16
—Намджун! — разносится истошный крик Юнги глубокой ночью.
Хосок, уснувший на диване в гостиной, просыпается первым. Сложно не догадаться, что так сильно напугало Юнги; сложнее, разве что, его успокоить: из всех присутствующих в этой квартире Юнги в самом нестабильном эмоциональном состоянии.
Необходимо вмешаться как можно скорее. Хосок переглядывается с Намджуном, моментально материализовавшемся в арке, в которой так и застрял дезориентированный Юнги, встаёт на ноги, поправив свой чёрный свитшот, и сразу, без лишних слов и вопросов, направляется в коридор, рукой попросив уступить дорогу.
—Идём со мной, — Намджун кладёт ладонь на плечо Юнги и пытается увести его, но тот сопротивляется.
— Он спал, просто спал, а потом… — Юнги оглядывается на Хосока, который молча держит путь в комнату Чонгука, и рвётся вслед за ним. — Я ничего не…
…делал.
Чонгук начал задыхаться прямо во сне. А потом его рот исказился в немом крике. Юнги никогда прежде не видел и не ощущал такого страха; та паника, которая за одну секунду захватила Чонгука, будто передалась и ему, Юнги, воздушно-капельным путём и поразила каждую клетку и без того шаткой нервной системы. Чонгук беззвучно кричал, резко мотал головой, скрёбся ногтями о своё одеяло, что-то мычал сквозь слёзы. И ни в какую не просыпался, как бы Юнги его не будил. По-настоящему сумасшедшее зрелище.
— Держи его, — строго приказывает Хосок, не поворачиваясь к ним лицом.
— Что? — непонимающе морщит лоб Юнги и смотрит на Намджуна с недоумением.
— Не надо мешать Хосоку, — Намджун, как было сказано, держит, и крепко. — Он разберётся.
— Но Чонгук, он… ему нужна…
— Помощь. Да, — тихо отвечает Намджун. Его тон кажется виноватым. — Хосок именно с ней туда и пошёл.
Юнги не согласен. С Чонгуком в такой момент должен быть лучший друг, а не какой-то там Хосок, который возомнил себя бог знает кем. Кто давал ему право командовать? Кто он вообще такой, чтобы приближаться к Чонгуку?
— Чёрта с два, — злится Юнги, отталкивая от себя Намджуна, и пятится назад. — Я не оставлю с ним Чонгука, ясно?
— Юнги, — сквозь зубы шипит тот, подходя всё ближе.
— Не трогай меня. Или я…
— Да возьми себя в руки, наконец! — повышает голос Намджун.
Юнги от неожиданности вздрагивает и останавливается на месте. Намджуна тяжело вывести из себя, он никогда не кричит и ни на кого не срывается, но сейчас он выглядит так, будто ещё один шаг, Юнги, и мы будем по-другому решать вопрос с твоей истерикой. Юнги понятия не имеет, что ему со всем этим делать. Ослушаться Намджуна, убежав к Чонгуку? Или остаться с ним, доверяя друга чужому человеку? Что будет правильнее?
— Нам следует быть там, Намджун, — не унимается Юнги, взглядом умоляя прислушаться. — Чем Хосок может ему помочь? Он ему никто, он даже не…
— Хосок – психиатр-нарколог, — отвечает разом на все вопросы Намджун. Бросив короткий взгляд на спину Хосока, скрывшегося за дверью в спальню Чонгука, он начинает силой тащить Юнги за собой на кухню. — И, что для нас самое главное, психотерапевт.
Дорога до кухни вылетает у Юнги из памяти, стоит только присесть на стул. Психотерапевт, значит. Разве это не является ещё одной лишней проблемой для Чонгука? Юнги знает, как тот ненавидит эту профессию и как раздражают его люди, которые сделали выбор в сторону данной специальности. И знает, что Чонгук не примет хосокову помощь. Он всегда был упрямым.
Вот только выхода у него сейчас нет. Никто другой не сможет вытащить его из этой агонии.
— Что с ним такое? — осторожно интересуется Юнги, принимая из рук Намджуна стакан с водой. — И как давно?
— Ты всё прекрасно понимаешь, — Намджун садится напротив и откидывается на спинку стула, продолжая смотреть Юнги в глаза.
