14
«Мир теперь кажется чёрно-белым, верно?»
Тэхён открывает глаза и устремляет взгляд в потолок. Да. Верно. Вот он, его новый мир: темнота не только в комнате, но и в душе. Включишь свет – ничего не изменится. Остаётся только смириться.
На спинке дивана лежит чёрный закрытый шлем, на столе – два вычищенных до блеска пистолета и следы от вчерашней попытки скрыться от мыслей. Желание пустить себе пулю в висок никуда не делось, но Тэхён другого и не ждал: от порошка на утро всегда только хуже.
Голова жутко болит, сердце неприятно покалывает, ещё и страшно хочется есть. Тэхён скидывает с себя тонкое покрывало, которым несколько часов назад укрылся в надежде согреться, приподнимается на локтях и принимает сидячее положение. Состояние такое, будто целые сутки просидел на механических качелях: то ли укачало до тошноты, то ли утомило из-за постоянно повторяющихся движений вперёд и назад. Хочется вновь провалиться в нирвану.
«Не смотри на меня так. Это распространённая побочка».
«Может быть, хотя бы из-за этого стоит завязать?»
«Меня всё устраивает».
Какая глупая ложь. Тэхён усмехается. Чонгуку в тот момент он, наверное, казался наркоманом, которого периодически накрывает ломкой со всеми её вытекающими. Например, с агрессией. Вот только Тэхён даже близко не представляет, что такое физическая зависимость. Он слышал о ней, читал про неё, смотрел фильмы, но на себе никогда не испытывал. Чего не скажешь о психологической: она у него настолько сильная, что сопротивляться он ей, как бы ни старался, не может.
Тэхён помнит свой первый раз. Он никогда его не забудет. И помнит второй: всё было уже не так. Точнее совсем не так. Ощущения казались не такими яркими, порошок – не таким чистым. Боль, хоть и тихо, но всё равно скреблась под кожей: она легонько стучалась в голову, просилась обратно, зудела и страшно раздражала своей настойчивостью. Тэхён ничего не мог с этим сделать. Эйфория наступала всегда, кайф помогал выпасть на недолгие сорок минут из этого мира, но потом приходило такое огромное разочарование, что в мыслях не было ничего, кроме
«Мне нужно ещё, и гораздо больше».
Мозг прекрасно помнит, как это было впервые. И сколько бы ты ни гнался за этими ощущениями, они уже никогда в жизни не повторятся. Тэхён всё знает и понимает. Вот только причин для того, чтобы отказываться от состояния какого-никакого психического комфорта, не видит. Он эмоционально связан с этим чувством – оборвать такую связь самостоятельно практически невозможно. А Тэхён и не пытается. Он зашёл настолько далеко, что уже не видит смысла искать другие средства, способные помочь ему убежать от себя и хотя бы на время обезболить душу.
Телефон коротко оповещает о входящем сообщении. Минхёк. Больше некому. Тэхён трёт руками лицо, пару раз бьёт себя ладонями по щекам, пытаясь взбодриться, и, поднявшись на ноги, делает пару шагов вперёд для того, чтобы взять телефон, валяющийся на самом краю стола.
Открывать диалог хочется и не хочется одновременно: если какая-то информация всё же всплыла, то что Тэхёну с ней делать? Как действовать? А если даже Минхёк не смог её откопать, то где её искать тогда и кого в это ввязывать?
LM:
Ничего.
Тэхён, ощущая прилив злости, сжимает челюсти.
KT:
Ищи лучше. Что-то должно быть.
LM:
Я не нарыл ничего такого, что бы ты не знал.
Неуязвимых людей не существует. У каждого человека на этой планете, даже у самого жестокого и безжалостного, есть болевая точка. Правда, узнать, где и насколько глубоко она спрятана и отыскать её для того, чтобы выдавить до упора или хотя бы до неё дотронуться, не всегда представляется возможным. Но это не значит, что там, внутри, её нет.
