аномалия
Столовое серебро аномально нагревается, зажатое жилистой рукой накрепко. Обжигающим покалыванием на контрасте с всеобъемлющим кожу холодом приносит противоречивый дискомфорт, утягивающий в пучину телесного терзания. Телом овладевает лихорадочный озноб, а сознанием панический ужас, взывающий к настырно напрашивающейся потребности отбросить нож, встать из стола и… упасть, разрыдавшись во всю глотку от разъедающей немощности.
Чанбин унижен. Подавлен и лишён прежней жизни. Как бы сильно он не напрягал мышцы лица, как бы сердито не скрежетал челюстями, подавляя демонстрацию рвущейся наружу жалости к себе и собираясь с последними остатками мужества, его сдают вдребезги разбитые глаза. Поникшие, с болезненно блестящими белками, на которых кровавые ветви полопавшихся капилляров переплетены. Настолько мученически испитые страданием, чистые и невинные, что у изучающего их Джакомо вдруг закрадываются мысли про святого гостя, брошенного в ад судьбой неоправданно и нещадно. Будто бы по ошибке.
Смотря безотрывно в небесные омуты, безучастные и холодные, но за необратимыми расколами кричащие о глубокой внутренней борьбе, Хёнджин видит сына Господня, кто истинно злится на себя и жаждет полноты искупления. До такой степени истерзан Чанбин, что чудовище, страшнее, наверное, самого дьявола, его отпустить задумывается. Но после того, как закончит с ним.
Наркобарону, что зеркалом души любуется, до одури упиваясь, уничтожающие человеческий дух терзания лишь в угоду. Джакомо не впервой немую исповедь принимать. Разве что, на этот раз, не перед обыденной казнью.
— Нет, нет, — раздаётся тихий смешок, наркобарон в откровенном удовольствии облизывает полные губы, — надо съесть всё. До последнего кусочка.
Чанбин измученно опускает тусклый взгляд на свою тарелку, содрогаясь при виде изысканно поданного мяса. Испытывая очередной приступ головокружительной тошноты, он плотно сжимает губы в тонкую линию и начинает беззвучно рыдать. Сдаётся, больше не в силах сдерживаться. А Хёнджин улыбается, откинувшись на спинку стула, и, вальяжно закинув ногу на ногу, беззаботно болтает носком лакированного туфля. Ритмичным цоканьем выбивая незамысловатый ритм, наркобарон лениво склоняет голову набок, изучая оправданные страдания более чем спокойно. Наслаждается.
— Ну чего ты приуныл? — вопросительно вскидывает брови, ласковой интонацией привлекая к себе внимание, чтобы создать искру заведомо обречённой надежды и тут же её потушить, испортить момент насмешкой. — Живой, здоровый... почти красивый. Мы так хорошо сидим, а ты всё портишь. Может, тост? — Джакомо подцепляет пальцами тумблер с виски, элегантно взмывая кистью вверх. — Тост за твоё здоровье, Со.
Долгие несколько секунд, кромсающие выдержанность, превращающие момент в вечность, Чанбин смотрит на умиротворённо попивающего виски Хёнджина, не двигаясь, боясь взгляд от чёрных смеющихся глаз отвести, словно его не отпускают, ему не разрешают. Но стоило наркобарону со свойственной хозяину властностью указать кивком на тарелку, он как послушный пёс проделывает то же самое: хватается за тумблер с виски, сотрясаясь в безудержных рыданиях, и буквально давится обжигающим горло напитком. Боль с каждым разом сгущает оттенки ненависти, отчаяния и желания отомстить за собственное унижение. Он на грани…
— Ешь. — Понизившимся голосом приказывает Хёнджин, начиная едва заметно раздражаться. В лице он непреклонен, теряющее свои позиции терпение выдаёт лишь тон.
Выхода нет. Окажись они на широком раздолье полей, Чанбин бы всё равно ощущал себя загнанным в угол. Беспомощным.
Над столом напряжение медленно стекается в густую концентрацию презрения с одного конца и озлобленности с другого. Атмосфера такая, что и мокрый порох с лёгкостью взорвётся. Чанбин каждой клеточкой эту атмосферу испытывает, мечтая поскорее забыться.
В дверях бледной тенью появляется Феликс. От представшего вида застывший с огромными ошарашенными глазами. Кровь в жилах холодеет. Он не может поверить в то, что видит перед собой, потрясённый до ступора. Просто не может. У Чанбина, облачённого в белый костюм, в котором тот под покровом венчания давал клятву любви, нет ноги. А на столе, как на зло, в угоду омрачённому воображению, подано мясо.
Феликс моргает часто, искренне надеясь, что это поможет разогнать настырно атакующую галлюцинацию. Повторяет себе многократно, что ему, должно быть, кажется. Себя неустанно убеждает, даже глаза потирает, но всё тщетно. Его, уже бывший, супруг чересчур агрессивно режет стейк, через явное нежелание и безмолвное рыдание забрасывает кусочек себе в рот. Будто падаль ест, в спешке запивая виски, беспорядочно льющимся с уголков губ по подбородку.
«Чтобы не чувствовать вкуса», — мелькает в мыслях, что приводят к чудовищному выводу.
