19
Чонгук выпускает Тэхёна из своих рук спустя всего пять минут, потому что больше не может выдерживать на себе его взгляд: тот перестал быть пустым, как раньше, в нём словно разом скопились все до единого чувства, которые когда-либо были знакомы Тэхёну. Будто эта встряска – сначала с выстрелом, потом с ударами по лицу – обнажила в нём человека, и та оболочка, под которой он так долго прятался, наконец-то спала. Теперь Чонгук видит, что на самом деле Тэхён скрывал под ней всё это время – голую боль и слепую любовь. И он точно знает, что это они, потому что у него внутри то же самое.
В квартире холодно. Чонгук отходит от Тэхёна, который остаётся стоять на месте, щёлкает переключателем от настольного светильника, недовольно вздыхая, когда лампочка не загорается, а затем, догадавшись, что дует из дверной щели с балкона, окна которого у Тэхёна почему-то нараспашку, плотно закрывает и их, и сам балкон, прибавляя батареи на максимум.
Комната маленькая, значит, воздух нагреется быстро. Чонгук не думает о том, что Тэхён начнёт злиться из-за того, что он здесь хозяйничает. Просто убирает всё, что лежит на столе, в большой деревянный шкаф, уносит бутылку в мусорное ведро, протирает стол, запачканный порошком, тряпкой. А Тэхён так и продолжает стоять молча, втайне наблюдая за его действиями. Он не может на него злиться. Ему ведь именно этого и не хватало, – чтобы кто-то уже, наконец, остановил и мысленно дал пощёчину.
Со стороны коридора, в котором Чонгук пропал несколько секунд назад, слышатся шаги, и через пару мгновений его ладонь ощущается на спине между лопаток. От такого, казалось бы, банального прикосновения тело Тэхёна прошибает дрожью. Чонгук ведь не прощаться пришёл? Он же не оставит его после всего, что произошло? Тэхён оборачивается к нему медленно, боясь, что тот опустит руку и перестанет касаться, заглядывает в глаза немного напуганно – для Чонгука это не остаётся незамеченным, – и вновь ничего не может произнести. Не хватает смелости.
— Ты что-нибудь ел сегодня? — тихо спрашивает Чонгук.
Так нестерпимо сильно хочется сделать шаг вперёд и снова утянуть его в объятья. Тэхён выглядит таким жалким с этой боязнью остаться в одиночестве, этими капельками подсохшей крови на лице, которые появились не по его вине. У Чонгука сжимается сердце. Ему и правда в эту самую секунду жаль Тэхёна.
Да, этого не должно быть. Да, Чонгуку бы возненавидеть его, как говорил Юнги, обидеться, взбеситься, отомстить за страдания. Но какой в этом смысл? Тэхён уже сам себе отомстил и сам себя возненавидел. Разрушать того, кто и так уже разрушен? Чонгук бы никогда так не поступил. Ни с кем. Это не в его жизненных правилах.
Отрицательное мотание головой – единственный ответ, который Чонгук получает от Тэхёна. Было ожидаемо. Он коротко кивает, давая понять, что всё понял, отходит на пару шагов, опуская голову вниз, и, не сказав ни слова, сразу направляется на кухню.
Тэхёну страшно. Ему так страшно потерять всё это – присутствие Чонгука, дыхание которого можно услышать, почувствовать, его заботу, пусть и такую маленькую, для него самого, наверняка, ничего не значащую, его понимание. Тэхён вновь силится не распустить сопли, хоть и уже достаточно устал для того, чтобы притворяться сильным и несломленным. Потому что Чонгук может счесть это за спектакль для привлечения внимания или давление на жалость, а это самое последнее, что Тэхёну сейчас нужно.
Он, аккуратно крадясь в сторону дверного проёма, ведущего в коридор, замечает, как на кухне загорается свет и прислушивается: Чонгук открывает по очереди все шкафы, а затем и холодильник, достаёт, по всей видимости, всё, что находит, включает воду в кране, ставит чайник. Готовит им поесть. Тэхён так и застывает за углом, теребя ткань своего свитшота пальцами. Это правда происходит? Чонгук действительно сейчас здесь, в этой квартире, и бегает по кухне, пытаясь сделать что-то съедобное из того, что нашёл в шкафах?