Верно. Понимает. Юнги изучал этот вопрос ещё в те времена, когда факт наличия у Чонгука отклонений в психической деятельности стал слишком очевидным. Тогда эти знания, как ни странно, не пригодились, хоть Юнги и ожидал обратного. Теперь же он предпочёл бы не осознавать всей серьёзности проблемы и не иметь осведомлённости о последствиях.
— Это просто абсурд… — горько усмехается Юнги, задирая лицо к потолку.
— Посттравматическое стрессовое расстройство – довольно редкая реакция, что бы там ни писали и ни говорили, но это точно не абсурд, — спешит исправить его Намджун.
— Да брось…
— Никто не утверждает, что это именно оно. Точнее… — Намджун тяжело вздыхает. — Хосок утверждает, что это точно не оно. А всё, что есть у меня, – это лишь подозрения.
— Как такое возможно? — Юнги медленно прикрывает глаза. — Он столько раз был на грани между жизнью и смертью, получил десятки физических травм, пережил далеко не одну психотравмирующую ситуацию, и никакого ПТСР, а тут…
Больно даже вспоминать об этом. Юнги зажмуривается, пытаясь прогнать из своей головы картинки из прошлого, в которых у Чонгука колотые и рваные раны, порезы, кровоподтёки, ожоги. В которых он с безумным взглядом утверждает, что всё хорошо, что так надо, и выглядит при этом настоящим психом. И в которых Намджун взрывается от бешенства и умоляет его пойти на контакт с врачом, а тот улыбается, как сумасшедший, и утверждает, что ему не нужен никакой доктор, что совсем немного осталось, скоро всё закончится.
Ну и чем это в итоге закончилось?
— Ты знаешь причину, — Намджун складывает руки на груди и устало моргает. — Раньше Чонгук всё держал под контролем. Он не стремился умереть, он стремился приблизиться к смерти. И он не контролировал свои навязчивые мысли, но из-за одной из них умудрялся контролировать свои действия.
— Потому что хотел вновь увидеть Тэхёна, — Юнги помнит.
Чонгук повторял об этом без остановки. Буквально бредил.
— Первая навязчивая мысль убивала его, хоть он этого и не осознавал, — делится своими выводами Намджун. Он не смыслит в психиатрии, но всё равно хочет верить в то, что его домыслы правдивы. — А вторая…
— Не позволяла умереть, — слишком очевидно для них обоих.
Чонгук всегда считал самоубийство трусостью, но сам никогда не был трусом. Он предпочитал жить. Через «не могу», «не хочу» и «не буду». Терпеть жуткую ноющую боль в груди, ждать пока затянутся незаживающие раны. Изводить себя светлыми воспоминаниями. Потому что даже в самых страшных муках он не прекращал надеяться на то, что когда-нибудь снова сможет прикоснуться к Тэхёну.
— Именно. Но… — Намджун кусает изнутри губы, размышляя, стоит ли сейчас поднимать эту тему. Юнги и так сидит перед ним еле живой. — То, что он почувствовал пару дней назад, нельзя назвать ситуацией, которую он мог взять под контроль.
«Он сказал, что будет стрелять в сердце.
И через секунду действительно выстрелил».
— Реальная угроза смерти, — бубнит себе под нос Юнги.
— Да.
В квартире тихо. Юнги делает ещё один глоток воды из стакана, поворачивает голову на открытую в коридор дверь и, получше прислушавшись, с облегчением вздыхает: если Чонгук больше не скулит во сне, значит, Хосоку и правда удалось его успокоить. Наверное, стоит начать уважать его хотя бы за это. Юнги бы точно промучился с Чонгуком до утра.
— Психика – странная штука. Неизведанная, до конца не изученная. Можно спрогнозировать дальнейшие действия человека, но их нельзя предсказать, — хрипит Намджун, привлекая внимание Юнги. — Я реаниматолог, и могу увидеть показания различных аппаратов, масштаб поражения органов и тканей, степень тяжести заболевания и так далее. Я вижу это собственными глазами и я знаю, что должен делать для того, чтобы спасти человека. Такие, как Хосок, полагаются лишь на наблюдения и факты. Они не видят всего, что происходит в голове у пациента, и не знают наверняка, чем та или иная болезнь может обернуться. Они лечат людей, ссылаясь на опыт предшественников и на научные знания, но у них нет стопроцентной уверенности в том, что диагноз, который они поставили, верен и что назначенное лечение пациенту поможет.
—Ты это к чему? — Юнги притворяется, что не понимает, о чём разговор.
