20
—Чонгук, — внезапно оповещает Намджун, тут же двигаясь к нему навстречу.
— Даже не думай лезть к нему обниматься первым, — на всякий случай предупреждает Юнги, ускоряя шаг и обгоняя Намджуна. — Хэй! — радостно кричит, подбегая к идущему с опущенной головой Чонгуку, и сразу обвивает его руками в приветственном жесте. — Ну наконец-то. Я без тебя чуть со скуки не умер, — Юнги отстраняется от него, продолжая держать за плечи, и заглядывает в глаза. — Изрядно же тебя вымотал перелёт… Выглядишь отвратительно, — он сочувственно поджимает губы и тяжело вздыхает. — А зануду ты где потерял?
В действительности Чонгук выглядит не отвратительно, а так, будто у него кто-то умер. Юнги уже видел его таким – в тот день, когда погибли его родители. Тогда на Чонгуке тоже не было лица, его взгляд был пустым и отсутствующим. Юнги боялся лишнее слово сказать, чтобы не сделать ещё больнее. Теперь же, видя его в таком состоянии вновь, ему боязно задавать даже элементарные «Что случилось?» и «Тебе плохо?».
— Он ушёл, — обессиленно отвечает Чонгук.
— То есть? — усмехается Юнги, начиная перебирать в голове различные варианты, вроде «За кофе» или «В туалет». — И долго нам его ждать? Я тут уже часа три ошиваюсь и…
— Юнги, — перебивает Чонгук. — Он совсем ушёл. Тэхён бросил меня, — Юнги ощущает ладонями, как того начинает потряхивать. — Он сказал мне… — Чонгук прерывается, бросая взгляд на стоящего рядом Намджуна, который морщит лоб в сожалении, и поворачивается обратно, смотря на Юнги тоскливо, с мольбой о помощи. — Уходи, Чонгук.
Юнги его слова кажутся глупой неудачной шуткой.
Намджун им нисколько не удивлён. Он сжимает пальцы в кулаки, стискивает зубы, чтобы не начать кричать вслух «Молодец, Тэхён, отличная работа, так держать. Надеюсь, ты собой доволен», и начинает пятиться назад, не в состоянии видеть Чонгука таким.
Травмированным.
Разбитым.
Разрушенным.
Словно не видящим смысла жить дальше, не пытающимся взять себя в руки. Совершенно беспомощным. Намджуну едва ли хуже. Он не спал сегодня всю ночь, мысленно прокручивал слова Тэхёна, его жалкие оправдания, его «Пожалуйста, не ищи меня. Юнги тоже не позволяй» и хотел удавиться ещё утром, когда еле заставил себя встать с кровати. При виде Чонгука это желание обострилось в разы.
— Иди сюда, — тихо выдыхает Юнги, крепко сжимая его в своих руках.
Чонгук почему-то не плачет. Намджун смотрит на него внимательно, пытается уловить каждую мелочь в его поведении, каждый вздох и взмах ресниц, но не видит ровным счётом ничего. Чонгук опустошён и отрезан от реального мира. Очевидно, что истерика и нервный срыв придут к нему позже, когда он всё осознает. Пока что, отрицая случившееся и втемяшивая себе в голову, что всё будет хорошо, что Тэхён передумает и вернётся, он сам защищает себя от нервного срыва. Только Намджуну от этого легче не становится.
— Давай мы… — неуверенно начинает Юнги. — Напьёмся. Хочешь? Или…
— Я думаю, будет лучше отвезти его домой, — озвучивает Намджун, чем заставляет Чонгука вспомнить о своём присутствии.
Намджуну больно. Хочется разодрать Тэхёну глотку и размозжить его голову о первую попавшуюся стену. Чтобы не смел больше прощаться с Чонгуком, даже думать о таком себе не позволял. Хочется предложить испытать ему то же, что испытывает Чонгук прямо сейчас. У того, освободившегося из объятий Юнги и подошедшего близко, во взгляде безнадёжность, горе, какая-то немая печаль, слившиеся воедино и помноженные на миллиард. Невыносимо видеть это и понимать, что тот держится из последних сил.
— Привет, — хрипит Чонгук, оставаясь стоять неподвижным.
— Привет, — одними губами отвечает Намджун, протягивая ему руку для рукопожатия.