— Феликс, — мягко зовёт Джакомо, заставляя посмотреть на себя. Настроение у наркобарона становится гораздо лучше. Он загадочно улыбается, скользя кончиком языка по нижней губе. Объект его удовлетворяющего созерцания, вздрогнув от властного, запустившего сиюминутно в венах бурление голоса, растерянно переводит полный непонимания взгляд на позвавшего. Хлопает иступлено длинными ресницами, до сих пор не веря происходящему.
Хёнджину это нравится. Он убирает болтавшую носком ногу с другой и поглаживает по крепкому бедру в приглашающем жесте:
— Подойди.
Феликс не спешит. Замирает не от страха, а от чертовски приходящегося по вкусу Хёнджина, точно с картины, вобравшей в себя все его тайные предпочтения, сошедшего. На наркобароне полностью чёрный модернизированный ханбок, шёлковый и длинный, подчёркивает, но, к великому разочарованию лицезрящего, скрывает широкие плечи мужчины. Плотно прилегающая рубашка вновь предательски расстёгнута на три пуговицы, обнажая мускулистую грудь и крепкую шею с цепочкой, инкрустированной, никак иначе, бриллиантами. Штаны выглажены идеально, придающие общую тошнотворную педантичность. Даже осовременный ханбок, что небрежно распахнут, на Джакомо походит больше не на шёлковый халат, а на скрупулёзно, деталь к детали, посаженное пальто.
Засмотревшийся откровенно Феликс им никак не налюбуется, забывая всё на свете. Для себя упрямо выискивает недостатки, неожиданно подчёркивая, что на фоне кричащей идеальности Хёнджина есть то, что приводит к балансу, гармоничному образу, где имеет место быть отголосок непритязательности. Волосы наркобарона собраны в небрежный пучок с парой длинных, ниспадающих на лицо прядей, благодаря чему он выглядит по-человечески утомлённо, будто даже такого, как Джакомо, могут хорошенько потрепать заботы жизни.
Казалось бы, пустяк, а по нервам ток, как по проводам, пускает.
— Садись, — взгляд Хёнджина теплеет, не скрывает того, что он жаждет момента сближения, а Феликс хмурится, оборачивается на безжизненно жующего Чанбина, несколько секунд медлит, но всё же заставляет себя двинуться с места. Неспешно приближается, сам не замечая, как уже стоит рядом с наркобароном, оказавшись чрезвычайно близко внезапно быстро. Будто ноги сами к нему несли.
Он мнётся на месте, всё никак не решается сесть на предложенное, весьма необычное место, но размышлять долго ему не приходится.
— Не стесняйся, — разведя колени в стороны, Хёнджин рывком притягивает к себе за талию, без препятствий нырнув под укороченную рубашку парня и впиваясь пальцами в кожу на рёбрах.
— Мальчик, который выбрался из бездны, вернулся в её объятия, — сардонически посмеивается Джакомо, а Феликс тут же забывает про неестественно бледного Чанбина, концентрируясь исключительно на опаляющих прикосновениях, которых он, чёрт бы его побрал, ждал, как не жил до этого момента, и на приятном глубоком голосе, который он бы вечность слушал, с каждой буквой на повторе. — Но учти. Я куда страшнее.
Не сомневаюсь.
Погибающий в водовороте новых чувств не успевает понять, как оказывается усаженными на чужие, весьма удобные бёдра. Он и не сопротивляется. Заинтересовано и познавательно ёрзает, находя самое комфортное положение, откровенно дразнясь. Его это неожиданно забавляет. Испытывает великого и страшного Джакомо, сам сгорая, ягодицами скользя выше, а следом круговым движением из стороны в сторону, но наконец усмиряется, стоило большой ладони лечь на его живот и властно припечатать к телу позади.
Дыхание даже от такого захватывает. Феликс явственно ощутил, как завопили в предвкушении его внутренние черти.
— Нет, нет, Чанбин-и, — Хёнджин по-хозяйски обнимает парня, будто имеет полное право, укладывает подбородок ему на плечо, обращаясь к Со подозрительно ласково, но наблюдая за отсутствием аппетита с раздражением. — Я же сказал, съесть всё, до последнего кусочка.
Феликс не в состоянии дать оценку происходящему. Если бы двумя днями ранее ему сообщили, что он будет сидеть в объятиях кровавого наркобарона, сгорая в эйфории и загадывая, чтобы это никогда не заканчивалось, то ни за чтобы не поверил. Всё это реально?
Он поднимает затуманенный взгляд на Чанбина. Его действительно предал муж… Бывший, кто сейчас бледнее мраморной статуи уставился в свою тарелку, не прекращая рыдать?
Предательство не откупить слезами. Но даже в таком хаосе обиды и презрения, Феликс вдруг для себя решает концентрироваться не на собственных переживаниях. Необходимо поинтересоваться тем, что так или иначе не даёт расслабиться окончательно.
Поволока желания победно рассеивается. Разум побеждает тело.
— Он не хочет есть, может…
— Аппетита у него совсем нет, — начав одновременно и не дав договорить, но не словами, а скользнувшей под рубашкой горячей ладонью, Хёнджин задумчиво хмурится. — Подозреваю, это из-за того, что своя плоть на вкус не ахти.
— Ч-то? — Феликса как разрядом отбрасывает вперёд, но Джакомо не позволяет уйти, обратно к себе притягивает, крепче заключая в кольце властных рук.
Чудовищные выводы только что подтвердились.
