18
*Чуть меньше месяца назад *
Чонгук должен избавиться от этой зависимости. Должен принять очевидную истину: она не взаимна. Он не нужен Тэхёну.
Тэхён отобрал у него всё до последней нитки. Поставил в безвыходное положение, вынудил умолять, а потом бросил валяться на полу с пулей между рёбер, с воспоминаниями, собранными через страдания, с любовью, не позволяющей сделать следующий вдох.
И с невидимой татуировкой под сердцем: «Из меня вынули душу. И заставили жить».
—Потому что… — произнести это ещё сложнее, чем осознать. Чонгук не ощущает страха. Тот отступил и сменился очередной болезненной пыткой. Не физической. Теперь так всегда будет, верно? Это предельное натяжение нервов, нестерпимое жжение в груди. Эта мучительная, сводящая с ума боль. Это ведь никогда не пройдёт? Чонгук переводит взгляд на Хосока, безмолвно прося у него разрешение на то, чтобы озвучить то, что они уже обсудили, и, получив короткий кивок, уверенно поворачивается к Юнги, заглядывая ему в глаза. — Потому что он спас мне жизнь.
Несколько секунд Юнги сидит абсолютно неподвижно. Так, словно не слышит ничего, не видит. Не дышит. Чонгуку кажется, что он погорячился, что нужно было обмолвиться об этом чуть позже, когда у Юнги утихли бы эти эмоции и мысли отомстить за того, кто дорог. Но поступить с Юнги по-другому он не мог. Если бы он утаил от него такую информацию и скрывал её ещё какое-то время, то объясниться с ним после было бы намного сложнее.
— Что ты несёшь? — тихо спрашивает Юнги. Чонгук замечает, как на его лице появляется разочарование. — Он в тебя выстрелил, — в тоне Юнги отчётливо слышится «Опомнись. Ты уже совсем ослеп от своей любви».
— Это был не выстрел, — встревает Намджун, опирающийся спиной о стену и разглядывающий пол. — Это была чистая хирургия.
Юнги цокает языком. Что за глупости?
Почему Намджун выгораживает Тэхёна?
Почему Чонгук верит ему?
Почему Хосок молчит?
Юнги безотрывно смотрит Чонгуку в глаза, надеясь разглядеть в них хотя бы один крохотный намёк на то, что тот сомневается в произнесённом «потому что он спас мне жизнь», но ничего не находит. Чонгук уверен в своих словах. Но Юнги не может поддержать его домыслы, потому что всё, что он видит сейчас перед собой, – это поломанный Чонгук, который до сих пор цепляется за надежду. Которому, видимо, было мало боли, который опять готов из огня да в полымя.
Такая нездоровая привязанность к другому человеку вообще лечится?
— Ему было приказано стрелять в голову, — хрипит Чонгук, опуская взгляд вниз. — Но он всё переиграл.
— Кем приказано? — окончательно запутывается Юнги.
— Думаю, Чимином.
Юнги в недоумении вскидывает левую бровь. Каким ещё Чимином?
— Мне кто-нибудь может объяснить всё нормально и с самого начала? — Юнги поворачивается к Намджуну и Хосоку, но те выглядят так, будто сами чего-то до конца не понимают.
— Чимин – это брат Сокджина, ради которого Тэхён меня… — бросил. Юнги возвращает к нему внимание, тяжело вздыхает и слушает, не перебивая. — Я уже сталкивался с Чимином раньше. Тэхён меня тогда тоже предал, — Чонгук вспоминает все эти едкие комментарии и унижение со стороны Чимина, а затем тэхёново «Это было небезопасно. Если бы я заступился за тебя перед Чимином, он бы не оставил это просто так. Он подонок. Ему неизвестно, что такое чувство меры. Мне пришлось защитить тебя, сделав вид, что я на его стороне». — Я не знаю, почему Чимин имеет такую власть над ним и почему Тэхён его слушается. Скорее всего, тот ему чем-то угрожает.
— Да плевать я хотел, Чонгук, — Юнги несогласно мотает головой. — Он тебя чуть не убил, — и крепко сжимает ладонь Чонгука своей. — Тебя, — повторяет снова, выделяя. — Человека, без которого, как он мне говорил, он дышать не может.
Спасибо, друг, мысленно проговаривает Чонгук, в самое больное место. Чонгук пытался, видит бог, он очень старался забыть тэхёновы слёзы, его мольбы к Чимину о том, что сделает всё, что тот у него попросит. И чиминову непреклонность, его удовольствие и восторг от наблюдения за происходящим.