Чонгук игнорирует. Лишь делает ещё один шаг вперёд, обнимает Намджуна за шею и, выдохнув тяжело, прикрывает глаза. Намджуну не остаётся ничего, кроме как застыть на месте от неожиданности и начать растерянно хлопать ресницами. Юнги тоже смотрит на странное рвение Чонгука к Намджуну с недоумением. Они безусловно хорошо ладили друг с другом ещё со дня знакомства. Чонгук всегда относился к Намджуну с уважением и испытывал к нему самые тёплые дружеские чувства, о чём без устали говорил Юнги. Но этот тон в его обращении, эти объятья, этот взгляд?..
Не догадаться о том, что с ним происходит, трудно. Осознание приходит и к Намджуну, и к Юнги одновременно.
Намджун – всё, что у Чонгука осталось от Тэхёна.
Но у Намджуна тоже есть чувства. Такие же тёплые, как и у Чонгука, вот только не дружеские. Однако Юнги знать об этом необязательно. Намджун отходит от своего шока, осторожно обнимает Чонгука в ответ и успокаивающе гладит его ладонью по спине, упорно избегая зрительного контакта с Юнги. Не хочет натолкнуться на негодование в его взгляде.
— Я не хочу домой, — шепчет на ухо Чонгук, не ослабляя хватку.
— Я отвезу тебя туда, куда скажешь, — моментально отзывается Намджун.
— Тогда поехали.
Когда Чонгук отходит от Намджуна, Юнги переключает всё чонгуково внимание на себя: подхватывает его аккуратно за плечо, пытается подбодрить лёгкой улыбкой, которую давит из себя специально, ведёт в сторону выхода, благодарно кивнув на намджуново «Я заберу багаж». А Намджун без понятия, как вести себя с таким Чонгуком, как не ранить его ещё сильнее. Поэтому отдаёт Юнги ключи от машины, объяснив, где припарковался, идёт следом тихо, обмозговывая дальнейшую модель поведения, а сев за руль, сразу направляется в сторону указанного Чонгуком адреса. Кожа в местах, которых касался Чонгук, продолжает нестерпимо гореть.
Дорога проходит в абсолютной тишине. Юнги сидит с Чонгуком рядом, держит его за руку и периодически поглядывает на него, смотрящего на улицу через тонированное стекло, – Намджуну это видно через салонное зеркало заднего вида. Единственным, о чём обмолвился за весь путь Чонгук, было то, что, возможно, Джухён ещё на работе, поэтому им придётся её подождать. На беспокойство Намджуна о том, что он помешает, Чонгук ответил ёмко: «Я рассказывал о тебе только хорошее. Она сама давно хочет с тобой познакомиться». Намджуна это нисколько не утешило.
Нет ничего удивительного в том, что Чонгук решил навестить сестру в такой момент: та психотерапевт, и наверняка без особых усилий сможет убедить Чонгука в необходимости не зарываться в этой боли, не подчинять ей рассудок. Даже не врач скажет, что это чревато последствиями. Намджун надеется, что Джухён удастся вытащить из Чонгука это отрицание, позволить ему прокричаться, разбить пару вещей, сказать пару грубых фраз, но принять правду. Обманывать себя совершенно бессмысленно.
Остановив машину около входа, Намджун глушит двигатель и выходит из машины. Дышать на улице должно быть легче, но всё происходит с точностью наоборот: чувствуется лёгкое удушье. Он видит, как Чонгук не даёт Юнги прикоснуться к себе, как идёт к входу в многоэтажку с поникшей головой и спрятанными в карманах куртки руками, как открывает перед ними дверь, дожидаясь, пока они оба зайдут внутрь, и ведёт их к лифту, в котором до пятнадцатого этажа между ними так же продолжает звенеть тишина, а после – к самой квартире, в замок которой по прибытии сразу вставляет ключ.
По тому, что Джухён не выходит их встречать, Намджун понимает, что та и правда ещё на работе. Но в этом нет ничего хорошего: ожидание всегда утомляет. Однако выбирать не приходится. Чонгук, повесив куртку на вешалку в большой зеркальный шкаф, сразу проходит на кухню, молча доставая с полки три кружки для чая, ставит чайник и замирает, уставившись на него, будто загипнотизированный. У Юнги, в отличие от Намджуна, боязни пойти за ним следом нет. Он присаживается за стол, с грустью вздыхает, наблюдая за не двигающимся Чонгуком, и никак это не комментирует, просто ждёт. Это и в самом деле страшно – сказать сейчас что-то не то. Чонгук и так балансирует на грани.
