наизнанку
Феликс приходит в себя, едва начав различать раздавшийся где-то совсем близко топот шагов. Посторонние голоса насильно выталкивают с глубины безмятежного сна, вынуждая вяло распахнуть веки и совершить первый сознательный глоток воздуха. Тишина. Всё, что приходит на ум, — ему, наверное, показалось. Не успев привыкнуть даже к неслепящему полумраку, он невольно щурится и старается оглядеться. Просторный кабинет. Должно быть, очень и очень влиятельного человека, поскольку величавые тени роскошных убранств и пол с метаморфическими мраморными жилами говорят за себя.
Неужели?
Он обеспокоенно приподнимается, занимая сидячее положение на широком кожаном диване и шипя от раскалывающей голову боли, что заставляет тут же схватиться за лоб и качнуться вперёд. Тело едва слушается, а в позвоночник будто гвозди забиты. Лишний раз не пошевелиться, поэтому всё, что ему остаётся, — проклинать боль и ждать её отступления.
Ввергаясь в состояние пытки, Феликс не успевает задать себе главный вопрос, как на спинку дивана, по обе стороны от него, опускаются мужские ладони, а прямо над ним раздаётся знакомый, разносящий в пух и прах ещё ранее наличествующее спокойствие, голос.
— С возвращением в Корею.
Только не это.
Подошедший со спины неторопливо над ним наклоняется, а он чувствует от рукавов мужского пальто бьющий в нос запах свежей прохлады. Чужие пальцы касаются аккуратного маленького подбородка, слегка сжимая. Раскрывающийся аромат уже такого полюбившегося им парфюма ненавязчиво оцепляет в плен. Феликс в мгновение обездвижен. Одним простым движением. Он коснулся, и одно только прикосновение даёт искру для взрыва катастрофических масштабов. На планете его внутреннего мира, по всей видимости, начнётся армагеддон.
Феликс не дышит. Вновь это чувство загнанного в угол беспомощного существа, когда позади зверь страхом упивается, зубы, наверняка, скалит, чтобы напасть и вонзить острые клыки в аппетитную плоть. Джакомо вынуждает посмотреть на себя снизу вверх, вздёрнув его подбородок грубее, и Феликс покорно ему подчиняется, запрокидывает голову назад и на скорости врезается в чёрную бесконечность ждавших глаз. В их глубине бледнеет яркий свет от напольного торшера, мутно рассеиваясь, мраку проигрывающий. Как и он, видящий своё перевёрнутое отражение. Смиренно пропадающий.
Нет никаких преград, чтобы себя потерять, забывая окончательно.
От встречи, одиозной и в равной мере желанной, пусть и предвещало её сердце, пока ум кричал «бежать», Феликс обмякшим валится на спинку, забывая про боль и чувствуя накатывающее бессилие. Опять в ловушке.
— Хорошо отдохнули? — не скрывая издевательского смешка, даже не стараясь, Джакомо растягивает полные губы в притворно доброжелательной улыбке. Но при этом играет превосходно. Так хорош, словно взаправду интересуется. Феликс даже поклялся бы, что будь отдохнувшим путешественником, вернувшимся на родину, повёл бы себя в ответ приветливо и мило, не подозревая, что острые клыки хищно наставлены, а сверкающие в ночи зрачки на его хрупкой шее разметку рисуют. Чтобы в подходящий момент остервенело вонзиться.
Не успевает Феликс губ распахнуть, сгорая от чужих, пусть уже почти невесомых прикосновений, как протяжный стон, наполненный пробуждением и уже знакомой Феликсу болью, отчётливо даёт о себе знать, привлекая внимание всех присутствующих. Помимо Хёнджина в кабинете ещё четверо телохранителей, столбами возвышающиеся, как оказалось, совсем близко. И супруг, брошенный на полу.
— Вот и Чанбин-и проснулся, — бодро отзывается на страдальческие мычания Джакомо. Больше незаинтересованный Феликсом, он резко отстраняется, успев мазнуть большим пальцем по контуру отточенного подбородка, оставляя память о случившемся касании. Феликс явственно ощущает ожог, тут же дотрагиваясь до покалывающего места и прослеживая, как тот неспеша проходит к центральному столу. Снимает длинное пальто, и, бросив его на массивный дубовый стол, непринуждённо опускается в руководящее кресло.
