхён, проводя по его щеке тыльной стороной ладони.
Играть роль того, кто уже отпустил мысли и воспоминания о недавнем, до невозможности сложно, но Чонгук старается. Тэхён не должен видеть, как его, Чонгука, ломает изнутри с треском, и не должен знать, как гремит в его ушах на повторе выстрел и как хочется от этого страшного звука лезть на стены, ломая о неё ногти и раздирая в кровь ладони.
— А я всё думал, когда же ты уже скажешь мне об этом… — в тоне фальшивый нарциссизм.
Тэхён усмехается и мотает головой, цокая языком.
— Я голодный, — резко переводит он тему, аккуратно выпутываясь из чонгуковых объятий. — Давай съедим всё, что у нас есть в холодильнике?
Чонгуку до тошноты плохо; ему хочется набрать ванну, погрузиться в неё с головой и начать кричать под водой – так громко, как позволят силы и возможности. Осуществить это при Тэхёне, само собой, не получится, поэтому Чонгук судорожно продолжает подбирать в голове варианты, как бы ему быстро привести себя в порядок.
Наверное, первое, что стоит сделать, – это ополоснуть лицо холодной водой.
— Ты мне грудную клетку отдавил, Мистер Обнимашки, — ворчит Чонгук и начинает разминать плечи, оставаясь стоять на месте.
Из-за этого спектакля, который он разыгрывает сейчас перед Тэхёном, ему ещё хуже. Он ненавидит себя за то, что врёт настолько правдоподобно, что тот ему верит. У Чонгука действительно всё болит после их короткого тесного взаимодействия – Тэхён ведь впился в него, как сумасшедший, и держал так, будто его у него отбирают. Чонгук его чувства понимал и до сих пор понимает, поэтому пытается не зацикливаться на ощущениях и просто вести с ним диалог.
— И это только начало, — угрожает Тэхён и тащит его за собой на кухню.
— Подожди, — Чонгук за миг притягивает его обратно и обвивает руками за талию, зарываясь носом в волосы. Тэхён не сопротивляется. — Ещё немного, — умоляет на ухо шёпотом, опуская веки. Он забирается рукой под тэхёнову куртку, водит ладонью по его спине и молится за то, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы Тэхён целую вечность был рядом, чтобы он никогда не уходил, никогда не оставлял его одного в этом огромном чокнутом мире. Чонгук способен вынести всё, что угодно. Но не это. — Мне мало, Тэхён.
Мне тебя всегда будет мало.
***
Чонгук не задерживается в ванной комнате надолго, чтобы Тэхёна, отправившего Хосоку и Намджуну смски и ушедшего на кухню, не посещали тревожные мысли. Он умывается ледяной водой несколько раз, вытирает лицо полотенцем и поднимает взгляд на своё отражение: он всё ещё похож на призрака, но у него теперь хотя бы сошло покраснение с глаз и появился румянец на щеках. Мясорубка же, перемалывающая все внутренности, продолжает стабильно работать. В коридоре, в который выходит Чонгук, открыв дверь, стоит запах еды; Чонгук, по правде говоря, тоже очень голодный. Он заходит внутрь, бросая взгляд на Тэхёна, колдующего у плиты, зависает на какое-то время на его образе, точнее на его венах, которые выступили над кожей рук, – Тэхён закатал рукава своего чёрного лонгслива, – а потом стягивает с себя толстовку, оставшись в чёрной футболке, оглядывает зачем-то свои забитые руки и шагает к окну, из которого льётся солнечный свет. На настенных часах – 08:40. На календаре – четвёртое апреля. У Чонгука сегодня день рождения. И он наконец-то справляет его не в одиночестве. — Ого, — начинает Чонгук разговор, подбираясь ещё ближе к стеклу. Тэхён, оставивший еду на плите, подходит к нему и становится рядом. Чонгуку на самом деле совсем не до бесед: он не спал всю ночь, терзая душу воспоминаниями, а потом пережил самый сильный стресс в своей жизни. Ему бы поесть по-хорошему и сразу лечь в кровать. Вот только глаза закрывать пока страшно. А вдруг Тэхёна не окажется в постели, когда Чонгук проснётся?