Если жильё отражает внутренний мир человека, то Намджун, мельком заглянувший из прихожей в комнату, может с уверенностью сказать, что Джухён – очень позитивный, светлый и добрый человек. В её квартире преобладают пастельные тона – бежевый, светло-сиреневый, бледно-мятный, нежно-голубой; у неё много живых цветов, тонких и хрупких элементов декора, картин в стиле Прованс, а на столе аккуратно лежит красивая бумага и различные украшения для самодельного альбома, который ещё не закончен. Кругом чистота и порядок. Намджун чувствует умиротворение. Это место – полная противоположность его тусклой и тёмной квартиры, в которой всегда стоит запах медикаментов и царит мрак. Здесь по-настоящему уютно. Но своё пристанище ему всё равно импонирует больше.
От чемодана, который Намджун грузил в багажник, запачкались руки. Он решает не беспокоить Чонгука по пустякам, зато кивает Юнги, смотрящему на него из кухни, а после останавливается напротив двери в ванную комнату и начинает вертеть головой в поисках переключателя. Безуспешно: стены абсолютно пустые.
— Это квест, Намджун. Все, кто оказывается в этой квартире впервые, вынуждены его пройти, — пытается пошутить Юнги, поджимая губы на его озадаченное выражение лица.
— Проверка на дебила? — поддерживает его Намджун и ставит руки на пояс.
— Что-то вроде того, — Юнги не встаёт с места, зато с интересом поглядывает на Чонгука, который выходит из своего транса и поворачивает голову на голос Намджуна. — Называется «Найди в кромешной тьме ванной маленькую дверцу, за которой прячется выключатель». Фонарик на телефоне использовать запрещено.
— Жестоко, — Намджун чешет затылок. — Допускается вариант, при котором я сразу признаю, что дебил, и сдаюсь, даже не попробовав поискать?
Юнги пожимает плечами. Исчерпывающе. У Намджуна во взгляде бегущей строкой начинает читаться, как сильно он благодарен за такую огромную поддержку. И только он решает забить на свою идею и помыть руки на кухне, как в коридоре появляется Чонгук, который по-прежнему слегка сутулится и продолжает избегать зрительного контакта. Сделать один шаг назад, пропуская его, и упереться лопатками в стену выходит машинально. И, наверное, лишь благодаря этой опоре, удаётся устоять на ногах после того, как Чонгук включает свет.
Намджун видел подобное уже сотни раз. Чонгук – едва ли один; Юнги, оставшийся на кухне и ни о чём не подозревающий, – скорее всего столько же. Поэтому Чонгук шарахается, быстро отступая назад, задевает плечом напольную полку, с которой тот час летят вниз различные бутыльки и коробочки, а затем сам падает на пол, вжимаясь в угол и закрывая рот ладонью. Реакция типичная. Намджун понимает, что Чонгук ничем не сможет ему помочь, поэтому забегает внутрь, первым делом проверяя у Джухён пульс, и громко зовёт Юнги, крича что-то о бинтах, тонких полотенцах, чём угодно, а сам откидывает в сторону канцелярский ножик – подальше от Джухён, которая может очнуться и попытаться всё повторить, и подальше от Чонгука. Тот не заставляет себя ждать. Юнги влетает в ванную через секунд десять, падает на колени перед сидящей в расслабленной позе и прислонившейся спиной к ванне Джухён с окровавленными запястьями и, не задавая никаких вопросов, протягивает Намджуну трясущимися руками кухонное полотенце – это было первым, что попалось ему на глаза.
Увидишь такое один раз – никогда не забудешь. Намджун не злится на Юнги, который так же, как и Чонгук, ничем не помогает, только сидит коленями в растёкшейся по полу крови, держит крепко пальцами полотенце и что-то бубнит себе под нос. Намджун не злится, потому что ему самому сейчас страшно. Наверное, впервые за всю свою врачебную практику.
— Уведи его, — он кивает Юнги на Чонгука, во взгляде которого застыл ужас. И которого трясёт больше, чем их двоих, вместе взятых. — Юнги, живо!
Повышение голоса срабатывает моментально. Юнги ползёт к Чонгуку, встаёт прямо перед ним на ноги и тащит его за ладони на себя, но тот поддаётся с трудом. Юнги кажется, что Чонгук вмиг стал весить в два раза больше, потому что поднять его становится непосильной задачей, но другого выхода, кроме как увести его отсюда и отнять у него возможность видеть Джухён такой, у Юнги нет, поэтому он старается изо всех сил. Однако поднять его оказывается не самым сложным. Чонгук начинает бойко вырываться из крепкой хватки, стоит только подтолкнуть его в сторону выхода.