— Не надо так относиться к Хосоку, — ненастойчиво просит Намджун. Даже, скорее, советует. — Он, может быть, и не самый лучший собеседник, но он единственный психотерапевт, которому Чонгук смог открыться.
Звучит максимально фантастически и неправдоподобно. Чонгук не открывался никогда и никому. Только Тэхёну. Клиники и больницы, в которых работали психиатры и психотерапевты, обходил за километр, встретившись с таким врачом лицом к лицу, молча показывал всё своё отвращение. Намджун хочет сказать, что откуда ни возьмись появился блестящий мозгоправ Хосок, который, как он выразился, не самый лучший собеседник, и Чонгук вот так просто доверил ему все свои переживания? Юнги до глубины души поражается дикостью услышанного, хоть и вида не подаёт.
— И что с ним теперь будет?
— Это пройдёт, — доносится из-за спины голос Хосока, заставившего своим неожиданным появлением повернуть на него головы.
Он подходит к окну, открывает форточку и, достав из пачки, валяющейся на подоконнике, сигарету, зажимает её губами. Юнги бесит Хосок. Видит бог, он бесит его так сильно, что Юнги не задумываясь врезал бы ему в этот самый момент. Совершенно необъяснимое чувство неприязни. Юнги впервые такое испытывает. Впервые триггером к ярости выступает не звук, не запах, не чувство, а человек.
Нужно успокоиться. От парочки сигарет Юнги тоже не отказался бы. Как и Намджун. Но больше всего сейчас они оба хотят только одного: соскочить с места и сорваться к Чонгуку. А тот не выносит и никогда не выносил запах дыма. Приходится себя сдерживать.
— Останься с ним на ночь, — добавляет Хосок, чиркая зажигалкой и делая первую глубокую затяжку.
— Он уснул? — уточняет на всякий случай Юнги.
— Я не к тебе обращался.
Невыносимо сложно отнестись к Хосоку с доверием. Он будто специально не располагает к себе, пытается показаться грубияном и придурком и не позволяет приблизиться и наладить контакт. Юнги старается не зацикливаться на его поведении и помнить только о том, что Хосок врач, что он помог Чонгуку справиться с тем кошмаром, который заставил его орать внутрь себя в приступе паники, но выходит с трудом: Хосок всё ещё до осточертения раздражает.
— Может быть, было бы лучше, если бы к нему пошёл Юнги? — Намджун не верит, что произносит это, но Юнги для Чонгука самый близкий человек и всегда им будет, а для Намджуна в приоритете его, Чонгука, чувства и спокойствие, а не свои собственные.
— Он попросил, чтобы с ним побыл ты.
Юнги снова больно. У этой боли вообще есть какой-то лимит, или она способна литься вечно? Кажется, в жизнях Юнги и Чонгука только второй вариант является единственным верным.
— Извини. Он так захотел, — Намджун, пряча взгляд от Юнги, встаёт из-за стола и, кое-как подавив в себе непреодолимое желание извиниться во второй раз, испаряется из кухни.
Чонгук на самом деле не хотел. Просто Хосок не может помочь Юнги, пока тот сидит около кровати своего друга и не отпускает его руку. Юнги должен знать, что Чонгук выкарабкается, что есть варианты и выходы, а ещё должен успокоиться и выспаться. Иначе ему самому понадобится помощь специалиста.
— А ты и рад, да? — еле слышно спрашивает Юнги у пустоты, которая осталась после ухода Намджуна.
Обидно. Настолько, что кричать и вопить хочется. Юнги обязан быть рядом с Чонгуком. Доказывать ему своим присутствием, что он не один, что он в безопасности и ему нечего бояться. Вряд ли от Юнги есть какая-то польза, пока он ошивается здесь с Хосоком.
— В шкафу стоит виски, — Хосок выдыхает густой дым и стряхивает пепел в пепельницу. — Если тебе вдруг захочется.
— Ты сказал… — Юнги поднимается на ноги, подходит к Хосоку, останавливаясь близко, и берёт из пачки сигарету. — Это пройдёт.
— Да. Пройдёт.
— Но я читал, что симптомы ПТСР всегда очень стойкие и преследуют человека всю оставшуюся жизнь, — Юнги сжимает пальцами зажигалку и не понимает, зачем ему это надо. Он давным-давно бросил курить из-за Чонгука и не думал снова начинать. — Они не дают нормально мыслить.
— Где ты такое читал?
— В интернете.