— Не думаешь же ты, что я так просто с ним распрощаюсь? После того как он провалил роль не только торговца, но и мужа, м-м? — вопросительно мычит мужчина и, слегка отстранившись, медленно ведёт носом по его шее, вдыхая до дрожи полюбившийся аромат. — Он не смог защитить своего избранника. А если точнее, не захотел.
Феликс остаётся без шанса на спасение. От настигающего удовольствия непроизвольно закатывает глаза. Наперекор жуткому смыслу услышанного. Успокаивается, даже зная чудовищную правду, но теперь лишь об одном думая.
— Кожа как шёлк, — Джакомо так насытиться не в состоянии, ему необходимо ещё. Он хватает Феликса за подбородок и рывком заставляет посмотреть на себя, продолжая: — А эти глаза, — в упор не смотрит, а заживо сжирает, утягивая в бездну своего порабощающего мрака. — Эти глаза душу на части разорвать могут, — мягко улыбается, пытливо скользя взглядом по аккуратному и такому крохотному для него личику, в приятной близости изучая каждую родинку, каждую веснушку, каждую морщинку в уголках бездонных серых глаз. Таких грустных, но таких бескрайних. — Как хорошо, что у меня нет души, а то влюбился бы в тебя как мальчишка.
Феликс распахивает губы, жадно вдыхая воздух полной грудью. Внезапно прочь убежать старается от тесноты близости, пока ещё в состоянии. Но разве ему позволят? Хёнджин прижимается плотнее, перехватывает грубыми сильными пальцами его тонкие запястья, случайно обращая внимание на оказывающие ничтожное сопротивление руки.
— Что с ладонями? — мужчина обводит подушечкой большого пальца зарубцевавшиеся точки на коже, выглядящие как ожоги. Первое, что приходит на ум: об это наибелейшее фарфоровое создание кто-то посмел тушить окурки от сигарет. Что-то внутри ломается.
Ответ оказывается весьма неожиданным.
— Следы от гвоздей, — Феликс, пользуясь возможностью, тут же отворачивается, не в силах говорить про свои слабости потрошащим душу глазам. Не замечая, как в их чернеющей неустанно глубине сверкнул нездоровый кровожадный всполох.
Он, лишь сухо усмехнувшись, коротко поясняет, опуская взгляд на исследующие его шрамы грубые пальцы:
— Судьба так испытывала.
— А по тебе не скажешь, что испытан судьбой, — Джакомо вынуждает вернуть положение головы в исходное, вновь ловит наполненный смятением взгляд и руку под его колени подкладывает, чтобы следом резко потянуть на себя и заставить от неожиданности обхватить свою шею.
Однако, Феликс не теряется, он более тесной близости ждёт, как конца этого чёртового мира. Хочет безумно, покорно задыхается от вскружившего голову аромата, буквально ударившего ему в лицо, и ощущает, как плавятся кончики пальцев, стоило в наглую начать гладить чужую шею, медленно перебираясь вверх по затылку и ныряя в густую копну собранных небрежно волос.
— Я скрываю вещи и похуже, и кстати… — электрический импульс, накаляя, будоражит нутро, когда Феликс сжимает волосы у корней, не встречая на своём пути сопротивления и тут же оказываясь пленником представшей перед глазами картины, где он проделывает то же самое, пока Хёнджин властно и грубо берёт его без остатка.
Феликс готов застонать во всю глотку лишь от этого, но...
Осекает себя тут же. Загадочную ухмылку в опасной близости ловит, проклиная себя. Собственное участившееся дыхание сдаёт со всеми потрохами. Он вынужденно жмурится до бликов в бескрайней темноте закрытых глаз и не замечает, как чужое лицо приближается едва ли не вплотную. Невесомое касание кончиком носа вынуждает разлепить веки, замереть и с жадностью вдохнуть аромат чужой кожи, дурманом вьющийся настырно. Граница с реальностью даёт трещину. Внешний мир будто отдаляется, а то и вовсе становится не нужным. Вот так просто. Рядом с ним.
Феликс тяжело дышит и не пытается этого скрыть. Он хочет Хёнджина безотказно, сам шею подставляет под безмолвную тираду сводящих с ума поцелуев, но находит в себе волю, чтобы резко отстраниться, легонько оттолкнуть мужчину и поймать его с поволокой похоти взгляд.
— Вы проиграли, — глядя в обрамлённые смоляными ресницами глаза смело заявляет он, по каким-то причинам уже не боясь этого человека.
Джакомо лишь вопросительно изгибает бровь, не меняясь в лице.
— Про мою капитуляцию, — уточняя шепчет Феликс, облизывая жаждущие поцелуя губы, но настырно непоколебимость играет, зазывно выдыхая в чужие, — вы ошибались. Сутки. Давно прошли, — отстраняется, ждёт чужую реакцию и, когда видит его улыбку, невольно и искренне улыбается сам, не замечая как собственные пальцы ненавязчиво очерчивают пуговицы мужской рубашки.
Феликс заскулить готов лишь от того, как жаждет избавиться от мешающей ему ткани на чужом теле.
— Признаю, — понизившимся голосом нарочито выдыхает Хёнджин в ответ, — какой приз был предусмотрен победителю? — заботливо убирает ниспавшую прядь со лба парня, что снаружи выглядит пусть и предрасполагающим, но относительно спокойным. А внутри… внутри кипит лава, как в жерле пробудившегося вулкана. Феликс задыхается от животного стремления впиться в навязчивые губы, покоя ему не дающие, сорвать навязчивые пуговицы, только мешающиеся, возгораясь от навязчивого голода, управляющего остатком рассудительности. Ему кружит голову, и кажется, что ещё одно прикосновение Джакомо сведёт с ума окончательно.