— Намджун… — неразборчиво мямлит Чонгук, держась рукой за дверь и не позволяя Юнги себя оттащить. — Намджун, пожалуйста… — Намджун не поворачивается к нему лицом, потому что знает, что не сможет вынести его взгляд. — Она – мой единственный родной человек, она – моя семья, — у Чонгука дрожит голос и скапливаются слёзы в глазах, и Намджуну лучше всех известно, что тот ещё просто не до конца понял то, что увидел, поэтому и держится. Когда он осознает, ему будет сложно оправиться. — Точнее… всё, что у меня осталось от нашей семьи…
Дышать нечем. Намджун слышит отчаяние в его голосе, чувствует, как того снова ломает и еле с собой справляется. Весь былой профессионализм и опыт словно смываются в унитаз. Намджун боится сделать лишний вдох. Чонгук ведь не вынесет, если Джухён не станет. Он и так еле живой после новости о том, что Тэхён ушёл к другому. Что с ним будет, когда судьба заберёт у него самое последнее?
— Юнги, — строго требует Намджун. — Дверь.
Намджуну даже представить страшно, что сейчас чувствует Чонгук, какой болью его пронизывает. Все знают, что такое смерть близкого, всем приходилось хоронить родных. Чонгук же похоронил почти всех, почти всю свою семью. Джухён действительно всё, что у него осталось. А она сидит перед ним на полу ванной без сознания, с порезанными запястьями, с бледными губами, не отзывается, не двигается и словно не дышит. Удивительно, что Чонгук ещё может говорить, не захлёбываясь слезами, и стоять на ногах.
Лишь отрицание не даёт ему сломаться окончательно.
— Я не могу и её потерять, — с той же мольбой просит Чонгук, пока Юнги безуспешно пытается вытолкнуть его в коридор, и часто мотает головой. — Я всё сделаю, Намджун… Если потребуется, всю свою кровь отдам, чтобы спасти её, только не дай ей умереть, я прошу тебя…
— Достаточно.
Голос у Хосока хриплый, но по-прежнему серьёзный, а сам он уже не смотрит с недовольством и раздражительностью. Он вообще не смотрит. И виски, который он налил себе по доброму совету Намджуна, так и остаётся в стакане нетронутым. Хосок поднимается на ноги, берёт сигарету из пачки, лежащей на подоконнике, закуривает и, немного наклонившись вперёд, облокачивается, выпуская дым в приоткрытое окно.
Намджун прекрасно знает, что с Хосоком делает то самое слово на букву «С». Знает, сколько пациентов, одержимых мыслью покончить со всем, через него прошло, и скольких из них он не сумел вылечить. Не успел, если быть точнее. Врагу такого не пожелаешь. Хосок тоже многих похоронил. И речь не о родных и близких. Он один из немногих, кто не нуждается в объяснении, почему Джухён так поступила с собой. Просто потому, что сам об этом далеко не один раз задумывался.
—Я никогда не забуду, как он умолял меня её спасти, — чуть слышно говорит Намджун, кладя руки на стол перед собой и сникая головой. — Будто всё остальное, включая его собственную жизнь, не имело в тот момент никакого значения.
— Намджун, хватит.
— Я не смог, — тот поднимает взгляд на его спину и смотрит с горечью и сожалением. — Не смог, понимаешь? Нашёл новые бинты на полу, распечатал упаковки, раскатал их, подготовил за считанные секунды и… не сумел приблизиться, — он заканчивает предложение шёпотом. — Так и застыл с ними в руках.
— Ты не виноват.
— У меня был шанс её вытащить, — игнорирует Намджун, продолжая говорить тихо, словно боится, что кто-то его услышит. — А я стоял, смотрел на неё и думал: что же будет с Чонгуком, если она не выкарабкается? Как он будет жить с этим?