— Ночи в последнее время такие холодные, — Хёнджин растворяется в гостеприимной улыбке, глядя на притихших гостей благосклонно, тогда как в зрачках, в противовес, что-то об обратном кричит. — Представляете, завтра снег обещают, — делится будничным тоном, как в непринуждённой беседе за чашечкой кофе. — Сентябрьский снег. Должно быть, мир устал, как и вы. Вот бы сейчас понежиться в тёплом океане, да? — вскинув густые брови, он впивается смеющимся взглядом в Феликса.
— Вкусное было шампанское, Феликс? — издевается, а того всего передёргивает от манерной подачи его имени. — У тебя недурной вкус, как оказывается. Чего не могу сказать о... — Джакомо переводит оценивающий взгляд на Чанбина, меняясь в лице. — Как глупо и наивно было полагать, что в другой стране я не доберусь до тебя, Со.
Глубокая тишина.
— Так что же у нас получается? — не дождавшись ответов, наркобарон продолжает абсолютно спокойным тоном. — За чей-то косяк кое-кто будет праздновать день рождения не на пляже с белым песком и батавским арраком, а в зарытой яме, думая лишь об обратном отсчёте, — в полумраке кабинета, где даже телохранители пошевелиться боятся, его властный и глубокий голос звучит чрезвычайно громко. — Раз по-другому ты не понимаешь, Со.
Феликс не двигается, даже не моргает, молча крича от ужаса, всецело уничтожающего его изнутри. Хёнджин уже знает слишком много, а перед глазами вырисовываются жуткие картины прошлого. То, что раздирает на части, камня на камне не оставит, если не осечь себя вовремя. Не отдёрнуть руки.
Гремучая смесь паники и ужаса сворачивала в венах кровь. Не помня себя, он бросился к свежей земле, безостановочно начав рыть руками. Грести пальцами, не щадя кожу. Как можно скорее. Чтобы успеть.
Он не ощущал боли, не ощущал времени. Лишь неустанно копал, разгребал грунт, легко поддающийся из-за свежей вскопки. Копал до тех пор, пока не наткнулся на шершавую, оббитую гвоздями крышку.
Сердце сжалось и провалилось куда-то в живот.
Протяжный вой зарезал горло, стоило распахнуть деревянный ящик и увидеть родное лицо. Безжизненно бледное, страданиями искажённое. Он притянул его к себе, обнял маленького братика, вопя во всю грудь и вдруг обжигаясь о непривычный холод.
«Ликси, а когда ты вернёшься? — родной голос ледяным сквозняком сковал, шептав на ухо будто въявь. — Мне без тебя так одиноко. Папу убили. Дяди сказали, что это за долги. Остались только мы вдвоём, братик».
Он отстранился, смотря в застывшее лицо, несколькими часами назад полыхавшее от слёз и истерики, а сейчас холодное и безучастное. С болезненным отпечатком мучения.
— Прости меня. Прости, прости, прости... — он рыдал, крича и задыхаясь.
Он тёр сухие дорожки от слёз на пухленьких щёчках, не осознавая, что делает только хуже. Размазывая кровь и грязь от собственных пальцев. Уродуя. Оскверняя.
— Сейчас. Потерпи немного, — он обхватил бледные маленькие ладошки и начал остервенело растирать, периодически поднося к губам и опаляя частым горячим дыханием. — Я согрею тебя. Я вернулся, малыш. Слышишь? Больше я тебя никогда не оставлю. Никог...
Чёрная. Свернувшаяся кровь. Не его, которая непрекращающаяся и алая, а та, которая на пальцах брата. Заставила остановиться и присмотреться. Он сперва не различал в ней крови, думав, что это грязь, но взгляд невольно упал на внутреннюю поверхность деревянной крышки, расцарапанную ногтями до глубоких полос. Чёрных, местами тёмно-бардовых, отметин.
Сердце остановилось. Его не стало в этот момент.
Как прежде уже не будет. Любящий брат, искренний и солнечный Феликс погиб вместе с ним.
Он до потери сознания сжал хрупкое безжизненное тельце в объятьях, крича во всю глотку и проклиная этот мир. Он бы всю его боль себе забрал. Весь страх. Все мучения. Собственную жизнь без раздумий отдал бы. И сам бы рядом с ним так и остался, если бы не чужие руки, что насильно унесли.