Чонгук сам не понимает, что делает. Есть абсолютно не хочется; Тэхён тоже вряд ли сможет заставить себя поужинать. Но он всё равно готовит на двоих. Даже не готовит, скорее, разогревает. У Тэхёна морозилка доверху забита готовыми замороженными блюдами, которые можно бросить в микроволновку на десять минут, и обед или ужин будет готов. Со странным чувством и осознанием того, что и при наличии в кошельке денег Тэхён питается так же просто, как питались они, пока жили вместе, не скупает самые дорогие продукты и элитный коллекционный алкоголь, Чонгук решает остановить выбор на наггетсах. Тэхён всегда их любил. Чонгук же всё ещё ненавидит курицу.
Тэхён слышит, как шкварчит масло на сковороде, как звенят тарелки, которые Чонгук достаёт из навесного шкафа и ставит на столешницу около плиты, как Чонгук суетится, выключая чайник и бросая в кружки пакетики чая. И не знает, можно ли ему войти. Безумно дикое чувство. Эта квартира ведь давным-давно его. Почему же так страшно выйти из-за угла, дойти до стола и привычно присесть на один из двух стульев? Наверное, потому что слишком боязно сделать что-то не так, посмотреть как-то не так. Разочаровать Чонгука окончательно.
Но разочаровать его может и чрезмерная медлительность. Тэхён боится рисковать, поэтому выдыхает тихо, поправляет свитшот, который изрядно помял, пока стоял здесь, и неуверенным шагом, чуть ли не на цыпочках, проходит на кухню, устраиваясь за столом в самом углу. Поднять взгляд на Чонгука не получается. Тэхён отворачивает голову к стене, делая вид, что увлечённо рассматривает рисунок на обоях, а на самом деле прячет от того лицо, на котором проявилось не одно напоминание о том, что Чонгук сорвался.
А Чонгука тошнит от одной мысли об этом. Он всегда презирал людей, которые проявляли к другим насилие. Желал адских мук тем, кого по праву можно было назвать абьюзером. Какой же нужно быть мразью, думал он, чтобы заставлять человека выть от физической боли? И как же он со всеми этими твёрдыми убеждениями в своей голове посмел поднять руку на Тэхёна? Неважно, что тот сделал, неважно, какой опасности подверг. Это ведь Тэхён. Пусть он и предатель, но Чонгук не должен был с ним так поступать. Не должен был поддаваться эмоциям.
Тарелки внезапно перестают казаться нужными. Чонгук раздумывает над тем, что не стоит делить приготовленное пополам: он лучше поставит сковороду между ними и позволит Тэхёну съесть столько, сколько тот захочет. Он готов поделиться всем. Тэхён, тем временем, решает отдать всю свою порцию Чонгуку. Крохотная жертвенность, о взаимности которой ни тот, ни другой не догадывается. И, наверное, это к лучшему.
Чонгук выключает огонь на плите, ставит, как и планировал, сковороду на стол перед Тэхёном, кладёт рядом с ним вилку, пододвигая к нему поближе кружку с уже остывшим чаем, и присаживается рядом.
Здесь, на кухне, в отличие от комнаты, есть свет, и разглядеть можно гораздо больше, чем им обоим хотелось бы. Поэтому они друг на друга не смотрят. Чонгук вздыхает тяжело, облокачиваясь о столешницу и сникая головой, зажмуривается и пытается подобрать слова, чтобы попросить прощения за случившееся, но эти слова, как на зло, не идут на ум, а все фразы, которые крутятся на языке, такие недостойные, неправильные, что Чонгук просто сдаётся, оставляя это на потом, но клянётся себе в том, что обязательно извинится перед Тэхёном за каждый свой удар.
Кусок в горло не лезет. Ни тому, ни другому. Тэхён медленно, так же пугливо, поворачивается к Чонгуку, тянется к его руке своей и с осторожностью обхватывает пальцами его ладонь. Чонгук от неожиданности открывает глаза. От прикосновения к нему сердце опять норовит выскочить из груди. Не поднимая головы, Чонгук смотрит на то, как Тэхён продолжает сжимать его пальцы своими, как держит крепко, не ослабляя хватку. И слышит, как тот молчит. Столкнуться с ним взглядом чертовски боязно. Всё вокруг, все проблемы и беды становятся глупостью перед этой боязнью. Оказаться преданным, брошенным? Мелочи. Приближать себя к смерти и осознавать, что психически нездоров? Ерунда. Получить пулю в сердце и на какое-то время свыкнуться с тем, что умрёшь и не выберешься? Подумаешь. Страшно отпустить его сейчас. Перестать ощущать своей кожей. Увидеть во взгляде «Не смей просить прощения. Я заслужил». Влюбиться заново, несмотря ни на что. И вновь потерять.