На всех, на любого из нас есть рычаги воздействия. Чем больше мы что-то ценим и чем больше боимся это «что-то» потерять, тем дальше от глаз и чужих мыслей мы это прячем. То, что является нашей защитой, является так же нашей главной слабостью. И у каждого, рассуждает Тэхён, эта слабость своя: не человек, так чувство; не чувство, так воспоминание. Исключений нет и не может быть.
KT:
Плохо рыл. Залезь в его детство. Если будет надо, покопайся в его грязном белье.
LM:
Это шутка?
KT:
Все шутки я оставил в прошлой жизни.
Тэхён не остановится. Он отомстит за Чонгука, за Юнги, за Намджуна. За себя. Это не помутнение рассудка, не безумие и не помешательство. Это вопрос принципа. Тэхён вырвет из Чимина самое дорогое и потопчется на том, что от него останется, чтобы тот на собственной шкуре ощутил, каково это, когда не дают выбора, и чтобы так же, как Тэхён, узнал, что испытывают люди, которых безвыходное положение вынуждает мысленно опускаться на колени и начинать умолять.
LM:
Я всё просмотрел. Я искал даже между строк и на абсолютно пустых страницах. Полноценная семья: заботливые родители, которые никогда ему ни в чём не отказывали, братья, которые души в нём не чаяли. Элитная школа, престижный университет – круглый отличник, любимчик преподавателей, гордость семьи. Серьёзных и долгих отношений не было, только пара интрижек. Тяжёлые болезни обошли его стороной, предательства близких людей и измены – тоже. Обо всём остальном ты в курсе.
Звучит так, будто речь идёт о совершенно другом человеке.
LM:
Прости, у меня правда ничего больше нет.
Чёрт.
Тэхён опускает вниз голову, прикрывает глаза и воссоздаёт в памяти момент, когда Чонгук стоял перед ним, такой беззащитный, беспомощный, не заслуживший всей этой боли, которой его затопило после осознания того, что любимый человек может выстрелить в него из-за чьей-то прихоти. Когда он, Тэхён, одним взглядом просил прощения, раскаивался, словно Чонгуку от этого могло стать легче, и его руки, держащие на весу пистолет, без остановки тряслись, потому что он даже в самом страшном сне не мог себе такого представить.
А Чимин видел всё: их слёзы и борьбу с самими собой, их безмолвное признание друг другу в любви – бегущей строкой в глазах. И довольно ухмылялся, получая удовольствие от представления, которое сам же и устроил. Любимчик преподавателей? Гордость семьи? Что за чушь?
KT:
Продолжай искать.
LM:
Я не вижу в этом смысла.
KT:
Мне больше не у кого просить помощи. Пожалуйста, попробуй ещё раз. У Кихёна должны быть какие-то данные о нём. Они заклятые враги, у них не может не быть оружия друг против друга.
KT:
печатает…
Стоп.
Тэхён резко меняется в лице.
LM:
Ладно. За мной всё ещё должок. Я выйду на связь, когда что-нибудь нарою.
Минхёк написал, что…
KT:
Подожди.
Тэхён щурится, пытаясь вспомнить об этом хоть что-то, только на ум, как на зло, ничего не приходит. Как от него на протяжении стольких лет могли скрывать эту информацию? Люди, как правило, делятся такими вещами. Однако ни Чимин, ни Сокджин, ни их отец ни разу не поднимали эту тему.
Но почему?
Может быть, как раз-таки это и связано с предательством или потерей?
Может быть, у них в семье не принято ворошить прошлое?
Может быть, они договорились навсегда забыть об этом?
А может быть, кому-то из них это до сих пор причиняет боль?
KT:
Ты написал мне о том, что братья души в нём не чаяли.
LM:
Да, это так. Я много всего прочитал об их отношениях. Чимин называл их обоих своими супергероями.
Вот оно что.
LM:
А в чём дело?
В том, что Тэхён до этого момента ничего не слышал о третьем брате.
* * * * *
Юнги стоит около двери в квартиру Намджуна уже минут десять. Наверное, всё-таки будет к лучшему, если того не окажется дома, ведь тогда Юнги не придётся вновь выносить весь этот кошмар: запахи, которые напоминают о Чонгуке, его привычки, так и оставшиеся раскиданными по всему дому, его мнимое присутствие.