— Смотри, какая тачка!
Тэхён поворачивается к нему и вскидывает бровь. Неужели Чонгук был настолько шокирован?
— Ты на ней сюда приехал, — настороженно говорит он.
— Серьёзно?! — у Чонгука от удивления увеличиваются глаза. — Чёрт возьми, это же Макларен! — он возвращает взгляд к машине и изумлённо смотрит на припаркованный вдалеке гиперкар. — Тэхён, это Макларен!
Тэхён смеётся, делая шаг назад, и обнимает его со спины, кладя подбородок на его плечо.
— Я знаю.
— С ума сойти, — не может успокоиться Чонгук.
— Когда я впервые увидел его вживую, у меня была такая же реакция, — продолжает улыбаться Тэхён, чувствуя, как тот кладёт свои ладони поверх его, и начинает покачиваться с ним из стороны в сторону. — Хочешь, я расскажу тебе историю, которая изменила моё отношение к жизни? О ней никто, кроме меня, не знает, — Чонгук, наклонив голову вбок и так же влюблённо улыбнувшись, согласно кивает. — В тот день я впервые прилетел на настоящую гоночную трассу. Тогда я не особо шарил в спортивных автомобилях, зато уверенно держал руль, разгоняясь до высоких скоростей, потому что прошёл все существующие курсы по экстремальному вождению. У меня не было денег на то, чтобы арендовать крутую тачку. Хватило только на Ниссан. Но история не об этом, — он прижимается к спине Чонгука грудью, щурится от лучей солнца, падающих на его лицо, и чувствует себя самым счастливым на свете. Потому что Чонгук сейчас в его руках. — Я всегда засматривался на Ламбо. Считал эти машины произведением искусства. Но когда я увидел Макларен, Кёнигсегг и Феррари, припаркованные в один ряд, я вообще забыл о том, что есть Ламборгини. Передо мной стояли три чёрных зверя, аналогов которым по мощности и красоте в мире просто нет. Я смотрел на них и не мог дышать.
— И поэтому, когда у тебя появились деньги, ты купил себе Астон Мартин.
— Не перебивай, — мурлычет на ухо Тэхён, коротко целуя его в шею. — Вулкан – роскошная машина. Её ругают только те, кто никогда на ней не ездил, — Чонгуку в его объятиях становится легче. Тэхён поразительно на него действует. Чонгук ощущает его губы на коже снова и снова и думает о том, что, возможно, Тэхён так и не успеет рассказать ему эту историю, потому что Чонгук держится из последних сил, чтобы не повернуться к нему и не поцеловать. — Так вот. Я смотрел на них и не мог дышать. Забудь про снимки в интернете. Я серьёзно, никогда не оценивай машины по фотографиям или видео. То, что на них запечатлено, и в сравнение не идёт с тем, что ты можешь увидеть своими глазами. Но история и не об этом тоже, — Тэхён водит носом по чонгуковой коже и не может остановиться. Он собирается заниматься этим несколько часов. Вымолить пощады у Чонгука не выйдет. — Это был мой первый скоростной заезд по такой опасной трассе. Я чувствовал только адреналин, видел только дорогу перед собой. Вся моя боль, все проблемы, все мои переживания испарялись в воздухе, который я рассекал бампером на скорости под триста. Я был целиком и полностью сконцентрирован на том, что находилось за лобовым стеклом, но мне всё равно не хватило опыта, чтобы справиться с заносом, — Чонгук резко замирает от услышанного и приоткрывает веки. — Ты ведь знаешь, на поворотах скорость необходимо сбрасывать. Я сбросил недостаточно, — тон у Тэхёна смягчается: он не хочет, чтобы Чонгук переживал из-за этого. Это было давно, да и закончилось относительно нормально. — Я тогда чуть не разбился. Ещё немного, ещё десять сантиметров влево, и меня бы уже ничего не спасло.