Чонгук переворачивает ладонь, сплетая его пальцы со своими, моргает пару раз медленно, наблюдая за движениями их рук, под кожей которых от худобы проступают кости и вены, и всё же набирается смелости на то, чтобы посмотреть ему в глаза. Но тут же жалеет об этом. У Тэхёна во взгляде столько отчаяния, что непонятно ещё, как он им до сих пор не захлебнулся. Невыносимое зрелище. Чонгук не понимает, что у Тэхёна творится сейчас в голове и что он вообще хочет всем этим сказать, пока не вспоминает, что тот всё ещё крепко держит его, и не читает в его глазах очевидное.
«Пожалуйста, не уходи от меня».
Чонгук стискивает зубы, да так сильно, что становится видно, как движутся его челюсти, сжимает тэхёнову руку в своей до боли, до хруста костей и отвечает про себя: «Я никогда и не хотел». И это чистая правда. Тэхён не должен умолять об этом. Просто потому, что Чонгук и так не сможет от него уйти. Даже если его попросят, даже если потребуют. Такое безрассудство, к сожалению, не лечится.
— Ешь, — хрипит он, наконец. Выносить взгляд Тэхёна на себе вновь становится слишком тяжело. — Остынет.
Быстрее бы вернуться обратно в тёмную комнату. Чонгук подцепляет вилкой горячий наггетс и начинает есть первым, подавая Тэхёну пример. Тот повторяет. Курица на вкус кажется отвратительной, и, возможно, всё дело только в том, что аппетита ни у того, ни у другого совсем нет, но каждый давится ей, чтобы заставить другого хоть что-то съесть, потому что не видит иного выхода. Оба слабые, оба обессилевшие и уставшие – им нужна хоть какая-то энергия, чтобы не начать падать в обмороки от истощения.
Чонгук доедает последний оставшийся кусок курицы, видя, что Тэхён уже не может, затем так же, как и он, наскоро выпивает чай и, не отпуская его руки, поднимается на ноги. Уборка завтра. Им нужно поспать. Чонгук ненавязчиво тянет за собой вставшего со стула Тэхёна, идёт в сторону комнаты, выключая на кухне свет, и по пути достаёт из кармана телефон, открывая диалог с Хосоком. «Нужно обезболивающее. Побольше», — отправляет ёмкое сообщение. Не для себя. Для Тэхёна. Тот плетётся сзади тихо, стараясь не раздражать своей навязчивостью, и даже не заглядывает через плечо, хотя дико хочется узнать, кому Чонгук строчит смски. Тэхён надеется, что Намджуну. А потом заходит следом за Чонгуком в комнату, направляется, ведомый им, к нерасправленному дивану, на котором валяется одна подушка и один плед, и укладывается, как просит Чонгук, вжимаясь в мягкую спинку и позволяя Чонгуку лечь рядом.
Всё ещё верится с трудом в то, что Чонгук сейчас с ним. Что лежит на той же подушке, под тем же пледом, уставившись в потолок, и не намекает ни на разговор, ни на какой-либо физический контакт. Он просто остаётся. Ничего не говорит, не требует. Интересно, он когда-нибудь сможет простить?
Тэхёну хочется податься чуть вперёд и лечь на его плечо, уткнувшись носом в шею и обвив его рукой за талию. Хочется, чтобы Чонгук вновь дотронулся до его щеки, поцеловал легонько в губы, пусть те и болят от недавнего удара, и посмотрел в глаза. Но Чонгуку, кажется, пока сложно поддерживать зрительный контакт. Видимо, размышляет Тэхён, у меня во взгляде читается всё, что я вслух произнести не могу. Он смотрит на чонгуков профиль, на его серьёзное, сосредоточенное выражение лица и не может вдоволь надышаться воздухом, который витает между ними, и насмотреться на то, как у Чонгука тоже приподнимается грудь от глубоких вдохов. Тяжело быть так близко и из-за сковывающего страха срастаться со спинкой дивана, боясь приблизиться или взять за руку снова. Все мечты, мысли о мести и ненависти обращаются в прах. Важным становится только Чонгук. И то, что ему не всё равно на их чувства.