Юнги ощущает и видит Чонгука везде, даже в своей мастерской. В каждом её уголке, на каждом её сантиметре. Две последние ночи он так и не смог уснуть из-за своих галлюцинаций и поесть тоже не смог – аппетит испарился. Ему нужно срочно поговорить с кем-то об этом, иначе он так долго не протянет. Юнги скучает по нему слишком сильно.
Рука, поднятая над дверным звонком, немного дрожит; Юнги настраивается окончательно, подбадривает сам себя ещё раз и неуверенно давит на кнопку, тут же делая один шаг назад. Почему это так страшно? Он ведь был в этой квартире сотню раз и не должен испытывать подобное. Возможно, мысль о том, что эту дверь уже никогда не сможет открыть Чонгук, бьёт по Юнги чересчур мощными ударами, и ему не удаётся укрыться от них.
Он только сейчас понимает, каким слабаком был всё это время. Это Чонгук делал из него сильного и непобедимого. Это Чонгук придавал ему сил одной своей улыбкой, да даже просто нахождением рядом. А теперь, когда его нет, когда не для кого больше стараться, ради чего Юнги строить из себя непоколебимого?
Дверь открывает не Намджун: стоящего в проёме парня с красноватым оттенком волос Юнги видит впервые. Это та квартира? Юнги не ошибся? Он молча отступает, чувствуя неловкость, и приподнимается на носочках, пытаясь взглянуть на номер квартиры, но незнакомец не позволяет. Лишь открывает дверь шире, поправляя рукав своего чёрного свитшота, бросает на Юнги неоднозначный взгляд и отходит ещё дальше, в прихожую, приглашая его войти.
— Я так понимаю, ты Юнги? — вдруг говорит он. Юнги на мгновение кажется, что его галлюцинации перешли на новый уровень. — Я Хосок. Проходи.
— Мне нужен Намджун, — Юнги так и стоит, не сдвинувшись с места.
— Дело, конечно, твоё, ты можешь и на площадке остаться, — спокойно произносит Хосок. — Но я сомневаюсь, что Намджун, выйдя из ванной, побежит искать тебя на лестнице.
Юнги вскидывает бровь и смотрит на него с нескрываемым недоумением.
Этот человек… манипулирует им?
— Я подожду на кухне, — тихо оповещает Юнги. А зайдя внутрь, находит новую причину для удивления. — Это… — он показывает на лежащие на полу тапочки и кидает на Хосока вопросительный взгляд. — Мои тапочки?
— Да, — Хосок закрывает за ним дверь и становится рядом, складывая руки на груди. — Твои.
— Намджун знал, что я приду? — Юнги, вроде бы, никогда не был для Намджуна таким очевидным.
— Я знал, — сообщает Хосок и, развернувшись в сторону кухни, начинает уходить.
— Я тебя первый раз в жизни вижу, — напоминает Юнги, моментально раздражаясь.
Что этот Хосок себе позволяет?
— А вот я о тебе наслышан сполна, — не поворачиваясь, отвечает тот.
Ладно, это было странно. И немного возмутительно. В любой другой день Юнги, скорее всего, устроил бы ему допрос с пристрастием и разнос по полной программе – в таких вещах он хорош. Но сегодня ему вообще не до ругани и выяснений, так что Хосоку, можно сказать, повезло.
— Извини, что не встретил, — вылетает из-за угла Намджун. Он действительно только из душа: вода с его волос капает на белую футболку, серые домашние штаны прилипают к ногам, а на плече висит полотенце. — Ты как?
— Где-то между «схожу с ума» и «хочу сдохнуть», — Юнги подходит ближе, жмёт Намджуну руку и шмыгает носом. Не из-за простуды, конечно же. — Я бы… — Юнги не знает, разрешит ли ему Намджун это сделать, и очень боится получить от него отказ. — Я мог бы взять пару его вещей? — Намджун громко сглатывает и опускает взгляд; Юнги даже думать не хочет, через что ему приходится проходить. — На память.
— Ты в своём уме? — внезапно появляется из-за намджуновой спины Хосок.