Запах сырой земли и травы. Последнее, что Феликс помнит о братике.
— Так ты будешь играть по моим правилам? — вырывает из персонального ада властный голос Джакомо.
«Я сыграю против правил, которые придумал этот подонок Джакомо», — вспышками замаячили слова супруга в воспоминаниях Феликса, пытающегося загасить паническую атаку.
— Да, — отвечает Чанбин. Вынужденно, конечно же. Феликс на себе ощущает его жгучую неприязнь к сидящему в кресле мужчине.
— Успеешь закрыть все пробелы за то время, которое я тебе дам? — Хёнджин слегка щурит глаза, испытывая прожигающим насквозь взглядом. — За время, отбирающее с каждой минутой кислород в могиле твоего супруга?
— Чёрт... я... — побледневшее лицо Со покрылось мелкой испариной, что не может не радовать дьявола, которому голову сносит чужая угнетённость. — Разве у меня есть выбор?! — запыхавшись словно от бега, выпаливает Чанбин, лихорадочно мечущимися зрачками рыща по полу в поисках 'выхода'.
— Значит, и впрямь готов рисковать жизнью мужа? — Джакомо не сдерживает раскатистого смеха, от которого по венам Феликса струится жидкий лёд, а сердце исправно функционировать отказывается. — Не думаешь же ты, что полежать в ящике под землёй, как на курорте побывать?
— Я осознаю риски, — Чанбин сидит на полу с опущенной головой, боясь взглянуть на супруга, который по одному зловещему щелчку рассыпается ничтожной пылью.
— Что ты такое говоришь? — тихо заявляет о себе Феликс, не выдержав бьющего по вискам напряжения. Хёнджин никакой реакции на его слова не показывает, лишь пристально изучает. — Ты бежал в другую страну, долг возвращать не собирался, а теперь утверждаешь, что успеешь меньше… — его голос предательски срывается. — Меньше, чем за… за какие-то… — он делает вынужденную паузу, потерянно качаясь на месте и лихорадочно дрожа. Вспоминая. Виня себя, что не успел. — Да сколько есть у человека, погребённого в яме?! — истерика накрывает осколочной волной, и ему безумно хочется расплакаться, выплеснуть страх на волю, но он контроль над чувствами стойко держит, пусть и выглядит, как сумасшедший. Выворачиваясь наизнанку.
— Часов пять. Ну примерно, — равнодушно отвечает Джакомо, задумчиво щурясь, словно производит мысленные подсчёты, а сам анализирует чрезвычайно бурную реакцию. В то время, как Феликс даже думать боится, что сейчас может твориться в его голове, поэтому в глаза не смотрит.
— Хочешь, я тебя утешу? — неожиданное предложение срывается с уст откровенно надсмехающегося, который с выражением глубокой беззаботности продолжает: — Это не самая мучительная смерть. Напротив, даже лёгкая. Как в сон провалиться. Постепенно кислорода будет становиться меньше и меньше, а с преобладанием углекислого газа ты впадаешь в обморочное состояние.
— Отличное утешение, — откровенно огрызается Феликс, демонстративно качнув головой в знак псевдосогласия. Забывается, игнорируя тот факт и место, где находится и перед кем.
Такой поступок чистого безрассудства исход, но нет ни сил и уж тем более желания думать над своим поведением перед кровавым наркобароном. Он поспешно отворачивается, чтобы скрыть неугасающую растерянность в страдальческих глазах, что начинают застилаться горячими слезами. В сердце вдруг вспыхивает необъяснимая надежда, что братик не задыхался, а просто уснул. Быть может, правда?
Не умер, просто спит.
— А он мне всё больше нравится, — хохочет Джакомо и в предвкушении зрелища ставит локти на дубовую столешницу, сцепив руки в замок и возложив на него подбородок. — Как думаешь, Феликс, сколько стоит твоя жизнь? Что такого задолжал мне твой благоверный муженёк?
— Клиентов, — без раздумий бросает тот, чуть ли не выплёвывая из-за скрипящей на зубах безысходности. Раздумий было слишком много, ведь думал он не только о нём. Нет. Феликс отнюдь не идиот. Он ещё в фойе обратил пристальное внимание на несвойственные театру музейные экспонаты, вокруг которых толпами собирались чрезвычайно заинтересованные люди. Не стоит усилий догадаться почему.