Хосок бросает на него нечитаемый взгляд, от которого вмиг становится не по себе, тушит недокуренную сигарету и, сделав пару шагов в сторону стола, присаживается на стул, на котором ещё недавно располагался Намджун.
— А с виду, вроде, неглупый.
Да, Хосок та ещё заноза в заднице. Юнги начинает сомневаться в том, что ему с таким отношением к людям удалось спасти хоть кого-то. Хосок больше напоминает социопата и мизантропа, чем человека, когда-то давшего клятву Гиппократа.
— Значит, всё это бред?
— Бред – это то, что ты обобщаешь всех людей и их реакции, ссылаясь на информацию из интернета.
Хосок смотрит прямо в глаза, и Юнги, как бы ни хотел этого признавать, а ощущает нарастающий интерес к его личности. Даже сквозь призму своей необъятной антипатии. Невероятно странное чувство. Скорее всего, рассуждает Юнги, это происходит потому, что Хосок только и делает, что отталкивает. Людей ведь всегда тянет к тем, кто плевать на них хотел.
— Но взять ту же войну, — Юнги всё-таки отбрасывает сигарету на подоконник и садится рядом с ним, на соседний стул. — В каждой второй статье написано, что такое сильное потрясение оказывает мощное влияние на психику. У любого человека, ставшего участником или свидетелем боевых действий, в той или иной степени развивается…
— Даже война на большинство людей не оказывает существенного воздействия, — перебивает Хосок.
Это перманентное спокойствие в его тоне и виде неимоверно раздражает. А то, как безотрывно он смотрит в глаза, откровенно сбивает с толку. Какого чёрта он вытворяет?
— Ладно, я не буду спорить. Ты в этом спец, тебе виднее, — немного психует Юнги, отворачиваясь от него на пару секунд. Выдерживать на себе такой взгляд морально сложно. — Но как же Чонгук? Намджун сказал, что у него грёбанное посттравматическое стрессовое расстройство.
— Нет у него никакого расстройства, — флегматично заявляет Хосок.
— Но все признаки налицо, — Юнги привстаёт и пододвигает к нему стул, сам не понимая зачем. Словно инстинктивно старается оказаться ближе.
— ПТСР можно поставить только в том случае, если симптомы, характерные этому состоянию, сохраняются дольше месяца.
Это, по всей видимости, должно многое объяснять, но легче Юнги всё равно не становится. Он облокачивается о столешницу, ощущая колено Хосока своим, растирает лицо ладонями и молится про себя, чтобы этот ад поскорее закончился. Хватит с Чонгука страданий. Хватит с них всех. Они не заслуживают боли, которая с каждым днём всё больше и больше разрушает их жизнь.
— В 2011 году в Норвегии, на острове Утойя, произошёл теракт. Погибло шестьдесят девять человек, — Хосок опирается спиной и затылком на стену. Юнги вспоминает, что тот сегодня почти не спал, и удивляется тому, что сна у него по-прежнему ни в одном глазу. — В летнем лагере, в котором отдыхали молодые ребята. Они все – и те, кто погиб, и те, кто спасся, – стали свидетелями того, как убивали их друзей, сестёр, братьев, — еле слышно говорит Хосок. Юнги смотрит на его движущиеся во время произнесения слов губы и внимательно слушает. — Некоторым из детей удалось спрятаться в туалетах, но все три часа, которые им пришлось там просидеть, они слышали выстрелы, знали, что убийца ходит совсем рядом, разыскивая их, и ждали своей смерти.
Юнги догадывается, почему Хосок рассказывает об этом. Чонгук ведь пережил практически то же самое. Он тоже слышал выстрелы, тоже видел, как убивают знакомых ему людей, и тоже прекрасно знал, что и за ним в итоге придут.
Но вряд ли ожидал, что стрелять в него будет не психопат-террорист, а Тэхён.
— Скольким диагностировали ПТСР? — шепчет Юнги, боясь услышать правду.
Хосок, повернувшись к нему лицом, долго и пристально смотрит, ничего не отвечая. Юнги в этот раз не поддаётся.
— У пятидесяти процентов выживших развились серьёзные психологические проблемы, но все они смогли оправиться от потрясения.
— Получается, никому? — одними губами произносит Юнги.
— Никому.