Это убийство было нужно не Тэхёну. Чимину.
— Если бы он выстрелил мне в голову... — продолжает Чонгук. — Я бы умер на месте. Смерть мозга равнозначна смерти всего организма. Погибает мозг – умирает всё тело полностью, — Чонгук переводит взгляд на Намджуна. — Я прав?
— Не совсем, — моментально отзывается тот. — Слишком много нюансов, даже если рассматривать не с медицинской точки зрения. Взять ту же физику – элементарно калибр, траектория пули, — Намджун отлипает от стены и подходит к кровати, ближе к ним. — Но, предполагаю, если бы в голову стрелял Тэхён, который с детства со знаниями клинической анатомии и точностью на «ты», то у Чонгука не было бы ни единого шанса выжить.
— А с простреленным сердцем у Чонгука, значит, был шанс, да? — язвит Юнги.
— Пуля задела лишь край сердца, — объясняет Чонгук, с серьёзностью смотря Юнги в глаза. — Тэхён даже расстояние между нами рассчитал таким образом, что ударом от выстрела меня повалило на пол. Я упал на спину.
В действительности всё было не так. Просто Чонгук до сих пор не осмелился рассказать Намджуну и Хосоку правду.
— Это не позволило ему потерять много крови до того момента, как я прибежал. А я прибыл почти сразу, — добавляет Намджун. — Пуля пробила нижнюю долю правого лёгкого. Она застряла внутри и…
— Я ни черта не понимаю, — Юнги отпускает руку Чонгука и резко соскакивает с места. — Что вы до меня донести пытаетесь?
Почему они все защищают Тэхёна, который покушался на жизнь Чонгука? Неужели того, что Чонгук лежит здесь с повреждениями в теле, недостаточно для того, чтобы Тэхёна возненавидеть?
— Ты что-нибудь слышал о контрольном выстреле профессионала? — Намджун на его состояние не реагирует. Делает вид, что не реагирует. — В фильмах и книгах так часто называют смерть от выстрела профессионального убийцы.
— Хочешь сказать, Тэхёна тренировали для того, чтобы он убивал людей? — усмехается Юнги и переглядывается со всеми по очереди с выражением лица «да вы тут с ума, что ли, посходили, парни?».
— Возможно.
Полный абсурд.
Кому в здравом уме это нужно?
Как Тэхён мог согласиться на подобное?
Как мог выполнить чей-то приказ убить любимого человека?
Юнги падает обратно на стул, облокачивается о свои колени и начинает растирать ладонями лицо. То, что Тэхён сделал с Чонгуком, непростительно. Это хуже измены, хуже равнодушия, хуже предательства. Нет ничего, чем он мог бы загладить вину перед Чонгуком. По крайней мере, Юнги склонен так думать. Он не хочет, чтобы Чонгук снова прощал, снова страдал из-за своей любви, глотая осколки, оставшиеся от его чувств, и улыбался сквозь боль и слёзы. С него уже давным-давно достаточно.
— Всё очень просто, — внезапно раздаётся голос Хосока. Юнги поворачивает на него голову и измученно смотрит, стараясь не моргать лишний раз, чтобы не тратить оставшиеся силы. — Убивает не выстрел, Юнги, а пуля.
Способность Хосока провести банальной фразой черту ко всему ранее сказанному поражает. Юнги задумчиво отводит взгляд, шмыгает носом и прислушивается к тишине, которую разбавляют лишь доносящиеся из приоткрытой форточки звуки проезжающих мимо машин.
Тэхён родился со склонностью к хирургической точности, а в последствии развил её, благодаря практике, о которой не хочется даже думать.
Тэхён выбрал вариант, при котором у Чонгука был шанс выжить.
Тэхён знал, куда именно нужно стрелять, чтобы повреждения были сведены к минимуму.
Слишком сложно признать то, что все они – и Чонгук, и Намджун, и Хосок – в одном сейчас правы: Тэхён действительно спас Чонгуку жизнь.
Но Юнги всё равно заставляет себя в это поверить.