Театр превратили в площадку для сбыта наркотиков, завлекая крупных инвесторов и делая всё красиво, роскошно, преподнося товар изысканно, как это любят богатеи с манией величия.
Люди хотят зрелищ и удовольствий? Они это получают сполна. И Феликс ничуть не удивится, если владельцем театра окажется сидящий перед ним наркобарон, держащий всё под тотальным контролем и жаждущий большего. В столице, судя по разговорам, Джакомо бывает редко. В стране, по всей видимости, тоже. Аппетит его растёт. Как и у любого чокнутого правителя.
Может, поэтому его прозвали Джакомо? Как первооткрывателя нового вида театров. Об этом имени Феликс был наслышан ещё со времён музыкальной школы, когда проходил немецких композиторов. Отчего-то это имя он запомнил отлично. Будто оно ему ещё вспомнится. Вспомнилось, да с каким попаданием. Он как вчера помнит вопрос из экзамена. Новый вид национального музыкального театра, создателем которого был Джакомо Мейербер. Как похоже. Каждый старается для своей страны так, как может хочет.
Феликс теперь явственно осознаёт, что это был последний шанс Чанбина вернуть долг. Он успел и это просечь, заметив как изменился в лице супруг, когда подошедшая после выступления иностранка, по всей вероятности, китаянка, по каким-то причинам отказала ему в сотрудничестве. Возможно, посчитав его методы не настолько безукоризненными для своей страны. Феликс так глубоко не задумывался. Причин может быть множество, но очевидное остаётся очевидным, — они в огромной беде.
— Интересно, — пристально изучая пребывающего в прострации Феликса, хмурит брови наркобарон. — Так сколько же? Стоит твоя жизнь.
— Несколько миллиардов долларов? Учитывая, кто вы.
— Какой смышлёный мальчик, — Джакомо беззвучно присвистывает, а в его глазах вспыхивает неподдельный восторг. — Со Чанбин задолжал мне крупных клиентов из Китая, пустив в оборот наркоты на несколько миллионов долларов, из которых, делая он всё правильно, выросли бы миллиарды. Браво, Феликс.
Коротко посмотрев на Хёнджина, тот ничего не отвечает. Он вновь и вновь собирает себя по крупицам, чтобы сопротивление внутреннему ужасу оказывать, но дьявол это сопротивление непринуждённо гасит, в нём дыру высверливая и плотоядно облизывая пухлые губы.
Феликс настойчиво себя убеждает, что ему кажется. Будто бы тот его проглотить готов. Выражение лица наркобарона никак не меняется, выдают лишь чёрные дыры, в которых творится лютая чертовщина. Но он ей не поддастся. Не сегодня точно.
— Может что-нибудь скажешь, Со? — предлагает Джакомо и сразу же саркастически прибавляет: — Твой супруг оказался куда разговорчивее.
...и умнее.
Но это остаётся не озвученным.
— Я всё сделаю, всё сделаю, — как заведённый уверяет Чанбин, нервно жуя нижнюю губу. На мужа не смотрит. Не смеет. — Приведу новых клиентов. Даже лично займусь постройкой театров в Китае! Только дай мне время. Я обещаю.
— Обещаешь? — ядовито хмыкает Джакомо, изогнув бровь и не удержавшись от искушения поиздеваться. — Может ещё закрепим обещание на мизинцах?
Чанбин поднимает голову, смотрит с такой мучительной и неугасающей мольбой, что вот-вот расплачется.
— Не хочешь? Ну и ладно, — театрально отмахивается наркобарон. — Только не плачь, Чанбин-и, — протягивает притворно ласково и внезапно поднимается с места, направляясь к Феликсу, а у того сердце в пятки уходит. Не успевает он моргнуть, как бес уже рядом, мрачной тенью накрывает, сверкая нечеловеческими глазами. — Красиво плакать получается только у него.
Хёнджин вплетает пальцы в волосы обездвиженного, боящегося дышать рядом с ним Феликса и рывком заставляет запрокинуть голову назад. Наклоняется ближе, носом ведёт по хрупкой фарфоровой шее, вдыхая аромат тёплой кожи с едва ощутимыми нотками парфюма.
Миг вырисовывается пылкой пульсацией в местах, им коснувшихся.