Пропади ты пропадом, кровавый наркобарон.
— Мы не обговаривали, — отдышавшись, он задумчиво хмурит брови. И впрямь не обговаривали, но ему уже плевать, знает чего хочет и всё уже решил. В этот раз судьба к нему благосклонна. Пусть и с коварными сносками.
Да к чёрту.
— А надо было, — Джакомо притягивает к себе, кусает за его пухлую губу, в вознаграждение получая тягучий болезненный стон. Феликс взрывается внутри, подобно настроенному на тёмную волну дьявольской симфонии механизму. Обратный отсчёт завершён. Пути назад нет?
— Стало быть, — хрипло продолжает мужчина, отпуская из оков под аккомпанемент разочарованного мычания, — нет проигравших.
Воссоединяясь с остатками разумности, спасаясь, Феликс пытается отстраниться, наивно полагая, что ещё сможет обмануть собственное тело, но Джакомо крепко прижимает к себе. Его руки ныряют под свободную рубашку, начиная бродить вдоль позвоночника, оставляя приятный холодок мурашек, который по цепочке сменяет волна жара.
Катастрофически становится нечем дышать. Теперь бесповоротно.
— Так кто проиграл, м-м? — пробирающийся под кожу голос испепеляет. На этот вопрос Феликс лишь слабо улыбается, сгорая под ласкающими его спину прикосновениями. Так приятно ему не было никогда. Это пьянит куда сильнее любого крепкого алкоголя.
— Я учту, — он вдруг сам приближается к губам наркобарона, желая взять своё. Даже если ему и суждено умереть, то это, как оказывается, не так уж и плохо. В его объятиях. Уже не так важно, когда в подкорках прочно засел один лик.
— Учись у лучших, — плотоядно усмехнувшись, Джакомо не позволяет взять над собой власть. Он нарочито дразнится, кончиком носа касаясь чужого, и внезапно целует сам. Мягко сминает ждавшие его губы своими, постепенно завлекая и приручая к себе. Феликс прикрывает глаза и дробится на мелкие атомы, забывая в данный миг обо всём на свете: о Чанбине, истерически содрогающемся в безмолвных рыданиях и давящемся своей же плотью; о призраке младшего братика, лицо которого преследует на каждом шагу; о боли тела, в дождливую погоду отзывающейся ожогами, и о боли оставшихся обломков тёмной души. Он не замечает, как хрустальные слёзы скапливаются в уголках, а всхлип истинного удовольствия тушат чужие желанные губы. Как же он этого ждал. Ведомый блаженством, стремительно растекающимся по нервам, жадно отвечает, пальцами ныряет в волосы Хёнджина, крепче сжимает и чуть ли на месте не подпрыгивает, когда поцелуй углубляется, а чужой язык вторгается в его рот.
По возбуждённому сознанию вслед за негой растекается умиротворение. Впервые Феликс ни о чём не думает, впервые его ничего не терзает, впервые он от и до сконцентрирован на ощущениях, на пылающих сладких губах, и, как только они отдаляются, вынужденно выныривает из подаренной ему вселенной, разделяя один воздух с тем, с кем ещё двумя днями ранее ни за что бы не подумал о таком животрепещущем поцелуе.
В который раз Феликс пропадает в чёрных глазах, осознавая, что себя по кусочку им оставляет. Такими темпами, от него ничего не останется. И что тогда? Полюбит этого мужчину? Нет, не просто мужчину, а того, кого человеком назвать не повернётся язык. Способен ли он на такое? Что значит любовь конкретно для него? Феликс приходит к заключению, что сейчас сердце слушать отнюдь не стоит, оно впервые с разумом в разлад идёт. Он кладёт ладони на мужские плечи, сжимает пальцами, выравнивая сбившееся дыхание, пока Джакомо любуется трепетом его длинных ресниц.
— Вы не убьёте Чан-ни, — наконец заговорив после продолжительного, но не томительного молчания, Феликс прикрывает глаза, позволяя себе насладиться невесомым скольжением чужой ладони по его щеке, — но и я не простил, — распахивает тяжёлые веки, не подозревая, что в этот самый момент душу дьяволу открывает. — Хочу договор. Моя жизнь неприкосновенна, как и моё здоровье. Поэтому никаких фокусов, как с Со.
— Это всё? — наркобарон смиренен, но до одури доволен. Теперь это закалённое сталью создание с внешностью света и с сердцевиной из тьмы, подобно его, принадлежит ему. Остаётся дослушать, а самое главное — согласиться, не вызывая подозрения, делая вид, что центр его раздумий может что-то требовать и даже решать, а затем наконец-то получить своё. Пусть даже при любом раскладе забрал бы себе, но играть с этим мальчишкой весело.
— Любовь, — звучит непредвиденно как что-то фантастическое и проблематичное. Феликс хмурится, проглатывая вязкую слюну и с придыханием продолжая:
— Хочу её от тебя.
Чанбин замирает, поднимая на свою любовь ошарашенные глаза. Не верит. Рука слабеет, а вилка падает на стол. Зал разрезает звон, вот только до него никому нет дела.