— Намджун, это не эгоизм…
— А что это? — не даёт закончить тот. — Объясни мне, Хосок, что, потому что я ни черта не понимаю, — Хосок делает последнюю затяжку, тушит сигарету и поворачивается к нему. — Я не смог её спасти, потому что боялся того, что Чонгук никогда мне этого не простит. И того, что я сам никогда себе этого не прощу, — Намджун делает паузу и глубоко вдыхает, вновь, как и тогда, ощущая, что дышать становится нечем. — У меня на руках столько пациентов умирало… — он стискивает зубы и прикрывает глаза, замолкая. — И каждый раз я понимал, что они погибнут. Но всё равно из кожи вон лез, чтобы хотя бы попытаться вернуть их к жизни. А тут впал в ступор, боясь сделать ошибку, которых никогда не допускал. Из-за боязни навсегда потерять Чонгука.
Хосоку ответить нечего. Стоит ли ему напомнить Намджуну, почему они, врачи, стараются не лечить и не спасать дорогих им людей или тех, кто много значит для этих людей? Есть ли необходимость озвучивать очевидный факт о том, что в большинстве случаев, подобных тому, что произошёл с Намджуном, восприятие происходящего нарушается и чувства начинают мешать здраво мыслить, а то и вовсе парализуют? Это не поддаётся контролю. Намджуну ли не знать об этом.
— Перед тем, как я начну промывать тебе мозги, ответь на один вопрос, — Хосок подходит к стоящей на столешнице гарнитура бутылке, ставит перед собой ещё один стакан и, налив в него виски, относит его Намджуну, который, приняв из его рук «успокоительное», сразу же делает маленький глоток. — Что последнее сказал Чонгук перед тем, как потерять память?
Намджун не хочет об этом вспоминать. Эта фраза въелась в его голову, кажется, на всю оставшуюся вечность. То, как бесцветно Чонгук озвучил это, как безжизненно посмотрел в глаза, а потом отключился прямо в объятьях Юнги, не сумевшего его удержать, отпечаталось в памяти навсегда. Намджун бы многое отдал, чтобы забыть о том моменте.
— Не сказал, — он допивает виски махом, ставит перед собой стакан и поднимает на Хосока взгляд. — Спросил, — тот стоит рядом, ответно смотря в глаза, ждёт, не смея торопить, и очень надеется, что Намджун не произнесёт то, что так назойливо крутится на языке. — Почему все, кого я люблю, умирают?
Надеяться изначально не стоило. Намджун видит, как остро Хосок реагирует на его слова, и прячет лицо, сожалея о сказанном.
Этим вопросом задаются все, кто видел смерть родных людей. В особенности те, кто потерял почти всех.
Хосок знает, потому что каждый день и каждую ночь спрашивает себя о том же.
* * * * *
Тэхён просыпается под вечер. И чувствует такую сильную головную боль, словно его затылком вчера пытались пробить стену. Даже глаза открыть получается не с первого раза. Тэхён зажмуривается что есть сил, стараясь не делать вообще никаких движений, дышит с осторожностью и думает о том, что он, по всей видимости, умер и попал в преисподнюю. Других объяснений не может быть. Хочется кричать от этой боли, но кажется, что если откроешь рот и издашь какой-либо звук, то она станет ещё сильнее. Поэтому Тэхён не пытается. Он медленно открывает глаза, осматриваясь и понимая, что всё ещё лежит на боку, замечает лежащие на столе таблетки, которых прошлой ночью в квартире точно не было, и сразу начинает искать взглядом Чонгука.
Поиски завершаются успехом уже через секунду: тот сидит на краю дивана, облокачиваясь о колено и подпирая подбородок рукой, копается в телефоне со скучающим видом и бесшумно дышит. У Тэхёна непроизвольно дёргается уголок губ. Чонгук мог бы посидеть и на кухне. Мог бы включить там телевизор и сделать себе что-нибудь поесть. Но он сидит здесь в его, Тэхёна, чистой тёплой одежде, у него немного завились волосы – такое бывает, когда тот долго стоит под горячей водой, – а костяшки у него блестят от мази, которую он, очевидно, нашёл в спрятанной аптечке. Интересно, как давно он не спит?
— Если съешь таблетку сейчас, то тебя, возможно, вырвет. Надо поесть, — не отрывается от экрана Чонгук. — Надеюсь, у тебя есть силы потерпеть ещё немного.