Джакомо губами припадает к чрезвычайно чувствительной коже и оставляет неторопливый нежный поцелуй, слыша в ответ мучительный вздох. Феликса из собственного тела чуть ли не отбрасывает, кожа покрывается предательскими мурашками, требующими продолжения, но увы.
— Симпатичный крест, — мужчина подцепляет указательным пальцем нескромное украшение, усыпанное драгоценным жемчугом. — Но он тебя не спасёт.
— Отпустите меня, — грозно требует Феликс, но сразу же пищит, как только чужая рука сжала волосы грубее. Не отпустит. Но и он упрям. — Отпустите же, говорю, — рычит, не имея возможности выбраться из захвата. Джакомо его жалкие попытки никак не задевают.
— Вот и зубки прорезались, — Хёнджин открыто умиляется, исследуя лицо, на которое так красиво легли тени торшеров, и наклоняется над его маленьким ушком. — Твоя капитуляция — вопрос времени, — отстраняется, мажет большим пальцем по приоткрытым губам парня, смотря в упор и довольно улыбаясь. — Ставлю не больше суток.
Феликс вытаращивает глаза, когда крупная ладонь начинает наглое скольжение от шеи по его тяжело вздымающейся груди, напрочь выбивая кислород из лёгких. Спускается ниже, с каждым властным касанием всё отчётливее заключая в незримые оковы. Неподвижное тело, словно ядом парализованное, вдруг вздрагивает. Это служит сигналом Феликсу, и он отчаянно дёргается, пытаясь вырваться, но Хёнджин будто повсюду. Трогает везде, со всех сторон давит, а между тем его горячие пальцы уже скользят по бёдрам, ниже к икрам и возвращаются обратно. Вверх дорожку рисуют и останавливаются за спиной.
— Вот это сюрприз, — вновь приблизившись, наркобарон намеренно произносит в губы. Едва касается, получая в ответ расплывчатое то ли мычание, то ли стон.
Джакомо достаёт пистолет из-за пояса остолбеневшего Феликса и намеренно покачивает его в пальцах, раздражительно закатывая глаза и резко разворачиваясь к телохранителям.
— Как вы сюда пропустили мальчишку с пушкой? — ответом лишь тишина и непонимающие переглядывания мужчин между собой исподлобья. С опущенными головами из-за страха напороться на уничтожающий взгляд рассерженного босса.
— Я вас спрашиваю! — орёт озверело наркобарон, точно ад разверзая, расколы по стенам пуская, и смотрит внимательно на каждого. Смотрит и расчленяет.
Ярость закипает в жилах, кровавую пелену перед бешеными глазами вырисовывает, в которой будут купаться эти люди. Сегодня же. Сейчас.
В руках Хёнджина, будто из воздуха, появляется другой пистолет, который он заносит над плечом Феликса и выпускает всю обойму, нисколько не изменившись в лице. Лишь глаза с поволокой тлетворной завесы выжигают всё живое в округе и кричат о пиршестве поселившейся там когда-то кровавой одержимости.
Феликс от каждого выстрела рушится, зажмурившись до мигающих под веками искр. На месте чуть ли не подпрыгивает, вздрагивая и крик в горле туша. Мужчины падают на пол беспомощными марионетками, захлёбываясь кровью в свистящем предсмертном хрипе.
Джакомо прострелил глотку каждому, чтобы доставить мучение.
— Сукины дети, не думали же вы, что от меня так просто уйти? — цедит через стиснутые зубы, тяжело дыша носом, а Феликс, распахнув веки, ошарашенным взглядом обводит каждую вену на его напряжённой мускулистой шее, забывая дышать и боясь пошевелиться.
Про эту самую адреналиновую иглу он грезил прошлой ночью? В опасной близости стоять напротив чудовища, что хладнокровно людей пристрелил, да так, чтобы в предсмертной агонии долго елозили?
«Это только цветочки», — шепчет внутренний голос.
Каким же безумным он был. И остаётся сейчас, когда жар чужого тела ощущает на небольшом расстоянии даже через слой преградой являющейся одежды. Для него и такие условия слишком тесны.
Чёрт бы побрал этого Джакомо.