* Настоящее время *
Тэхён задерживает дыхание и специально не дышит. Скорее всего, он перебрал с наркотой. Наверное, это зрительные галлюцинации. Иначе как объяснить тот факт, что на пороге его квартиры стоит Чонгук? Живой и, вроде как, невредимый. Тэхён застывает, как статуя, без возможности сдвинуться с места, смотрит ему прямо в глаза и не знает, совершенно не знает, что должен сказать. Чонгук выглядит, мягко говоря, отвратительно, и в нём наверняка звериная доза обезболивающего, раз он пришёл сюда сам; у него огромные синяки под глазами, бледная кожа, осунувшееся лицо. Всё это, догадывается Тэхён, от морального истощения. Не от физического. Кому, если не ему, ещё известно, каково это. Он молча делает пару шагов назад, пропуская Чонгука внутрь, стоит с опущенной головой, пока тот сбрасывает с себя обувь без помощи рук и спортивную куртку, оставаясь в чёрной футболке, в которой скоро явно замёрзнет, а когда тот так же молча скрывается в комнате, закрывает за ним дверь и какое-то время медлит перед тем, как отправиться следом. У Чонгука в голове целый ворох вопросов и одновременно с ним пустота. Он останавливается посреди комнаты, разворачиваясь лицом к вошедшему Тэхёну, бросает короткий взгляд на пистолеты, раскиданные по столу, на разводы от порошка и свёрнутую купюру, на пустую бутылку из-под виски, а потом переводит его на Тэхёна, который медленно и неуверенно подходит к нему, становясь напротив. Чонгук видит у Тэхёна бегущую строку в глазах «хреновый выдался месяц» и горько про себя усмехается. Ну надо же. Один в один с той, что сегодня утром Чонгук заметил в отражении своего зеркала. Хоть что-то они разделяют. Ведь вряд ли Тэхён так же кричал по ночам, не зная, как избавиться от этих кошмаров, задыхался – то ли от задетого пулей лёгкого, то ли от астмы, плевал на стремление выбраться из этого состояния. Вряд ли у Тэхёна был кто-то похожий на Намджуна, который заботился каждую минуту и умолял вернуться если не в палату интенсивной терапии, то хотя бы просто в больницу, в его отделение. Здесь, в этой квартире, никого нет. Ни Чимина, ни Сокджина, ни кого-то другого. Тэхён совсем один. Но Чонгук думает, что так и должно быть. Пока вокруг Чонгука бегали близкие, Тэхёна сводили с ума тишина и пустота. Чонгук искренне надеется, что тот наглотался одиночества и терзаний сполна. Между ними три маленьких шага – прямо как тогда, когда они виделись в последний раз; между ними обида и сожаление, смешавшиеся в одно огромное отчаяние. Чонгук даже при отсутствии нормального освещения, при тусклом оранжевом свете, который проливается с улицы на пол, на стены, на тэхёново лицо, видит его расширенные зрачки – вероятно, от принятой дозы, такое же исхудавшее лицо, как у него самого, и иссушенные губы. Тэхён тоже весь в чёрном, хотя никогда не любил этот цвет; его длинные серые пряди отлично сливаются с цветом лица. Ничего общего с тем Тэхёном из прошлого. Это всё, что от него осталось. Травмированный. Разбитый. Разрушенный. Погрязший в кайфе, который ему уже не помогает сбежать от реальности, утонувший в искусственном счастье, захлебнувшийся болью. Чонгук знает, потому что про него можно сказать практически то же самое. Он не отрывает от Тэхёна взгляд ни на секунду, дожидается хоть чего-то, хоть каких-то слов, действий, но Тэхёна, по всей видимости, его появление настолько застало врасплох, что он не может и рта открыть, чтобы что-то произнести. Чонгук, по правде говоря, ничего другого от него и не ожидал. — Ты толкнул меня, когда все ушли, — ровным тоном говорит Чонгук, не разрывая