У Тэхёна нет. Но он выбирает прислушаться к Чонгуку. Который внезапно убирает телефон в карман, встаёт на ноги и подходит близко, протягивая свои руки – видимо, хочет помочь подняться. Наверное, тэхёнова главная мысль передалась Чонгуку на телепатическом уровне: с такой мигренью ему точно не найти сил на то, чтобы встать самостоятельно. Он достаёт руки из-под пледа, кладёт свои ладони в тёплые чонгуковы и, зажмуриваясь и морща лоб от болезненных ощущений, становится рядом. Совсем вплотную. Видно каждый шрам у Чонгука на лице, каждую складку на коже, каждую ресницу. В глаза Тэхён посмотреть боится. Но вместе с тем ощущает, что Чонгук, рассматривающий его с такой же дотошной внимательностью, – тоже. Слегка успокаивает.
Чонгуку всё ещё искренне жаль за все до последней засохшие капли крови на тэхёновом лице. Он так и не смог подобрать нужных слов для того, чтобы попросить у него прощения за свой срыв. Вместо этого он тянет Тэхёна за руку, уводит на кухню, на которой уже пару часов как разморожена готовая лазанья, усаживает Тэхёна, как маленького ребёнка, за стол и начинает разогревать еду.
У Тэхёна без боли не получается даже вилку ко рту поднести. Он этого, конечно, старается не показывать: не хочет, чтобы Чонгук подумал, что всё это делается ради того, чтобы вызвать жалость. Страшно его разочаровать. Тэхён смотрит только в свою тарелку, пока медленно прожёвывает пищу, часто моргает из-за присутствующей нервозности, которая всегда наступает на следующий день после снюханных накануне пары дорожек, а боковым зрением видит, что Чонгук не спускает с него глаз. Тэхён уверяет себя в том, что тот смотрит на него не потому, что дожидается зрительного контакта и планирует сказать «Я не могу так больше. Прощай». Он наивно предполагает, что тот вглядывается в его лицо потому, что сумасшедше сильно соскучился.
Чонгук действительно соскучился, но смотрит не поэтому. Он без понятия, как ещё перед таким поломанным Тэхёном искупить вину за случившееся. Хочется думать, что все эти действия, – и поставленный на стол горячий ужин, и поданная в руки вилка, и заваренный чай, и присутствие рядом ровно до того момента, пока тарелка не опустеет, – хоть о чём-то Тэхёну говорят. Хоть что-то для него значат. Забота и внимание – единственное, что Чонгук может ему сейчас дать. Он и правда не может придумать достойное извинение. И жутко ненавидит себя за это.
Может быть, ещё что-нибудь хочешь? — ненастойчиво предлагает Чонгук, пусть и видит, что Тэхён и так еле справился с этой порцией.
Ответом снова служит отрицательное мотание головой.
— Тогда возвращайся в комнату и выпей две таблетки, — Чонгук старается на него не смотреть. — А я пока принесу тебе другую одежду. На этой… — он замолкает, на мгновение сжимая с силой челюсти. — Твоя кровь.
То, как резко Чонгук срывается с места и за пару мгновений исчезает в темноте коридора, заставляет Тэхёна вздрогнуть. А Чонгука – едва не задохнуться. Он останавливается за углом, сгибаясь практически вдвое, сжимает пальцами колени, на которые опирается, и ругает себя, обзывает кретином и слабаком, неспособным свыкнуться с мыслью, что сделал Тэхёну больно.
Вот что Тэхён испытывал весь этот месяц, вот как его раздирало на части от одной мысли, что он натворил? И вот что подразумевал Хосок под «Если бы у него была возможность выбирать, он бы не задумываясь пустил пулю себе в висок. Даже если бы у тебя при этом был девяноста девяти процентный шанс выжить, а у него – нулевой»? Чонгук поднял на Тэхёна руку. А Тэхён в него выстрелил. Это несопоставимые по физическому и моральному урону вещи. Так как Тэхён вообще вынес этот месяц? Чонгуку за эти жалкие несколько часов все внутренности по десять раз прокрутило через мясорубку. И до сих пор продолжает. Как Тэхён не свихнулся? Это невыносимо.
Со стороны кухни начинают слышаться приближающиеся шаги, но за пару метров до угла, за которым прячется Чонгук, звуки глохнут: Тэхён сворачивает в ванную, проигнорировав слова об обезболивающем. Чонгук, недовольно поджав губы, думает, что Тэхён идиот. Тэхён же, пытаясь снять с себя свитшот, на котором, несмотря на чёрный цвет, видна засохшая кровь, хочет избавить Чонгука от лишних переживаний, и как можно скорее.