Услышав такое заявление, кровавый наркобарон и бровью не повёл, пристально, с опасным прищуром смотрит на Феликса и понимает, что напуган тот до чёртиков, пусть и вида мастерски не подаёт. Такое просить... и у кого? Да как уверенно. Но просит же. Парень вновь тяжело сглатывает, облизывая влажные от поцелуя губы, растягивая паузу. Может и несёт он полную глупость, учитывая кому говорит и в каком положении находится, но говорит как есть.
Безумен, но не обманывающий ни себя, ни другого. Влюблённый по уши, но знающий и ощущающий, что Джакомо его жаждет так же. Держится превосходно, с высоко поднятым подбородком. Убеждённый, если составлять союз, то всегда на холодный рассудок. Невзирая на предательское сердце, что изнывается, болит по этому мужчине, но боится уязвимости души. Разум качающий кровь орган на цепи держит, не позволяя идти навстречу растущему, утягивающему на дно чувству. Однако, это пока.
— Любовь, как разменная монета в угоду договору. От тебя мне нужна только она…
…а с ней я заполучу всё.
Чего бы ему это не стоило. Пусть кошмар предательства, безжалостно клеймя, отбросил на него уродливую тень, она затеряется в бесконечности его мрачной вселенной. Что может быть страшнее того, что ему уже пришлось испытать в жизни?
— Любовь? — переспрашивает Хёнджин с холодным, но неподдельным удивлением в голосе. Всё что угодно просили у кровавого наркобарона, но никак не о возвышенном чувстве, о котором слагают оды и прочую драматичную ахинею. — Моя любовь тебе не понравится, — улыбнувшись краем губ, Джакомо откровенно умиляется прекрасным как рассветный небосвод Феликсом; его нагрянувшей отстранённостью в процессе размышления над услышанным и глубокой не по годам задумчивостью.
Хёнджин берёт маленькое нахмуренное лицо в свои крупные ладони, впитывая в себя каждую черту, каждый утончённый штрих, подаренный этому чуду природой. Его чуду.
— Очень на это надеюсь, — Феликс вдруг чёрство усмехается, с вызовом рассматривая лицо наркобарона, ловя в глазах всполохи обоюдного желания и принимая тот факт, что рядом с ним сгорает, пропадая. — Всё, что мне нравилось, меня разочаровало, — с этими словами он припадает к испытывающим терпение губам, от свежих поцелуев ещё не успевшим остыть, манящим и желанным.
Впивается и измученно стонет, получая искомый ответ. Феликс уходит под тёмную воду топящей похоти. Безрассудно и бесповоротно. Выныривает за глотком свежего воздуха, а блаженство снова накрывает будоражащей волной. Грань между реальностью и вселенной с Хёнджином стирается. Себя контролировать он больше не может, расстёгивает мешающуюся ему, а не Джакомо, рубашку, притрагиваясь долгожданно к живой плоти. Обжигается о пылкую кожу, но наперекор злорадно и победно пиршествует. В конце, он получил того, кого так неистово хотел.
Трепетно желанный момент распадается искрами, когда тело пробирает приятная дрожь. Сначала Феликс аккуратно исследует неизведанные участки подушечками пальцев, замирая на каждом шраме, оставленном столь высоким положением и, кажется, безграничной властью? Он подавляет в себе желание расспросить, где и как получен каждый шрам, приходя к заключению, что это неподходящее время и место. Мысль о том, что у него ещё будет время наедине с Хёнджином, греет. Чёрт возьми его, греет, будоражит, разрывает на части.
Образ, что существовал только в самых страстных и страшных мечтах, весьма реален. Перед ним. Он его касается въявь.
Ладонь застывает где-то на середине пути, когда взгляд внезапно привлекают сверкнувшие бриллианты обручального кольца. Феликс совсем про него забыл, тут же тянется снять украшение с мыслью оставить на чёрный день. Однако, его опережают. Джакомо снимает сам, вертит перед собой без какого-либо интереса и возвращает Чанбину, удовлетворённо щурясь.
Переливая блеском драгоценных камней, пуская солнечных зайчиков на стены и потолок, кольцо катится по полированной столешнице, пока не врезается в накрепко сжатую руку, возложенную на стол.
— Полагаю, вам двоим оно теперь ни к чему, — Джакомо опускает ладонь на бедро Феликса, начиная по-хозяйски поглаживать, но сразу останавливается, вопросительно изгибая бровь: — Это что?
— Сюрприз, — Феликс расплывается в бесстыжей улыбке, нетерпеливо поёрзав на мускулистых бёдрах. Но не успевает он пискнуть, хотев было объясниться, как мужчина без какого-либо усилия разрывает штанину, даже не по шву.
Хёнджин мигом добирается до искомого, хмуро сводя брови к переносице, когда видит утончённое украшение в виде усыпанных камнями цепочек, прикреплённых к кружевной подвязке.
— Нравится? Это... было со мной на венчании.
...моему супругу предназначавшееся.
По темнеющим глазам с поволокой лютой жажды он видит, что да, радуясь как ребёнок восхищенной реакции старшего и откровенно насмехаясь. Но не над Хёнджином, увлечённо подцепившим указательным пальцем подвенечную подвязку на его бедре, а над бывшим мужем.