Чонгук такой красивый, когда думает о чём-то. Тэхён вглядывается в его опущенные не до конца ресницы, в припухшие от горячих и солёных наггетсов губы, в острые черты лица, и грезит о том, чтобы Чонгук навсегда здесь остался. Чтобы не сбежал, почувствовав опасность, не ушёл глубокой ночью, не попрощавшись. Тэхёну больше всего на свете хочется разомкнуть губы и произнести чёртово «Я люблю тебя, Чонгук». Но вместо этого он притворяется спящим. Трус потому что.
Сон ещё очень долго не идёт ни к тому, ни к другому. Чонгук ощущает отсутствие шевеления рядом, медленно переворачивается на бок, к Тэхёну лицом, боясь его разбудить, и внимательно смотрит на него вблизи, практически не моргая. И только об одном у него получается думать, пока он рассматривает его пристально, – о том, что Тэхён сейчас видит добрый сон. Не кошмар. Что хотя бы там, в своём сне, он по-настоящему счастлив.
Если бы Тэхён, делающий вид, что уснул, умел читать мысли, он бы ответил, что счастлив и в реальности. Ведь пока Чонгук находится так близко, на расстоянии вытянутой руки, Тэхёну действительно хочется искренне улыбаться. Пусть и сквозь слёзы.
* * * * *
Чонгука будит тихий стук в дверь. Он открывает глаза, с трудом вспоминая, как здесь оказался, с сонным прищуром смотрит на спящего рядом Тэхёна, которого всегда разбудить можно было либо сиреной, либо падением с дивана, и, накинув на него свою часть пледа, шагает к двери очень осторожно, стараясь не выдавать, что в квартире кто-то есть. Кого к Тэхёну могло принести? Чонгук надеется, что не Чимина. Он убирает с коврика свою обувь, встаёт вплотную к двери, приподнявшись на носочках, и моментально просыпается, заглянув в глазок. Это что ещё за новости?
— Ты что здесь делаешь? — вырывается у Чонгука, стоит ему только открыть дверь.
— Пришёл на твой зов о помощи, — отвечает Хосок таким тоном, будто что за тупые вопросы?
— Я имею в виду, что ты делаешь здесь, — повторяет Чонгук, выделяя последнее слово.
— Может, не будем это на лестничной площадке обсуждать?
Чонгук смотрит на Хосока какое-то время с полным непониманием во взгляде, ждёт какое угодно объяснение, раздражаясь из-за того, что тот молчит, а потом всё же отходит назад и пропускает его внутрь, поворачивая ключ в замке. Сказать, что Чонгук удивлён, – не сказать ничего. Хосоку об этой квартире сказал Намджун? Или Юнги? Вряд ли кто-то из них знает, что Тэхён выкупил это жильё после того, как Чонгук съехал.
Хосок, тем временем, закидывает куртку на вешалку, бросает на пол свой кожаный рюкзак и достаточно уверенной для человека, который никогда здесь не был, походкой направляется в сторону кухни, а оказавшись там, сразу же лезет в навесной шкаф, где Тэхён обычно хранит сигареты. У Чонгука прибавляется ещё пара вопросов. Пара десятков.
— Какого чёрта, Хосок? — он врывается следом и раскидывает руки в стороны.
— Ты мне смску прислал в четыре утра с просьбой привезти обезболивающего, — тот закрывает дверцу шкафа, ничего в нём не обнаружив, и бросает короткий взгляд на оставшуюся стоять на столе сковородку, две кружки и две вилки. — Которое тебе уже давно не нужно. Эти таблетки только физическую боль притупляют, и ты это знаешь. Не тешь себя иллюзиями.
— Это не для меня, — недовольно отзывается Чонгук, пряча руки за спиной. Не хватало ещё, чтобы Хосок увидел его разбитые костяшки. — Откуда ты знаешь про это место?
—Я уже приходил сюда, — у Хосока, прислонившегося поясницей к подоконнику, в тоне одна сплошная невозмутимость.
— Когда это?
— В последний раз три дня назад.
— В последний? — повышает голос Чонгук, но тут же начинает ругать себя. Это могло разбудить Тэхёна, а если тот сейчас встанет, вряд ли удастся выудить из Хосока информацию.
— Я что, неясно выразился? — в привычной грубоватой манере отзывается тот и, подавшись вперёд, обходит ошарашенного Чонгука, держа путь в спальню.
На часах примерно одиннадцать, за окном светит солнце. Комната уже перестала быть тёмной. Чонгук виновато отворачивается, когда Хосок останавливается около дивана и смотрит на Тэхёна, у которого на лице в буквальном смысле слова написано, что между ними с Чонгуком вчера произошло, потом – на чонгуковы руки, явные покраснения на которых подтверждают догадки на все сто процентов, но ничего не говорит, даже не заикается. Однако про себя соглашается с тем, что обезболивающее Тэхёну действительно не помешает.