Раздеться в таком тесном пространстве удаётся с трудом. Тэхён бросает затею стянуть с себя в первую очередь свитшот и неспешно вылезает из своих длинных штанов, кое-как наклоняясь вниз и поднимая их с пола. Звать Чонгука на помощь стыдно. Тэхён решает справиться без поддержки. Но у Чонгука, вошедшего в ванную с чистыми спортивными брюками и лонгсливом в руках, кажется, иное мнение на этот счёт. Он бросает одежду на стиральную машинку, подцепляет пальцами ткань его рукавов и медленно тянет свитшот наверх, а сняв его, сразу бросает в корзину с грязными вещами. Остаётся только нижнее бельё, но Чонгук не решается до Тэхёна дотронуться. Это слишком интимный жест для них обоих.
Тэхён, оказавшись перед ним почти голым, скрещивает руки на груди. Закрывается. Чонгук и сам отворачивается. Неловко до невозможности. Пусть они и видели друг друга голыми тысячи раз, пусть ночи напролёт изучали тела друг друга кончиками пальцев и бесконечными поцелуями, пусть целых пять лет спали в одной постели, не выпуская друг друга из объятий. Всё уже не так, как тогда. «Тогда» разрушено до основания. Доверие нужно строить заново. С нуля, с самого начала. Хорошо, что они оба это понимают.
Чонгук медленно отходит, в очередной раз проверяя взглядом наличие полотенца, геля для душа и шампуня, одежды: он приготовил это около часа назад, но всё равно принимает решение удостовериться ещё раз. Для личного успокоения. А когда возвращается в коридор и почти закрывает за собой дверь, наконец-то набирается смелости на то, чтобы озвучить банальную вещь.
— Если тебе что-то понадобится, зови, — произносит тихо, опустив голову. — Или стучи. Я буду ждать здесь.
Чонгук не собирается никуда уходить, пока Тэхён не закончит. Он делает пару шагов назад, упираясь спиной в стену, вздыхает громко и тяжело, осознав, что дальше им будет намного сложнее, чем это представлялось в голове, но запрещает себе думать о том, что они с этим не справятся. А что им ещё остаётся? Что у них осталось, кроме этой зависимости друг от друга?
Чонгук коротает в тёмном коридоре около сорока минут, ни на секунду за всё это время не задумавшись над тем, чтобы нарушить своё обещание и не дождаться Тэхёна. Сдвинуться с места просто не получается. Он снова пытается составить грамотную речь о том, как сильно сожалеет и хочет повернуть время вспять, но вакуум, поселившийся в голове, и Тэхён, занявший все мысли, не позволяют этого сделать. Чонгук, горько усмехнувшись, сдаётся. Ему не впервой корить себя за такой маленький словарный запас.
Тэхён появляется в дверном проёме в чистой одежде, с мокрыми волосами и размокшими на лице ранами; из-за яркого света лампочек, внезапно осветивших привычную темноту, Чонгук начинает щуриться. Тэхён ни разу его не позвал и не постучался в стену – со всем справился сам. Правда, из-за той боли, которая, по всей видимости, до сих пор его мучает, он так и остался слабым и беспомощным. Чонгук приближается и щёлкает по выключателю без предупреждения. А потом вновь берёт тэхёнову ладонь в свою, точно является его поводырём по жизни, и без него Тэхён и шагу ступить не может, и ведёт в комнату. Чонгук не может отпустить. Попросту потому, что сам нуждается в том, чтобы чувствовать его рядом.