— Вообще, это дело прихоти другого, — Феликс смело оборачивается на Чанбина, безмолвно, но горячо смеясь тому в лицо, без единой доли жалости в серых льдах. Сам он искрится, как солнце полудня над морским простором, в удовольствии момента обнажив в широкой улыбке белоснежные зубы.
— Равнодушная, развратная дрянь, — выплёвывает Чанбин, сверля исподлобья. — Ты думаешь, мне не больно?! Грязная же ты тварь!
— В таком случае, нужно соответствовать, — тепло посмеивается Феликс, хотя глаза остаются такими же холодными айсбергами. До тех пор, пока в них отражается бывший супруг с обещанной ему жизнью. Белоснежный покров идеального мира с Чанбином сатирически растаял, обнажив весеннюю грязь. Разве что, в душе отнюдь не весна.
— Мне нравится, — деловито констатирует Джакомо и отпускает натянутую пальцем резинку, которая приглушённо шлёпает по особо чувствительной коже бедра. Феликс тихонько мычит, закатывая глаза и прикусывая нижнюю губу, готовый всецело отдаться чужому мужчине. — Договор будет составлен. Ты сможешь внести свои коррективы.
К чёрту. Без пяти минут его мужчине.
— Чанбин-и, я не вижу пустой тарелки, — с напускной скорбью изрекает наркобарон, уделяя внимание Со от силы долю секунды. — Нагоняй, — безжалостно приказывает он и загадочно улыбается.
Вибрация его хриплого баритона истомой отпечатывается на нервах Феликса, что теперь ловит на себе с поволокой похоти взгляд мужчины и срывается, больше не в силах терпеть. Изнеможением в угол загнанный, он решает действовать. Берёт руку Хёнджина в свою, нежно поглаживает ладонью, заходя издалека, а следом уверенно подносит к собственному лицу. Джакомо внимательно наблюдает, недоверчиво хмурится и, к своей тотальной неожиданности, замирает, вскидывая брови в лёгком недоумении. Глаза в глаза впиваясь, Феликс жадно обхватывает его палец губами, вбирает в себя глубже и бесцеремонно начинает посасывать. С огнём играет, но ему от этого только хорошо. Он прикрывает веками зрачки, безумством, кричащим голодом застланные, себя по кусочкам собирая для самообладания.
Бывалое спокойствие кровавого наркобарона разбивается на осколки. В пугающей бездне его чёрных пропастей вспыхивает адский костёр, а Феликс тем временем берёт в рот ещё один палец, обволакивая нежно, изобретательно лаская шаловливым языком. Хёнджин не верит тому, что видит. Парень невинной хрупкой красоты сосёт с пошлыми причмокиваниями, откровенно забавляясь и одновременно изнывая от жажды. Как шлюха. Мужчина жёстко надавливает на мягкий скользкий язык, получая в ответ неразборчивое мычание и уплывающие вдаль зрачки. Этим только приятнее сделал.
Это могли быть не пальцы.
От этой мысли Джакомо крышу сносит основательно. Феликс с откровенным восторгом вкушает. Ощущает, как рушатся былые нормы, как наступает конец одному и начало другому. Опасная аномалия.
— Маленькая дрянь, — с полных губ срывается грубый смешок, а от него внутри Феликса проскальзывает сладкая зудящая дрожь.
На столе фарфоровая посуда и серебряные приборы с дребезжащим звяканьем подпрыгивают, когда Джакомо рывком нагибает Феликса и припечатывает грудью к столешнице. Часть посуды разлетается осколками по полу, а серебро отскакивает в стороны. Сам виноват, сам напросился, однако нисколько не жалеет. Довольно улыбается, выгибаясь и продолжая бросать вызов чудовищу.
Неожиданно для себя Феликс пытается понять, когда атмосфера накалилась до такой степени, что собственное развратное поведение с Хёнджином уже не поражает. Впрочем, хватило его лишь на короткий эпизод. Происходящий пожар на собственной коже не позволяет не думать о том, кто поджигателем является, кто скольжением указательного пальца по изящному изгибу его спины искру за искрой создаёт, заставляет концентрироваться только на чужих руках, на чужом тяжелом дыхании. Получать то, чего так неистово желал, и гореть от жара чужого тела, изводясь от тяготеющей боли в паху. Томно невыносимо. Как он только продержался до этого момента?
Руки Хёнджина по швам срывают его брюки, а он про себя вопит: «быстрее!», отнюдь не нежные пальцы стягивают нижнее бельё, оставляя уязвимым и обнажённым. Без шанса взглянуть на мужчину. Внезапно только это сейчас Феликса терзает, жалеет, что не может в глубокие глаза заглянуть. Запечатлеть его реакцию на собственное тело. От этого невыносимо, но радует и другое, — возможность напрямую лицезреть весь ужас, поселившийся на посиневшем лице Чанбина, который на другом конце стола замер с не разжёванным куском мяса во рту.
«Ему чертовски больно», — смеётся внутренний голос, в котором Феликс вдруг узнаёт себя. Отчего-то от боли предательской хочется победно захохотать, когда от растущего удовольствия чрезвычайно невыносимо. Адекватность мыслей теперь будто отсутствует, открывая дорогу лишь чувствам.