зрительный контакт. — Для того, чтобы я упал на спину. Чтобы пуля заткнула отверстие и я не сдох от потери крови. Тэхён ничего не отвечает. Лишь смотрит абсолютно нечитаемо, безо всякого чувства вины, продолжая стоять, как вкопанный, изредка моргает, ощущая, как с каждой секундой всё больше и больше тяжелеют веки, и мысленно падает в бездну. Весь этот месяц он ныл и жалел себя, весь месяц слушал, как собственные вопли отскакивают от тонких стен и разбиваются о пол. А каково было Чонгуку? Как сильно ему хотелось орать, как глубоко он копался в своей голове, как часто изводил себя бесконечными вопросами? «За что?» «Ради кого?» «Как ты мог?» А потом, когда всё понял и когда Намджун подтвердил его самые страшные догадки, что он чувствовал? Каких объяснений ждал? О чём без устали спрашивал у себя самого? «Почему ты меня спас?» Тэхён ощущает, как разъедает, будто кислотой, грудину, как прожигает кожу, ткани, органы. Дело в побочных от порошка, уверяет себя он, всё ещё смотря на Чонгука, и догадывается, что это чушь полная. Это из-за Чонгука он задыхается. Из-за того, что тот рядом, на расстоянии всего в паре шагов, но до него всё равно не дотянуться, из-за этой обречённости, которую он притащил сюда вместе с собой. Из-за его больных глаз, в которых застыл один-единственный вопрос. Ты спрашиваешь у меня почему, Чонгук? Потому что я люблю тебя. — Ты позвонил Намджуну, — еле слышно хрипит Чонгук, громко сглатывая. В горле пересыхает, ноги от холодного пола начинают мёрзнуть, тело прошибает мелкой дрожью. — Для того, чтобы он успел приехать и вытащить меня. Тэхёну больно слышать каждое слово и больно осознавать, какие страдания эти слова приносят Чонгуку. Если бы он только мог их забрать, он бы забрал, невзирая на то, что в таком состоянии не вынес бы и секунды. Это же Чонгук. Единственная настоящая любовь в его жизни. Единственный свет, единственная причина карабкаться дальше, единственный повод раздирать кулаки в кровь, борясь за своё счастье. Тэхён так сильно его любит... Так хочет просто обвить его своими руками, почувствовать, как бьётся его сердце, и успокоиться. Он ведь не лгал Юнги, когда говорил, что дышать без Чонгука не может. Воздух кажется ему отравленным даже тогда, когда тот рядом, но до него невозможно дотронуться. Это происходит прямо сейчас. Тэхён еле держит себя в руках, чтобы не упасть перед ним на колени и не начать умолять уйти прочь. Это невыносимо – видеть его, слышать его дыхание и понимать, что он вернулся. Вернулся, чёрт возьми. Даже после всего, что между ними произошло. Чонгук грёбанный безумец, раз разрешил себе выжить после такого предательства, и настоящий глупец, раз заявился в квартиру к человеку, которому было велено его убить. Ты обманываешь себя тем, что всё будет хорошо, Чонгук? Ничего уже не будет хорошо. — Сукин ты сын... — отчаянно выдыхает Чонгук, с силой стискивая зубы и морща лоб. Слёзы подступают к его глазам, но он строго-настрого запрещает себе расклеиваться. Не здесь, не сейчас. Не перед Тэхёном.
— Что ты сделал со мной? И, сжав пальцы в кулак, со всей силы бьёт его по лицу. Чонгуку плохо. Эта боль разрастается в нём, как ком, зудит под рёбрами. Не даёт взять себя в руки. Теперь ей раздирает и костяшки, но на фоне всего остального это кажется ерундой. Чонгук даже не обращает внимания. Он хватает опешившего и пошатнувшегося назад Тэхёна за ткань его свитшота, вновь замахивается, шипя от болезненных ощущений в области недавнего пулевого ранения, и ударяет снова, в то же место – в скулу, на которой от первого удара уже лопнула кожа.