— Тоже хочешь пострелять, Феликс? — вдруг пугающе усмехается Хёнджин, изогнув бровь, а у того глаза рефлекторно округляются. — Ты принёс пушку, так давай же. Покажи на что способен, — с этими словами он заставляет Феликса обхватить рукоять собственного пистолета и как ни в чём не бывало возвращается к столу. Садится на край, опираясь ладонями о столешницу, смотря исподлобья так, что лучше бы вовсе не смотрел.
Руки Феликса начинают трястись и потеть, а тонкие дрожащие пальцы леденеть, абсолютно не слушаясь. Холодная сталь пистолета отнюдь не нагревается от его ладони. Ему наперекор кажется, что она становится только холоднее.
Ненормальный. Чего он добивается?
— Думаете, я не выстрелю? — Феликс прячет растущий страх за нервной усмешкой, сжимая рукоять крепче и направляя дуло на Хёнджина.
— Действуй, — всего-то выдаёт тот, всем своим видом показывая, что ему становится скучно.
Чанбин, всё это время с ужасом наблюдавший за действиями Джакомо, терзавшийся от не способности что-то предпринять, прочищает горло и осторожно обращается к супругу:
— Это не поможет нам, Феликс. Убив его, ты подпишешь себе и мне смертный приговор. С нами быстро здесь покончат.
— Не слушай его. Стреляй, — Джакомо и бровью не ведёт, лишь чудовищно усмехается, обнажая ровный ряд белоснежных зубов.
Псих.
Дрожь руки начинается передаваться пистолету. Ствол то и дело из стороны в сторону ведёт, рисуя хаотичные невидимые линии в воздухе. Феликс выпрямляется, кажется впервые свободно двигается, обращая внимание на зеркальную стену за спиной Хёнджина. В отражении видит супруга с измождённым, покрытым потом лицом. Его губы шепчут нет, когда как испепеляющие глаза напротив требуют об обратном. Он нажимает на курок. Раздаётся выстрел.
В стеклянном звоне осыпается осколками разбитое зеркало, а Хёнджин в лице не меняется. Феликс стрелял целенаправленно. В отражение своего мужа, когда на повторе прокручивал слова наркобарона: «Значит, и впрямь готов рисковать жизнью мужа?»; когда заживо сгорал от жутких картин прошлого, когда ощущал себя самым одиноким человеком на всей планете.
Видимо, не настолько сильно муж его любит.
Слабак без гордости.
— Я хочу твоего супруга, — без предисловий заявляет Джакомо, ожив на глазах, в усмешке толкнув язык в щёку. — Отдай его мне, и мы с тобой договоримся. Так и быть, — снисходительно отмахивается, — можешь вести диалог с партнёрами из Индонезии. Они, вроде как, подружелюбнее будут. Не такие злые дя-ди.
— Цена моей жизни только что сократилась? — Феликс ощущает охватывающую панику, хватаясь за грудь, обрезаясь об обломки страшного прошлого. Этого ещё не хватало, чтобы его как вещь продали. Вновь.
— Цена твоей жизни только что выросла, — тут же отзывается Хёнджин, не отводя от него желающего взгляда.
— Псих конченый! Чёрт бы тебя побрал! Ни за что… — лихорадочно протестует Чанбин, подскакивая с места и сжимая кулаки. Он готов ими стену пробить. Ярость выплеснуть, но не может. — Да никогда!
— Только представь, — Джакомо профессионально торгуется, заводит на дорожку искушения, — ты выходишь отсюда живым и невредимым. Таким же останется и твой супруг. Что может быть лучше? — искусно превращает тон голоса в предрасполагающий мягкий. — Все живы и счастливы. Подумай, Чанбин-и.
— Нет, — твёрдо и уверенно, а Хёнджин чувствует его смятение, каждую эмоцию, и ему чертовски вкусно.
— А если я скажу, что освобождаю тебя? Не буду искать и пытаться надавить на горло, — дьявол искушает, а шок на лице Чанбина растёт в геометрической прогрессии. — Взамен развод и жаркая райская страна. Как и хотел, разве что без Феликса, — лукаво улыбается. — Ну что скажешь, Со? По рукам?
— Чёрт, — Чанбин хватается за волосы, круги вокруг оси наматывая. — Охренеть, как бесит! — чуть ли челюстями не скрежещет, ощущая раздражающую беспомощность и полную безвыходность. — Милый? — Феликс тут же поднимает на него обеспокоенный взгляд, будто только этого и ожидал. Игнорирует собственную интуицию, и зря. Слышит то, что выбивает почву под ногами... — Похоже у нас нет выхода, да?