Джакомо дышит глубоко, пытаясь успокоить пыл, усмирить возросший пульс. Хмурится при виде упругих ягодиц, заставляющих кровь приливать к члену с такой силой, что тот больно давит на ширинку. Он притрагивается к колечку мышц и наблюдает, как от одного, практически невесомого касания Феликс нервно совершает короткий вдох, дёрнувшись как от тока. Хёнджин мнёт мягкую кожу, любуясь оставляемыми розовыми следами, оглаживает анус и проскальзывает ещё влажным от слюны пальцем внутрь, вызывая целый шквал сокрушительных ощущений, вырывая мучительный стон у Феликса. Добавляет ещё один.
Нетерпение убивает обоих.
Фаланги пальцев покидают колечко мышц, Джакомо высвобождает колом стоящий член из брюк, и теперь ануса касается горячая головка сочащегося, ноющего от возбуждения органа. Феликс готов сам на него напороться, лишь бы, как можно скорее, ощутить вкус этого мужчины. Он беспрекословно расслабляется, приглашая в себя проникнуть, глаза блаженно закатывая, возжелав раствориться в этом моменте. Хёнджин плюёт густую слюну, растирает по крепкому стволу члена и врывается в узкую дырочку плавным толчком, до дребезжащих искр, осыпающихся перед глазами пискнувшего парня. Тело Феликса пронзает щиплющая боль, которую он вовсе не ожидал, рвано выкрикивая и дёргаясь от внезапности вперёд. Хёнджин беспощаден, крепко удерживает его за упругие бёдра, не позволяя с себя слезть; не даёт постепенно привыкнуть к своему размеру, сразу темп набирая и наслаждаясь узостью сдавливающих стенок.
Туша крики, сцепив челюсти, Феликс вынужденно привыкает. Ловит бешеным пульсом сонных артерий касания пальцев, что легли на его шею и начинают давить, лишая кислорода. С новыми толчками бесперебойно вторгающегося в него члена Феликс наконец ощущает удовольствие, приятное и всеобъемлющее, от которого он неконтролируемо начинает скулить, сплошняком плюхаясь на живот, пока ноги неуклюже разъезжаются в разные стороны. Из-за обуревающего наслаждения, абсолютного бессилия, он рыщет руками по столу, хватаясь пальцами за край, как за единственное спасение. Безумно хорошо обоим.
Феликс пытается надышаться кислородом, но его чертовски мало, даже в таком огромном помещении.
Толкаясь до упора, крепкими бёдрами впечатываясь, Джакомо не думает останавливаться, параллельно снимает с себя верх, вытирает рубашкой влажную спину Феликса, скатывающийся по собственной груди и торсу пот, кидает её на пол, а затем обратно надевает на обнажённое тело шёлковый ханбок. Феликс чувствует, что так долго не протянет, сжимается, что есть силы, вызывая у Хёнджина утробный рык. Джакомо его немую просьбу будто прочитывает, поднимает Феликса, и, разворачивая к себе лицом, усаживает на стол. Разводит стройные ноги как можно шире, позволяя им тут же обхватить себя за талию. Опираясь руками по обе стороны, переваливая вес тела в кулаки, он наклоняется к его лицу, увлекает в требовательный поцелуй и входит до упора, губами туша рвущиеся стоны.
Из глаз Феликса срываются слёзы, густо собирающиеся на отточенном подбородке. Он погибает на тонком лезвии даруемых ощущений, колеблясь между изнуряющей болью и дьявольским кайфом. Джакомо, не переставая его по-зверски трахать, отстраняется, зачесывая прилипшие ко лбу пряди назад, а Феликс плавно и неторопливо втягивает воздух, пытаясь привести себя в чувства, пока массивный орган вторгается в жаркое нутро. Он жадно слизывает с уголков их общую слюну и утыкается лицом в крепкую мужскую шею, касаясь губами влажной от пота кожи и тяжело дыша, неожиданно всхлипывая с его именем в стоне. Опьяневший бархатным шёпотом Хёнджин плавно выходит и толкает его в грудь, заставляя лечь на стол.
Феликс покорен, сам взбирается чуть дальше, пятками отталкиваясь о край стола. Разводит ноги и пальчиками проскальзывает по мокрой от предэякулята впадинке между ягодицами. В неукротимых глазах наркобарона, в воспылавших чёрных кострищах, где с треском дотлевают кости казненных им людей, Феликс теряется. Помнит, кому они принадлежат, и всё равно теряется, выуживает то, что так неистово искал: больное до фанатизма желание лишь его одного. Он гортанно стонет, искомым поверженный, и выкрикивает чересчур громкое «да», когда Джакомо вновь грубо насаживает на свой член, обхватив руками его истерзанные до алых отметин бёдра.
Феликс опускается затылком на стол, зазывно выгибая шею для поцелуев, и когда их, к собственному изумлению, получает, ощущая как самые вкусные губы мажут по чувствительному изгибу, а его член оказывается зажатым между их с Хёнджином животами, он содрогается в истомных муках. Джакомо его терзает, кусает и посасывает кожу, оставляя болезненные отметины, но боль эта как капля самого отменного ликёра. Сладка и желанна, враз ядовито кружит голову.
Феликс кладёт руки на спину Хёнджину, царапаясь до крови, до ответных отметин, каждый раз, когда мощный толчок впечатывает его в дубовую столешницу. Для него мир сейчас верх дном, но ему это чертовски нравится. Он вновь находит глаза Чанбина, что не смеет от них отвернуться, безмолвно рыдая. Кажется, у него закончились слёзы.