Юнги немного отпускают переживания. Хосок явно знает, о чём говорит: если Чонгук ему открылся, то он наверняка успел его изучить и сделать какие-то выводы. И Хосок здесь, в соседней комнате. Он следит за каждым шагом Чонгука, помогает ему с самого первого дня, не позволяя его состоянию ухудшиться, прицельно бьёт по симптомам. И не разводит сопли по пустякам. Его уверенность в хорошем исходе серьёзно подкупает. Юнги, оторвавшись на миг от своих предрассудков на его счёт, думает, что так и должен вести себя врач, ведь именно такой настрой даёт спасти человека, который погряз в страхе и панике.
Наверное, Намджун был прав. Не надо так относиться к Хосоку.
— Простите, что отвлекаю, — раздаётся сбоку намджунов голос. Тот выглядывает из-за угла, но не подходит. — Чонгук зовёт.
— Только меня? — с надеждой спрашивает Юнги. Он очень хочет побыть с Чонгуком наедине.
— Нет. Вас обоих.
Путь до комнаты Чонгука проходит в абсолютной тишине. Хосок плетётся самым последним, подмечая про себя, что Юнги сильно нервничает и явно чего-то боится, и, к своему сожалению, осознаёт, что бояться действительно есть чего. Потому что то, что собирается сообщить Чонгук, с вероятностью в девяносто девять процентов выбьет Юнги из колеи. Хосок уже обсудил это с Чонгуком заранее, пообещал сохранить в тайне от всех, и сейчас, догоняя Юнги, влетевшего в спальню вслед за Намджуном, надеется на то, что сказанное Чонгуком не приведёт того к точке невозврата.
Чонгук тоже надеется.
— Порядок? — натягивает на себя улыбку Юнги, размещаясь на кресле около кровати и кладя ладонь на его руку.
Чонгук поджимает дрожащие губы, а затем фальшиво улыбается в ответ, утвердительно кивая. И именно в этот момент у Юнги сносит остатки выдержки. Чонгук стал выглядеть ещё хуже. Казалось бы, хуже некуда, но нет. Не в его случае.
Тэхён умудрился довести Чонгука до такого состояния, что даже обычный сон теперь стал представлять собой угрозу для его психики. Тэхён оставил на нём столько шрамов – и речь вовсе не о тех, что видны на коже, – что Чонгук уже не способен заживлять те, которые появляются поверх старых. Тэхён разрушил весь его мир.
— Я должен тебе рассказать кое-что, — Юнги громко сглатывает и, оглянувшись на Намджуна с Хосоком, стоящих позади, поворачивается обратно. — Я видел Тэхёна. Он приходил ко мне, — этим заявлением не шокирован, кажется, только Хосок. — Он признался в том…
— Что стрелял в меня, — помогает ему Чонгук. Он знает, каких усилий Юнги будет стоить сказать это вслух. — Я прав? — наткнувшись на полный горечи и сожаления взгляд, он опускает вниз голову.
Чонгук весь ломан-переломан. Улыбается на автомате, дышит по инерции, отыгрывает чувства с должным профессионализмом. Сил на то, чтобы бороться дальше, в нём почти не осталось. Юнги хочется, чтобы смысл жизни у Тэхёна разбился точно так же, как у Чонгука, и разлетелся мелкими осколками у него под ногами. Хочет, чтобы Тэхён ползал на коленях, подбирал эти куски и тщетно пытался склеить, хочет, чтобы его вновь и вновь толкали, заставляя падать и бесконечно смотреть на то, как осколки превращаются в крохотные песчинки, из которых в конце уже невозможно будет что-то собрать.
Хочет, чтобы Тэхён задыхался от этой боли даже в собственном сне.
— Да, — Юнги стискивает зубы, смотря на него такого, и еле сдерживается, чтобы не подскочить с места и не разбить пару вещей о стену. — Чонгук, послушай. Я знаю, что это уже ничего не исправит и никому не поможет, но клянусь, когда тебе станет легче, когда я смогу выползти из этой квартиры, я найду этого ублюдка и…
— Юнги, — прерывает его Намджун. — Остынь.
— Заткнись, — недоброжелательно цедит Юнги, взглянув на него с яростью. — Из-за этого мудака Чонгук лежит в кровати под капельницами и не имеет возможности поспать, потому что там, во снах, видит те события на повторе. Видит, как человек, которого он любит, стоит перед ним с пистолетом в вытянутой руке и игнорирует его мольбу не стрелять, — тонкая кожа на его осунувшемся лице не скрывает того, как он смыкает от злости челюсти. — Я заставлю его ответить за то, что он натворил.