Как ты говорил в тот вечер, Тэхён? «Почувствуй то, что чувствовал я без тебя»? До меня лишь теперь дошло, что ты тогда имел в виду. Чонгуку мало. Он вмиг перестаёт себя контролировать. Словно вся обида за то, что тот ушёл, оставил, предал, выстрелил, погубил, обрушивается на него разом и толкает на крайние меры. Какого чёрта Тэхён ничего не говорит? Какого чёрта на его лице нет ни одной эмоции? Ему всё равно, верно? Ему нет никакого дела до того, через что Чонгуку пришлось пройти? Чонгук вне себя от ярости. А Тэхён и не сопротивляется. В какой-то момент он чувствует, что лицо онемело, точно его обкололи ультракаином. И это очень некстати. Не этого Тэхён хотел и не о том просил у высших сил в отместку себе самому. Это ничего, Чонгук, повторяет он про себя, бей больнее, я заслуживаю этого. Не бойся меня ранить, отпусти негатив и ненависть. Я не достоин твоих переживаний и твоего прощения. И в особенности того, что здесь и сейчас ты рядом со мной. Тэхён очень жалеет, что снюхал порошок перед тем, как Чонгук сюда пришёл. Потому что наркотик в крови притупляет боль, а Тэхён хочет, чтобы та была адской. Чтобы из глаз летели искры, чтобы были сломаны зубы и кости. Чтобы Чонгук бил так резко и остервенело, как только может. Тэхён эгоистично думает, что в этом извращённом освобождении он нуждается больше, чем Чонгук. Чонгук бы не согласился. Он валит Тэхёна на пол, бросает его спиной на холодный паркет и садится сверху, не давая сбежать и продолжая колошматить его, как грушу в тренировочном зале. В Чонгуке действительно звериная доза обезболивающего – такая, что с тэхёновым наркотиком не сравнится. Но у него всё равно чертовски ноет грудная клетка, сводит от напряжения руки, ссадит кожу на кулаках, да и вообще во всём теле чувствуется невероятная слабость. Ударить сильно не получается. Он бьёт его в губу, разбивает ему нос, расшибает челюсть, рассекает бровь. И будто ощущает каждый удар собственной кожей. Но даже это не позволяет ему прекратить начатое. Почему это с ним происходит? Почему каждая крупица боли, которую испытывает Тэхён, передаётся и ему тоже? Наверное, это его наказание. А может быть, напоминание о том, что они до сих пор связаны одним большим чувством. Или заболеванием, которое все вокруг называют любовью. Чонгук внезапно останавливается, держа поднятую руку в воздухе, осматривает плоды своего срыва, начиная дрожать сильнее, и принимается неверяще мотать головой, осознавая, что только что нанёс физические увечия Тэхёну, на которого прежде никогда не поднимал руку. Который вообще не создан для боли. И это воистину самое страшное, что Чонгуку когда-либо приходилось испытывать. Самое нестерпимое. Невыносимое. Дикое. Потому что он любит Тэхёна. Он так сильно его любит… Что готов простить даже выстрел в сердце. Хосок говорил, что любая зависимость при правильном подходе навсегда излечима. Но разве такую зависимость можно в человеке искоренить? Есть ли смысл от неё избавляться, если она вросла уже настолько глубоко? Чонгук роняет вниз руку, склоняясь на какое-то время над Тэхёном, непонятно как всё ещё остающимся в сознании, плотно смыкает веки, пытаясь отдышаться, а затем приподнимает колено, слезает с него и падает рядом. Резко пропадает желание что-либо выяснять. Тэхён чувствует своим плечом чонгуково, ощущает, как тот, замёрзший, трясётся, и безумно сильно хочет согреть его, но не двигается, потому что знает, что тот не позволит. В этом весь Чонгук. Замерзая, он идёт к тебе не за теплом. Он приходит для того, чтобы согреть тебя. Ведь тебе тоже холодно. Так каких же усилий ему сейчас стоит держаться, не разрешая себе отпустить обиду и проявить эмоции, которых наверняка через край? Свет от уличного фонаря толстыми полосками окрашивает потолок; из-за холода, идущего от пола, кожа покрывается мурашками. Почему стало только хуже? Разве не должно было полегчать? Чонгук сдаётся. Он проиграл. Показал Тэхёну, что ему не всё равно, что он в очередной раз готов забить на свою гордость и доказать не словами, а действиями, что тот для него всё ещё много значит. Если бы Чонгук ничего не чувствовал, он бы не заявился сюда. Если бы ему было всё равно и на Тэхёна, и на то, что тот с ним сделал, он бы даже не подумал о том, чтобы вновь искать с ним встреч. Но он здесь. А из этого следует только один вывод: ещё слишком рано говорить о том, что между ними всё кончено. Грудную клетку сдавливает тупой болью. Чонгук сжимает ткань своей футболки в кулаке, прикрывая глаза, дышит через рот глубоко, но осторожно, и хочет