Чонгук сразу догадывается, к чему Тэхён ведёт.
— И находясь на пороге смерти, ты впервые почувствовал себя живым, — бубнит он под нос, цитируя героя какого-то сериала.
— Когда я смог открыть глаза, отпустить руль и сделать глубокий вдох, я понял, что должен бороться за эту жизнь. Какой бы дерьмовой она ни была, — хрипит Тэхён, прикасаясь к его виску своим. — Я мог сдаться каждый день. Каждый грёбанный день, который казался мне ошибкой, я мог сделать самым последним. Она ведь была абсолютно пустой, так и зачем мне было за неё драться? Каждую секунду я чувствовал, что никому не нужен, что из-за меня всем только хуже, что нет никакого смысла карабкаться, зализывать свои раны, надеяться на то, что когда-нибудь всё наладится. Я думал, что не боюсь умереть, ведь мне нечего терять. Но это было не так. Нам всем есть что терять. Всем есть за что бороться. Даже если не за кого-то и не за что-то, то хотя бы за себя. Хотя бы, — с нажимом заканчивает он, ненадолго замолкая. — В тот день я осознал, что жизнь дала мне ещё один шанс. Пусть мне тогда и казалось, что у меня, зажатого Чимином в тиски, нет выхода и никогда не будет, но я поклялся себе держаться, и только за одно. За воспоминания о тебе, — Чонгуку это до боли знакомо. Он гладит Тэхёна по рукам, которые тот сомкнул на его талии, и прислушивается к его дыханию. Удивительно, но его и правда постепенно отпускают эмоции, которые держали в плену весь последний час. — Когда я вытолкнул себя на улицу, я кое-как прошагал вперёд, упал перед этой чёртовой машиной на колени и разревелся, склонив голову. Именно этот момент навсегда изменил моё отношение к жизни. Именно в ту минуту я осознал, что не важно, как я буду бороться. Главное, что буду.
Чонгук медленно поворачивается к нему лицом, заглядывает в его глаза и, притянув его к себе за ткань лонгслива, крепко прижимает к груди. Терпению пришёл конец.
— Я сейчас поцелую тебя, — серьёзно говорит он – давит на больное. Прошлый их поцелуй, начавшийся с этой фразы, должен был оказаться последним.
Тэхён улыбается уголком губ.
— Предупреждать было необязательно.
Из приоткрытой форточки дует прохладный утренний ветер; воздух по-прежнему влажный из-за ливня, лившего с неба всю ночь. Чонгук, приближаясь к губам Тэхёна, ощущает себя персонажем драмы, которая каким-то волшебным образом закончилась хэппи эндом. По крайней мере сегодня. Что с ними будет завтра, что случится, когда о смерти Сокджина узнает Чимин, – ни один из них не знает и знать не хочет. Значение имеет только то, что они оба живы и своими действиями уже признались друг другу в чувствах.
Тэхён не спешит, когда целует Чонгука. Он сжимает его губы мягко, то и дело дотрагиваясь до кожи на его лице кончиками своих пальцев, отзывчиво реагирует на каждое касание чонгуковых рук и мечтает погрузиться в эти ощущения с головой, а после – утонуть в них. Ему не хочется, чтобы этот поцелуй был грубым и пошлым. Не потому, что Чонгук всё ещё слаб, и рядом с ним не стоит делать резких движений, а потому, что ему самому нравится целовать Чонгука именно так – не торопясь, наслаждаясь процессом и оставляя его в памяти, как один из самых лучших моментов в жизни.
А Чонгуку уже не так морально плохо, как было раньше. Дышать, правда, тяжело в объятьях Тэхёна и от его ласковых прикосновений к губам сносит крышу, ещё и физические травмы не дают полностью расслабиться, но из-за первого Чонгук чувствует себя счастливым, а на второе старается не обращать внимание. Просто потому, что физические травмы всегда заживают. А душевные раны залечит Чонгук .