— Я сожалею об этом, — пытается оправдаться Чонгук, усиленно избегая с ним зрительного контакта.
Хосок не отвечает. А Чонгук не отказался бы сейчас от его ругани, вправления мозгов и нотаций. Чего угодно, только не этой звенящей в ушах тишины. Она Чонгука уже начинает сводить с ума. Но, вопреки всем его молитвам, ничего не происходит. Хосок отводит в сторону свой коронный нечитаемый взгляд, включает на максимум своё наигранное безразличие и, развернувшись к Чонгуку спиной, идёт к деревянному шкафу, в который тот вчера убрал всё оружие.
— И давно вы знакомы? — шепчет Чонгук, настороженно наблюдая за тем, как Хосок открывает большую дверцу и смотрит на её внутреннюю сторону.
— Двадцать четыре дня, семь часов и… — Хосок приподнимает в воздухе руку, указательным пальцем отодвигает рукав и смотрит на циферблат на своём запястье.
— Не утруждайся, — начинает злиться Чонгук. — Я всё равно ни черта не понимаю.
Все эти двадцать четыре дня Хосок находился рядом. Иногда уходил, говоря, что у него собеседование в клинике, иногда выезжал из дома по поручениям Намджуна, оставляя Чонгука с Юнги. А были ли у него собеседования? Поручал ли ему что-то Намджун?
— Тебе и не надо, — сухо кидает Хосок. — Тебя это не касается.
— Если это как-то связано с тобой и Тэхёном, то меня это не может не касаться.
Хосок опять игнорирует. Чонгуку очень интересно, на что он там смотрит, откуда эта красная нить, которую он сжимает своими пальцами, куда он её заводит, и что тут, собственно, происходит. Но больше всего удивляет тот факт, что сложенные на полке пистолеты Хосок словно не замечает. Будто уже видел их раньше и они не вызывают у него никаких вопросов. Становится тревожно. Чонгук подходит к нему ближе, останавливается у него за спиной и, увидев обвешанную вырезками дверь, в недоумении морщит лоб.
Такое делают детективы в фильмах и сериалах про маньяков и убийц. Или те, кто кого-то потерял. Или те, кто хотят отомстить. В самом центре висит фотография Чимина, ниже – какого-то неизвестного Чонгуку парня и ещё одна карточка с вопросительным знаком. А вокруг распечатки с текстом, по некоторым предложениям которого прошлись текстовыделителем, таблицы, подписанные полароиды. От всего этого откровенно не по себе.
— Что это? — чуть слышно спрашивает Чонгук, продолжая вглядываться в каждый листок.
— Я повторяю, — Хосок заканчивает с какими-то манипуляциями, которые Чонгук упустил из внимания, пока рассматривал всё остальное, и закрывает шкаф, поворачиваясь к нему лицом. — Тебя это не касается.
— А что меня вообще касается? — горько усмехается Чонгук. — Намджун тоже в курсе всего этого, верно? И Юнги? Я один, как болван, хожу и не врубаюсь в то, что творится?
— Угомонись, — прерывает его Хосок, начиная держать путь на выход. — Так будет лучше для тебя.
С Хосоком невозможно разговаривать. Впрочем, как и всегда. Чонгук решает всё узнать от Тэхёна, когда тот прекратит играть в молчанку. Нет ничего странного в том, что Хосок хранит эту тайну, ведь она не его, а чужая. Чонгук общался с ним не так много, зато близко, и ему хватило времени на то, чтобы понять, что Хосок, скорее, своей жизнью пожертвует, чем выдаст чьи-то секреты. Возможно, именно поэтому он стал одним из немногих, к кому Чонгук смог проникнуться доверием. Хосок не любитель трепаться по поводу и без.
Чонгук провожает его до двери, молча ждёт, пока тот обуется, накинет на себя куртку и залезет в рюкзак, и принимает из его рук бумажный пакет с обезболивающим, благодарно кивнув. И Намджун, и Хосок в один голос твердят, что Чонгуку таблетки уже не нужны. А тот без них не справляется. Может, они и правы. Может, у Чонгука действительно болит в груди не из-за ранения. Но ничем другим, кроме как препаратами, заглушить эту боль нельзя. Должно быть, не такая уж она и моральная, раз те действуют.