приподняться и занять сидячее положение, но не находит на это сил. Зато находит Тэхён. Чонгук понимает, что, возможно, бил его не так сильно, как мог бы, – элементарно потому, что слабый и немощный от своей боли, хоть и притупленной обезболивающим, что, по всей видимости, Тэхён снюхал не одну дорожку как раз перед его приходом, и действие наркотика помогает ему справляться. Когда то закончится, он, конечно же, взвоет. Но пока он держится. Тэхён, не сказав ни слова, неспешно встаёт, застывает на несколько секунд со сникшей головой – наверное, она у него кружится, – а потом уходит, хромая на одну ногу, включает в ванной свет, который Чонгуку, всё же приподнявшемуся на локтях, видно на полу коридора, и воду. Чонгук недовольно мотает головой. Тэхён всегда таким был: смывал кровь водой из-под крана, не переживая о заражении, давил на рану бумажным полотенцем до тех пор, пока кровотечение не останавливалось, сдирал засохшие корочки, потому что «с ними некрасиво». Ни капельки не изменился. Чонгук бы помог, ведь именно по его вине Тэхён размазывает сейчас кровь по своему лицу. Он бы повернул насильно к себе и приложил к каждой ране салфетку, пропитанную спиртом. И пусть Тэхён шипел бы и брыкался, пусть Чонгуку хотелось бы подуть на эти самые раны, чтобы хоть чуть-чуть обезболить, ни за что бы не отпустил. Держал бы крепко и смотрел бы как тот мучается. Потому что Тэхён придурок. Чонгук не может не злиться на его безалаберное отношение к своему здоровью. Без него время тянется долго. Чонгук успевает встать с пола, сделать пару кругов по комнате, немного согреться и даже начать корить себя за то, что сорвался. Как бы ему ни хотелось, а почему-то совсем не выходит перестать Тэхёна жалеть. Откуда ни возьмись внутри просыпается сочувствие. Становится стыдно. Тэхён принял каждый удар, не защищаясь, позволяя разукрасить своё лицо кровоподтёками, он смотрел в глаза до последнего – так, будто что-то хотел сказать, но боялся всё испортить, спугнуть его, Чонгука, вновь упустить и никогда больше не увидеть. А Чонгук и без его объяснений уже понял, что дело в Чимине, что Тэхён по своей воле никогда бы так с ним не поступил. Стал бы он тогда слёзно умолять у Чимина о спасении для него, если сам был нацелен избавиться? Всё чересчур сложно. Чонгуковы мысли противоречат сами себе, как и его действия. В чём дело – чёрт его знает. Опять эти дурацкие защитные механизмы? Чонгук ничего не смыслит в этом. Оправдать себя и свой необдуманный порыв не выходит. Он думал, они поговорят, просто скажут друг другу что-то нелепое, банальное, из-за чего захочется жить дальше, а Тэхён ничего не произнёс.
Какого же ему было молчать, когда так сильно хотелось ответить на «почему ты меня спас?» и прошептать чёртово «прости»?
После звонкого щелчка выключателя свет в ванной гаснет и квартира вновь погружается в привычную полутьму. Следы от своих ударов на тэхёновом лице Чонгук видит даже издалека. Тэхён был прав. С ними некрасиво. Тот опять медленно и неуверенно подходит к Чонгуку, вот только становится не в паре шагов от него, а совсем близко, и глаза усиленно прячет. Наверное, ему тоже стыдно. Так ничего и не сказав, он тянется к талии Чонгука, расталкивая ладонями его руки, которые расслабленно болтаются вдоль тела, боязливо пробирается ещё ближе, утыкаясь лбом в его плечо, собирает пальцами ткань его футболки на спине в складки. Чонгук практически не дышит.
Тэхёну не хватает только прошептать «Пожалуйста, не прогоняй меня», чтобы Чонгук окончательно сжалился.
Но тот продолжает молчать. Тэхён льнёт к его груди своей, трясётся весь, как котёнок, которого принесли домой, забрав с улицы, где он промок от дождя и продрог, и совсем не двигается, будто эти объятия – всё, что ему сейчас нужно. Зачем он это делает? Это какая-то новая игра, из которой уйти опять можно лишь проигравшим? Чонгук отталкивает. Хватает Тэхёна за плечи, пытается оторвать от себя, отстраниться, но тот не даётся. Напротив, обвивает его руками ещё сильнее. Чего он добивается? Он думает, что Чонгук вот так просто всё забудет и позволит ему прикасаться к себе? А не пойти бы ему к чёрту? Чонгук отпихивает его от себя ещё резче, но Тэхён не сдаётся. Вцепляется в него мёртвой хваткой, не отпускает. И только теперь Чонгук, возмущённый такой наглостью и на пару мгновений застывший на месте в шоке, понимает: Тэхён не трясётся. Он плачет. Стиснув зубы, запретив себе издавать звуки, дыша через раз, плачет.
Сукин ты сын, звучит в голове Чонгука отчаянный выдох Тэхёна, что ты сделал со мной?