— Я тебя не прощаю, — шепчет Феликс одними губами, вкладывая в каждое слово по остатку своей падшей души, и сладко стонет, не в силах сдержать блаженство от вгоняющих в экстаз толчков. Хотелось до умопомрачения кричать «ещё», но должна же быть хоть капля гордости. Его сладострастные стоны и без того награда для Джакомо. Показатель неистового желания. Чёрт, да он после такого секса ни с кем больше не сможет трахаться, пусть и сравнить может лишь с Чанбином.
Феликс сжирает взглядом бывшего мужа, кусая губу до крови, неожиданно для себя вновь простонав настоящее имя кровавого наркобарона. Хёнджин рычит, поднимается и закидывает ногу с подвязанным украшением себе на плечо, входя под новым углом, до умопомрачения на призрачном повторе впитывая собственное имя, сладостными губами выпаленное.
— Повтори, — дыхание с перебоями отпечатывается на худощавой коленке, а Феликс сквозь землю бы провалился, будь желанные губы на пару миллиметров ближе. Но не успевает он мысль про себя до конца сформулировать, как Джакомо оставляет на коже клеймящий поцелуй.
Феликс уходит под толстый лёд, не выдерживая терзания, судьбой подосланного, и на этот раз, по всей видимости, непреодолимого. — Что ты кричал?
Точно дьявол.
На Феликса его низкий хриплый голос как ведро огненной воды обрушивается. Ему до безумия хочется взглянуть в лицо Хёнджину, но он боится тут же кончить, позорно быстро. Для него это равнозначно тому, если бы он упал к ногам Джакомо в первую же встречу. Поэтому продолжает молчать и смотреть на Чанбина вверх дном, наслаждаясь его муками. Или себя убеждая, что наслаждается.
Крепкая ладонь накрывает и гладит тонкую изящную шею, чуть сильнее сдавливая, не позволяя расслабиться, а толчки резко прекращаются.
— Повтори, — приказывает Хёнджин пускающим мороз по коже голосом.
— Не останавливайся, прошу, — уже и позабыв про гордость, не в состоянии отдышаться, Феликс сипло шепчет, пальцами обхватывая край стола до побелевших костяшек. — Хёнджин, — уже громче и требовательнее, когда сам беспрекословно подчиняется, находясь на грани чего-то взрывоопасного. Толчки тут же возобновляются, пуская по венам убийственный наркотик. Его новую дозу. Тёмная душа жаждала реанимирования и она его получает сполна.
Джакомо до одури сладко слышать своё настоящее имя, выкрикиваемое этими алчными губами. Никто его не будоражил так, как этот парень, что, сглотнув вязкую слюну, тяжело стонет, не слыша собственного голоса из-за бешеного пульса. Одна часть его тает в умелых руках, а другая тлеет в грехопадении. Мир вокруг самоцветными руинами оседает, закручиваясь в сумасшедший водоворот. Феликс взрывается от самого мучительного и вместе с тем растекающегося чистым кайфом по венам оргазма. Едва успев коснуться своего члена, изливается себе на живот, пачкая и ханбок Джакомо.
— Господи! — сорванным от глубоких стонов голосом давит вопль, едва не теряя сознание. Впервые Феликс к Богу взывает, пусть и неосознанно и при таких интимных обстоятельствах. — Это… — он не верит тому, что с ним сейчас происходит, заторможено возвращаясь на землю.
Чувства обуревают лютым огнём. Хёнджин, покинув его тело, достигает апогея вслед за ним, кончая ему на живот.
— Это что, чёрт побери, только что было? — обмякшего Феликса внутри метает из стороны в сторону. Думая, что упадёт, провалится прямиком сквозь стол, он ослаблено хватается дрожащими пальцами за рукава шёлкового ханбока.
«Будто до этого момента никогда не трахался», — мелькает в мыслях двоих, насквозь пропотевших и взгляда отвести друг от друга неспособных. Вот только у Феликса он потерянный, блуждающий не здесь, в другой вселенной, подаренной Хёнджином.
Джакомо стирает тыльной стороной ладони стекающий с подбородка пот, лукаво ухмыляясь, и легонько хлопает по щеке Феликса, заставляя вернуться в реальность и всецело осознать, что сейчас между ними произошло:
— Ты сам этого хотел.
Феликс лишь безжизненно кивает, основательно потрясённый грубым сексом. До этого момента он определённо не знал, что это такое.
— Поднимайся наверх, мы ещё не закончили, — Хёнджин кивает на лестницу, невозмутимо застегивая брюки, пока Феликс хватает ртом воздух, чтобы накопить силы на протест, но тут же повинуется, стоило наркобарону наградить приказным взглядом.
Когда в обеденном зале остаются лишь двое, Джакомо наливает в тумблер виски и осушает одним глотком. Подходит к Чанбину, удовлетворенно кивая головой.
— Какой молодец. Всё съел.
Чанбин не перестаёт содрогаться в истерических рыданиях, молчит, сжав плотно губы, желая больше всего на свете не видеть это самодовольное лицо больше никогда.
— Не плачь, я же пошутил, — потрепав за щёку, как послушного пёсика, Хёнджин загадочно улыбается. — Твою ногу скормили псам, — лениво поправляя ворот распахнутого ханбока, он покидает обеденный зал.
На сухих губах застывает болезненный стон, а слёз больше не остаётся. Глаза красные и померкшие.
Чанбин невозвратимо упал в отчаянье.