— Он… — хрипит Чонгук, шмыгая носом и ненадолго опуская взгляд. — Он не разговаривает. Вообще.
Хосок смотрит в ответ с пониманием. И с «Я бы очень хотел тебе всё объяснить, но я не могу. Прости».
— Дай ему время.
— Я места себе не нахожу, — выдыхает тот с отчаянием и обнимает себя руками. — Я так сильно злюсь на него из-за этого… — он указывает на свою грудную клетку. — Я понимаю, что он спас мне жизнь. Но каким путём?
— Отбрось эмоции и поставь себя на его место. Попробуй ощутить на собственной шкуре то, что ему пришлось чувствовать в тот момент, когда он был вынужден стрелять в тебя, не имея другого выхода, — серьёзно произносит Хосок. — Возможно, он не скажет тебе то, что сказал мне. Но из того, что я от него услышал, я понял только одно: если бы у него была возможность выбирать, он бы не задумываясь пустил пулю себе в висок. Даже если бы у тебя при этом был девяноста девяти процентный шанс выжить, а у него – нулевой, — Хосок закидывает лямку рюкзака на одно плечо и достаёт из кармана зажигалку. — Для него страшнее не получить от тебя прощение, чем умереть. Подумай об этом.
Выходя из квартиры, Хосок не прощается – скорее всего, планирует вскоре снова вернуться. Не то чтобы это радовало. Чонгук закрывает за ним дверь, достаёт из пакета упаковку с четырьмя блистерами обезболивающего и, оставив его Тэхёну на столике вместе со стаканом воды, который принёс из кухни, уходит в ванную комнату, где скидывает с себя всю одежду и встаёт под душ.
Вода мощными, но тонкими струйками бьёт его по лицу, повреждённая кожа на костяшках намокает, и её начинает неимоверно жечь. Чонгук терпит. Ему нужно смыть с себя эту ломоту, эти назойливые мысли, этот негатив. Ему необходимо хоть немного остыть. Тэхён всегда был таким уверенным в себе, дерзким, сильным, настойчивым, а теперь лежит в самом углу дивана, поджав к себе колени, такой крохотный, слабый, беззащитный.
Изувеченный любимым человеком.
«Для него страшнее не получить от тебя прощение, чем умереть. Подумай об этом». Чонгук уже думал.
Если бы Хосок только мог узнать, как сильно Чонгук боится того же.
* * * * *
— Это, конечно, не моя специализация, но… — Намджун останавливается, складывая руки на груди и прислоняясь плечом к дверному проёму кухни, и смотрит на спину стоящего около окна и смотрящего вдаль Хосока, делающего глоток виски из стакана.
— Я вынужден диагностировать у тебя алкоголизм.
—Услышал бы из уст абстинента – поверил бы, — парирует Хосок, поворачиваясь к нему лицом.
Изменения в поведении Хосока всегда заметны, потому что обычно он строит из себя бесчувственную глыбу. А сейчас Намджун видит в его взгляде недовольство, едва уловимую раздражительность и вызов. Ещё ни разу такой его вид ни к чему хорошему не приводил.
— В чём дело? — прямо спрашивает Намджун.
— Я был у них.
Это смело брошенное «У них» в один миг делает Намджуну больно.
— И что?
— Вновь убедился в том, что ты скрываешь от меня что-то очень важное о Чонгуке.
Намджун знал, что Хосок от него не отстанет, но не думал, что они вернутся к этому разговору так быстро.
— Мы уже это обсуждали.
— У Чонгука костяшки в мясо, у Тэхёна всё лицо разбито, — Хосок допивает виски и отставляет стакан на подоконник. — Будешь нести чушь о том, что Чонгук неспособен защитить себя от моральной боли?
— Слушай, я…
— Что тогда, кроме их расставания, ещё случилось? За что ты не можешь себя простить? — не унимается тот. Намджун чувствует, как Хосок на него давит, и понимает, что если тот идёт уже на такие меры, значит, всё намного серьёзнее, чем кажется. — В чём ты себя винишь? — Намджун прикрывает глаза и беззвучно глубоко вздыхает. — Что такого ты сделал Чонгуку, что он от потрясения потерял память?
Выбора нет. Рано или поздно Хосок узнает всю правду. И тогда, возможно, он не станет слушать объяснения. Просто сделает свои выводы и навсегда исчезнет.
— Налей себе ещё, Хосок, — Намджун устраивается за столом, облокачиваясь о столешницу. — И присядь.
Тебе это не понравится.