Он обращается к Юнги. И он не очень-то доброжелательно настроен.
— Хосок… — Намджун приподнимает перед ним руку, прося помолчать.
— Что? — он встаёт рядом с Намджуном и смотрит на него с непониманием. — Ты не видишь, что с ним происходит?
— А что со мной происходит? — не понимает Юнги.
— Ты, находясь в абсолютно нестабильном состоянии, додумался приехать сюда и просить у Намджуна впустить тебя в комнату Чонгука?
На мгновение повисает тишина. Его имя, произнесённое вслух, делает больно. Невыносимо. Хосок прав: чёрт знает, чем всё это для Юнги обернётся. Что с ним будет, когда он увидит чонгуков угол, его одежду, книги, эскизы? А подарки, которые Юнги когда-то ему дарил? Как он собирается с этим справиться? Это точно не пройдёт для него бесследно.
Юнги потихоньку сникает, прикрывая глаза, обнимает себя руками, словно пытаясь закрыться от всех, от всего этого мира, и ничего больше не говорит, не произносит ни единого слова. А что тут ещё можно сказать?
— Но ведь ты здесь, — с надеждой в голосе просит Хосока Намджун. — Кто, если не ты, ему поможет?
— Знаешь, я предпочитаю пресекать все поводы для развития нервных срывов ещё до их начала, если есть такая возможность.
Юнги осточертело это выслушивать. Он чувствует, как витает в этой квартире атмосфера безысходности и отчаяния, и сам не замечает, как дышит ей, впитывает её в себя. Кто такой этот Хосок? Почему он здесь раскомандовался? Юнги и так еле стоит, голодный и невыспавшийся, ему всего лишь нужно забрать что-нибудь на память о своём лучшем друге. Он не намерен играть в чужие игры.
— Послушайте, — обессилено шепчет Юнги, умоляюще смотря на Хосока. Он догадывается, что раз тот говорит такие вещи и находится в квартире Намджуна, то, скорее всего, он тоже врач. Только вряд ли той же специальности. — Я просто хочу забрать что-то, что принадлежало самому близкому мне человеку, — Хосок тяжело вздыхает и поворачивается к Намджуну, который не отрывает от Юнги взгляд. — Обещаю, я больше никогда сюда не приеду и ни о чём вас не попрошу.
Хосоку всё ещё эта идея не по душе. Не потому, что он монстр, который плевать хотел на чужие чувства, а потому, что он искренне переживает за состояние Юнги, пусть и видит его впервые.
— Ладно, — Хосок кивает Намджуну, который, услышав его одобрение, сразу же подходит к Юнги и приобнимает его за плечо рукой. — Я надеюсь, ты сможешь перенести это без эмоциональных скачков, — Хосок идёт впереди них неспешно – даёт Юнги ещё немного времени на то, чтобы морально подготовиться, а когда, наконец, доходит до двери в чонгукову комнату, останавливается. — И да, Юнги. Извини за мой тон, я не со зла. Я хотел как лучше.
— Ничего, — Юнги и правда не в обиде на него. Будь он на месте Хосока, он поступил бы точно так же.
— И Намджуна тоже извини, — Хосок кладёт ладонь на дверную ручку, отворяет комнату и первым проходит внутрь, сразу скрываясь за большим книжным шкафом. — Ему, как и тебе, сейчас не особо сладко.
— Я думал, вы действительно не разрешите ему ко мне зайти.
Юнги резко тормозит, не поверив своим ушам, и Намджун не на шутку пугается, ощущая своими ладонями, как тот перестаёт дрожать.
— Если коротко, Юнги… — голос у него ослабший, сиплый. Намджун подхватывает Юнги за плечо ещё крепче, подталкивает его чуть-чуть вперёд, поглядывая на Хосока с опаской, а затем, когда в поле зрения полностью появляется чонгукова кровать, отпускает и отходит в сторону. — Я жив.
На его лице появляется лёгкая, наверняка вымученная из последних сил улыбка.
Юнги на собственном примере осознаёт, каково это – воскреснуть из мёртвых.