Тэхён никогда не плакал вот так, прямо перед ним. Всегда уходил в другую комнату, закрывался в ванной, прятался на кухне. Считал слёзы главной человеческой слабостью. Что же у него там за мясорубка внутри, раз он позволил себе проявить эту самую слабость? Неужели он и правда больше не может выносить то, что его гложет? Сердце начинает колотиться быстро и громко. Эти мысли невообразимо пугают. Чонгук без понятия, как их обоих собрать обратно. Знает только, что именно он в очередной раз должен сделать первый шаг. Ладно, Тэхён. Чёрт с тобой, ты опять победил. Чонгук не умеет рядом с ним по-другому. Он приподнимает в воздухе руки, обнимает одной Тэхёна за плечи, а пальцы второй вплетает в его волосы, и зажмуривается до боли в висках, повторяя про себя «тише, тише, тише», потому что не может позволить себе тоже перед ним разрыдаться.
Тэхён тогда точно не успокоится. Чонгук держит его настолько крепко, насколько может, едва заметно гладит его по голове, пытаясь на телепатическом уровне передать «ты последняя тварь, Тэхён, но я здесь, я с тобой, и я никуда тебя не отпущу», а сам еле с собой справляется.
Доигрались в свои игры? Достаточно этих притворств, предательств, саморазрушений? Может быть, хватит уже? Чонгук ведёт беседу в своей голове, старается не отвлекаться на тэхёновы всхлипы, а решать, что ему делать дальше. Но аргументы и доводы, причины и поводы сводятся только к одному. Тэхёна нельзя оставлять. Ни сейчас, ни завтра. Никогда. Тэхён, наверное, худшее, что было в жизни Чонгука. Но Чонгук не хочет быть тем же самым для него. Только в этом причина его желания остаться. Не в том, что он себя совершенно не уважает, что объективно не понимает того, что Тэхён может вновь его бросить ради других или другого. Да и чёрт с ним. Это будет его, Тэхёна, выбор. Это будет его последний утерянный шанс. Чонгук, не в силах выносить больше его завывания, плавно отстраняется, кладёт ладонь на его щёку и заставляет на себя посмотреть. Тэхён поддаётся не сразу. Он поднимает на него лицо, продолжая ронять слёзы, прикусывает нижнюю губу – возможно, та у него кровоточит – и смотрит на черноту чонгуковой футболки, за тканью которой скрывается уродливый шрам, нанесённый его пулей. Страшно. Тэхён не ожидал, что Чонгук позволит подпустить к себе. И он не знает, зачем разревелся перед ним. Он просто невыносимо устал без него. Он уже ни на что не надеялся, практически свыкся с мыслью о том, что Чонгук погиб, что его больше нет. А когда увидел его снова, почувствовал его неравнодушие в буквальном смысле своей кожей, не поверил. Тэхён боялся не того, что Чонгук вновь разозлится, и эти удары будут уже не такими слабыми. Он боялся того, что Чонгук пошлёт его куда подальше, уйдёт и никогда больше не появится. Поэтому сейчас он держится за него сильно от безысходности, но не может посмотреть ему в глаза, потому что уверен в том, что не вынесет, если увидит там омерзение. Это точно будет концом. Чонгук не торопит. Придерживает его лицо, оглаживая кожу на щеке кончиком пальца, даёт вволю выплакаться и смотрит на его слипшиеся ресницы, сожалея о том, что они оба дошли до такого. Но они ведь и не из такого дерьма выбирались вместе, верно? «Вдвоём против целого мира».
Тэхён шмыгает носом, разжимая губы, моргает пару раз, чтобы стекли скопившиеся слёзы и, подняв опущенную голову, смотрит Чонгуку в глаза. Тот совсем близко: подайся чуть вперёд, и столкнёшься с его губами своими. Но Тэхён не готов так рисковать. Он просто засматривается на него живого, настоящего, вздыхает тихо, с некоторым облегчением и, наконец, успокаивается. Чонгук по его мимике видит, как ему больно от всех этих ушибов, понимает, что нужно поделиться обезболивающим, но выпустить его из объятий не может. Тэхён, наверное, так боялся того, что, посмотрев Чонгуку в глаза, натолкнётся на что-то страшное. Не стоило. В чонгуковом взгляде нет никакого омерзения. Только чистое сострадание. Ты обманываешь себя тем, что всё будет хорошо, Тэхён?
Ничего уже не будет хорошо.