На сковородке, закрытой крышкой, шкварчит масло и готовится, судя по запаху, что-то очень вкусное; вся кухня – обшарпанные стены, старенький пол, потемневший от времени потолок – окрашены солнцем в жёлтый цвет. Чонгуку уютно. Его уже не тянет в свою чёрно-белую комнату в намджуновой квартире, где всё новое, красивое, обставленное со вкусом. Ему нравится быть именно здесь. Нравится чувствовать тэхёновы губы на своих, нравится улыбаться в поцелуй и ощущать, как тот не может угомониться и всё время трогает, трогает, трогает. Чонгук совсем не против. Он сам не хочет его отпускать. Но ему приходится, потому что повреждённая рука ноет, и терпеть это уже становится невозможно. Чем раньше он выпьет таблетку, тем быстрее боль пройдёт. И тогда он уже точно зацелует Тэхёна до смерти.
— Что такое? — расстроенно бормочет Тэхён, когда тот отстраняется, и целует его в уголок губ.
— Ты мне, кажется, ещё и руку повредил, — морщится Чонгук, усмехаясь.
— Когда это?
— Когда бежал вниз по лестнице и резко дёргал меня на себя за запястье, — тот вслепую обхватывает пальцами бицепс и начинает его массировать. — Болит жутко.
Тэхён не сдерживается и закатывает глаза.
— Ну хочешь, я схожу в аптеку и куплю тебе какую-нибудь обезболивающую мазь?
— Хочу, — моментально отвечает Чонгук, отходя от него, и делает круговые движения руками и головой. — Только я сначала Намджуну позвоню и спрошу, какую взять.
— Валяй, — Тэхён не хочет в этом признаваться, но иногда его действительно поглощает ревность.
Он возвращается к плите, на которой готовится еда: размешивает что-то в сковороде деревянной лопаткой, пританцовывает, включая чайник, чем вызывает у Чонгука, поднимающего телефон к уху, ещё одну усмешку, и напевает что-то себе под нос. Милее этого Чонгук ничего в своей жизни не видел. И он был бы очень рад, если бы Тэхён вёл себя так почаще.
Намджун берёт трубку сразу. Судя по звукам, доносящимся из динамиков, он всё ещё на работе в клинике. Тэхён решает, что успеет сходить покурить, пока Чонгук разговаривает с Намджуном, поэтому убавляет огонь и без предупреждения уходит на балкон, чтобы Чонгук не дышал табачным дымом и не задыхался.
Сигарета заканчивается на удивление быстро: не запоминается ни первая затяжка, ни последняя. Тэхён, потушив окурок в пепельнице, даёт себе установку утащить Чонгука спать, как только они позавтракают, потому что от такой сильной усталости он уже умудряется упускать из внимания некоторые моменты. Как, например, этот – с курением на балконе.
Они оба сегодня достаточно натерпелись. Им нужно хорошенько отдохнуть.
— Слушай, мне просто нужно название мази, — разбирает Тэхён, появляясь в коридоре и направляясь к стоящему посреди кухни Чонгуку, у которого очень недовольное выражение лица. Намджун что-то говорит ему, и очень долго, а Чонгук, вместо того, чтобы внимательно его слушать, косится в потолок и поджимает губы. — Да я тебя умоляю, Намджун. Вместо того, чтобы капать мне на мозг, позвонил бы лучше Юнги и передал ему от меня, что я уже достаточно наказан его игнором.
Тэхён останавливается в дверном проёме, подпирая арку плечом, и усмехается. Намджун, как всегда, в своём репертуаре. Он и из-за царапины может панику развести и начать пугать заражением крови. А тут целый вывих. Страшное дело.
Однако всё становится совершенно не смешно, когда Чонгук вдруг замолкает, резко окаменев, а затем начинает крайне заторможенно приземляться на стул. Улыбка мигом испаряется с тэхёнова лица.
— Ч-что? — заикается Чонгук, сжимая телефон в руке до скрипа. В его взгляде чистое потрясение. — Что ты сказал?
У Тэхёна очень плохое предчувствие. . .