Юнги просто нужно успокоиться, наивно предполагает Намджун. Выспаться, плотно позавтракать, выпить пару таблеток, которые можно стащить у Хосока, вновь поговорить с Чонгуком и прогнать из своей головы эти мысли о мести. Юнги не должен идти на поводу у своих эмоций, он ведь всегда, сколько Намджун его знает, полагался на разум. Ненависть не может подчинить его себе. Юнги способен управлять чувствами. Он доказывал это всем сотни раз.
— Нет, он мне определённо нравится, — неуместно встревает Хосок, уставившись на Юнги.
— Что? — вскидывает бровь Намджун.
— Прости? — одновременно с ним уточняет Юнги.
— Вы оба, — Хосок тычет пальцем в Чонгука и Намджуна. — Сейчас, наверное, думаете о том, что он бросается такими клятвами не всерьёз, на эмоциях.
— Конечно на эмоциях, — утверждает Намджун, словно это само собой разумеется.
— Разве? — вновь пробует достучаться до него Хосок.
Теперь всё внимание приковано к Юнги. Тот так и сидит, не шелохнувшись, смотрит на Хосока то ли с вызовом, то ли с агрессией, и, что самое страшное, не опровергает его слова, не даёт присутствующим шанса перестать думать о том, что всё сказанное им не розыгрыш.
Чонгука неожиданно начинает колотить от происходящего. Нельзя позволять Юнги развивать план мести и обдумывать мотивы, нельзя подпускать его в таком состоянии к Тэхёну. Что бы он там себе ни внушил, как бы сильно ни хотел наказать Тэхёна за случившееся, их нельзя сталкивать. Если Юнги причинит ему вред, то он никогда не простит себя за это. Он не справится с такой ношей на душе.
— Нет. Прекрати даже думать об этом, — Чонгук ощущает подступающую тревогу и крепко обхватывает его ладонь пальцами.
— Я отомщу за тебя. Никто меня не остановит, — твёрдо изрекает Юнги. — Он на собственной шкуре почувствует всю ту боль, с которой тебя породнил.
— Чего ради? — в интонации Чонгука отчётливо слышится «Что ты несёшь? Одумайся».
— Я найду его. Из-под земли достану, — ледяной взгляд Юнги не на шутку пугает. — И перетру в порошок каждую причину, по которой он может быть счастлив в настоящем и будущем.
Он не играет, и это очевидно. Но из всех, кто находится в комнате, в полной мере это понимает лишь Хосок. Он наблюдает за Юнги, стараясь не упускать детали и мелочи, анализирует его интонацию и движения, читает его намерения, словно по листу с печатными символами. Дай сейчас Юнги пистолет и поставь напротив него Тэхёна, он отбросит пушку в сторону, подойдёт к тому и начнёт душить его голыми руками.
То, что заполняет мысли Юнги, не давая ему здраво размышлять, – не месть. Это личные счёты. — Ты не можешь, — Чонгук всё ещё не верит в то, что его лучший друг на полном серьёзе заявляет такие вещи. — Почему это? — давит на него Юнги. Ему искренне интересно: неужели Чонгук настолько зависим от своих чувств, что готов защищать человека, который пару дней назад вонзил ему нож в спину и вновь столкнул его, не умеющего плавать, с обрыва в воду. — Потому что ты до сих пор любишь его? Чонгук должен избавиться от этой зависимости. Должен принять очевидную истину: она не взаимна. Он не нужен Тэхёну. Тэхён отобрал у него всё до последней нитки. Поставил в безвыходное положение, вынудил умолять, а потом бросил валяться на полу с пулей между рёбер, с воспоминаниями, собранными через страдания, с любовью, не позволяющей сделать следующий вдох. И с невидимой татуировкой под сердцем: «Из меня вынули душу. И заставили жить».
— Потому что… — произнести это ещё сложнее, чем осознать. Чонгук не ощущает страха. Тот отступил и сменился очередной болезненной пыткой. Не физической. Теперь так всегда будет, верно? Это предельное натяжение нервов, нестерпимое жжение в груди. Эта мучительная, сводящая с ума боль. Это ведь никогда не пройдёт? Чонгук переводит взгляд на Хосока, безмолвно прося у него разрешение озвучить то, что они уже обсудили, и, получив короткий кивок, уверенно поворачивается к Юнги, заглядывая ему в глаза. — Потому что он спас мне жизнь.