...и в бездну проваливается, с острой потребностью завопить во всю глотку.
— Что ты несёшь? — ему воздуха не хватает. — Хочешь о-оставить меня этому... — запинается, косится на Хёнджина, тяжело сглатывая, — наркобарону?
— Ты же видишь, что выхода нет, — Чанбин разбит, и Феликс это видит. Видит, но его понять не может или не желает.
— Но… но ты говорил, что хотя бы попытаешься, — предательские слёзы выступают на выразительных серых глазах.
— Ты хочешь лежать зарытым в яме несколько часов?! Прям-таки жаждешь?! — Со повышает голос до крика. — И я уверенным быть полностью не могу…
— Нет, — обомлевший от крика Феликс заторможено отвечает на его вопрос, внезапно опустев и уставившись в одну точку. — Но я тебя понял.
— Так что выбираем? — вмешивается Джакомо, с удовольствием наблюдавший то за одним, то за другим, как меж двух тонущих кораблей, ошибочно посылающих друг другу сигналы sos, когда как никто из них помочь не в состоянии.
— Я ухожу без Феликса. Завтра же подам на развод, — скрепя сердце молвит Чанбин, так же уставившись в одну точку. — Я ошибался, — с трудом поднимает виноватый взгляд к коленям супруга, боясь в лицо заглянуть и пропасть. — Виноват, что не смог тебя защитить. Но так ты и я останемся живы. Надеюсь, ты когда-нибудь простишь меня.
Феликс отворачивается. Снова о себе даёт знать уродливая, щемящая грудь пустота, которую он увидит в своём зеркальном отражении. У неё его чарующий лик.
Он вновь со своей болью одиночную борьбу ведёт. Ни перед кем не позволит себе выражать слабость. Лишь однажды позволил.
— Простишь его? — участливый голос в густой тишине точно голос совести. Феликс поначалу даже не верит, что он принадлежит Джакомо, кровавому наркобарону и чудовищному убийце. — Если простишь, будешь свободен. Если нет, я убью его, — науськивает внезапно желанное, отзывающееся по телу мгновенно, ядом растекающееся по венам от горечи предательства.
Феликса с ними сейчас нет, перед ним вдруг проносится обманчиво счастливая жизнь с Чанбином, в котором он ошибался, а ведь уверен был, что любит, души не чает, готовый к ногам весь мир преподнести.
«Как же», — нервно подтрунивает внутренний голос, возвращая в реальность, где его за неоплаченные долги передают в другие руки. Далеко не добрые руки.
— Но в таком случае, — Феликс с трудом тушит в голосе дрожь, чтобы мужественно продолжить: — свободным я не останусь?
— Правильно рассуждаешь.
— Моё тело? — рубит конкретику, всецело осознавая к чему ведётся разговор. — Моя душа?
— Хочу всё, — от его слов с головы до пят обдаёт согревающей приятной волной, и Феликс, бессильный и уставший, прикрывает заплаканные глаза, растворяясь во тьме, но продолжая слышать: — однако, даю тебе право выбора. Тебя, как преграды, на моём пути нет. К твоему счастью. — Хёнджин подходит ближе, но не касается, а Феликсу и не нужны касания, чтобы понять, кто за его спиной стоит.
— Вперёд. Выбирай, — искушая шепчет точно над душой. Вернее, тем, что от неё осталось.
Чанбин заявлению наркобарона протестовать не смеет, только устало опускает голову, безмолвно вымаливая у Бога прощения.
— Я сделал выбор, — голос супруга, резко ворвавшийся в молитвенные строки, звучит, как безапелляционный приговор, заставляя поднять на него испуганный взгляд.
— Весь во внимании, — чуть ли не мурчит Джакомо, до одури довольный, как приласканный кот. Предчувствующий. Мрачной тенью накрывающий. Догадывается, что выберет такой, как Феликс.
Они с ним одной породы.
Юный парень, познавший к своему двадцатилетию, что такое выживание, утрата и насилие, выбор сделал ещё вчера. Пропадая, как то кровавое солнце в глубокой синеве океана. Ещё вчера, когда думал, что нет ничего желаннее свободы.
Но как же он ошибался, столкнувшись лицом к лицу с предательством.