Сильно отросшие серые пряди от влажности приобрели форму мягкой волны; Чонгуку, усадившему Тэхёна на диван и усевшемуся напротив, это кажется очаровательным. В аптечке, разложенной на столе, помимо медикаментов и стерильных салфеток, лежат перетянутые резинкой купюры – Чонгук даже представить себе не может, для чего Тэхён держит их здесь, но с вопросами к нему не лезет. Лишь стаскивает эту резинку, надевая её себе на запястье, подбирается к Тэхёну ещё ближе, упираясь в его колени своими, и, неторопливо и ласково расчесав его волосы пальцами, убирает их в хвост, затягивая на затылке резинкой. Тэхёну красиво. Ему вообще всё идёт, его красоту невозможно испортить. Разве что этими свежими ранами. Чонгук опять ощущает, как скребётся под кожей чувство вины: оно всегда усиливается, когда прикасаешься к Тэхёну и понимаешь, что он близко. Бороться с собой выходит откровенно не очень. Чонгук смачивает марлевые салфетки обеззараживающей жидкостью, поворачивается обратно к Тэхёну и не знает, как подступиться. Ещё вчера он крепко обнимал его, держал его лицо в руках и мог смотреть в глаза. Сегодня ему кажется, что он не имеет на это права. Поэтому он проходится по повреждениям быстро, чтобы не дай бог не сдаться и не наткнуться на тэхёнов взгляд, дует зачем-то на каждую, даже самую маленькую ранку, хотя Тэхёну их совсем не щиплет от хлоргексидина, и замечает, что под конец руки совершенно перестают слушаться. Его гнетёт эта атмосфера. Тэхён сидит перед ним послушно, молчит, не пытается посмотреть; он не выпил обезболивающее, несмотря на то, что ему наверняка любое прикосновение к лицу доставляет боль. Чонгук ничего не знает. Он без понятия, что у Тэхёна сейчас внутри, получается ли у него с собой справляться, нужно ли ему что-то и хочет ли он, чтобы с ним остались. Поэтому, когда он тянется за заживляющей мазью, которой недавно смазывал костяшки, у него начинают трястись от напряжения руки, и это становится очень заметным для них обоих. Чонгук умудрился разнервничаться из-за своего сожаления о содеянном и довести себя до такого состояния, что ему самому теперь нужна помощь. Или поддержка. Тэхён понимает, каково ему. Наверное, лучше всех понимает. И его пугает до такой же дрожи и колотящегося сердца перспектива быть отвергнутым. Но он старается об этом не думать. Только наклоняется к Чонгуку, всё ещё воюющему с упаковкой мази, которую он в прошлый раз закрыл чересчур сильно, кладёт холодную ладонь на его шею и оставляет на щеке лёгкий поцелуй. Совсем невинный, едва ощутимый. Но Чонгука всё равно будто током от него прошибает. Хочется посмотреть на Тэхёна, поискать объяснение этого жеста в его взгляде, но тогда Чонгуку точно выбьет весь воздух из лёгких, а ему и сейчас дышать сложно. Он так и застывает с мазью в руке, обдумывает все «против» и «за» и через мгновение всё-таки решается мельком взглянуть на Тэхёна, догадываясь, что тому, должно быть, в эту секунду тоже нелегко. Но «нелегко» – это не совсем верное описание того, что Тэхён испытывает. Он безумно сильно смущён. Так, будто он ещё совсем мальчишка, а этот поцелуй – его самый первый в жизни. Будто между ними с Чонгуком не было тех пяти лет, за которые произошло слишком много всего, чтобы придавать такому скромному прикосновению значение. Тэхён закрывает глаза, отворачиваясь в сторону, прячет свои покрасневшие от смущения щёки и дышит сбито, нервно теребя в руках ткань своего лонгслива. Он не подумал о том, что с ним будет, когда он дотронется до чонгуковой кожи губами. Ему было важно показать Чонгуку, что он благодарен за то, что тот остаётся рядом. Но теперь им обоим ещё более неловко. У них срывается с привычного ритма дыхание и громко бьётся сердце, и они оба это отчетливо слышат.
Мог ли Тэхён подумать о том, что когда-нибудь, на этом диване, на котором чуть больше месяца назад он трахал Чонгука, впивался в его кожу ногтями и кусал его губы, он будет краснеть из-за поцелуя в щёку и нахождения с Чонгуком так близко? А мог ли об этом подумать Чонгук?
Стеснение потихоньку отступает, сердечный ритм более-менее восстанавливается. Чонгук осознаёт, что на самом деле не задыхается рядом с Тэхёном, а учится дышать в полную силу. Перешагивать через принципы, ставить себя на место другого человека, понимать его чувства. Это лечит. Это действительно помогает найти новый смысл.
Чонгук открывает мазь, нежно подцепляет пальцами тэхёнов подбородок и, повернув его к себе лицом, одними губами произносит «Спасибо». За то, что показал свои чувства. Тэхён смотрит ему в глаза какое-то время напуганно, дрожит от неожиданного прикосновения, но потом видит во взгляде напротив искренность и, отпустив, наконец, мысль о том, что всё испортил, и успокоившись, еле заметно улыбается. У Чонгука оттаивает и согревается сердце.
Склеивать всегда сложнее, чем разбивать. Особенно, если всё разбито вдребезги.
Но Чонгук склонен верить в то, что из тех крохотных осколков, которые остались от их доверия друг другу, ещё пока можно что-то собрать.