на одной стороне
В пустынный зал через высокие витражные стёкла проникают лучи уходящего солнца, сползая разноцветными бликами по настенным фрескам, проникая вглубь церковного полумрака и выказывая потёртый генуфлекторий храмовых скамей, свидетельствующий о молитвенном усердии сюда приходящих.
Феликс поднимает голову к льющемуся над ним приглушённому свету и невольно теряется в воспоминаниях прошлого. Когда-то на восстановление этого классического витража после случившегося в церкви пожара Чанбин пожертвовал чудовищно немалую сумму, услышав о которой он чуть не упал в обморок, не ожидавший, что люди могут свободно распоряжаться такими деньгами. Феликс, как вчера, помнит страшный день, когда был вынужден прятаться в стенах приютившего священного здания. Но даже здесь его нашли. Здесь его решили похоронить. Он до сих пор явственно видит, как бушуют алого пламени языки, а дым угольным клубом валит к небесному потолку, пуская будто чернила в кристально чистый родник Господних душ.
Он принёс этот погром за собой. Из-за него люди пострадали. Пожар по его вине.
Именно в тот день Феликс встретил Чанбина. Затравленным судьбой взглядом в него впился, даже будучи вдребезги разбитым жажду к подлой мерзкой жизни не скрывал. Он не из тех, кто сдаётся.
Запачканный копотью мальчишка с внешностью неземного фарфорового создания, а в сущности пламенем закалённый, встретил кратковременное спасение и чудовищную участь. Билет в один конец к дьяволу. Пусть эта участь взамен страшному воздаянию обернулась самым животрепещущим чувством, которое Феликс желает каждую секунду и которое яростно проклинает, ему несоизмеримо тягостно. Быть уязвимым неприятно, но любить и быть любимым — чертовски в противовес.
На горизонте громких мыслей возникает навязчиво закрадывающийся в голову шум, постепенно превращающийся в слова.
— ...Как ваш муж? — уже отчётливый голос обрывает нить воспоминаний, вынуждая вздрогнуть и косо взглянуть на подошедшего. Осознать, что с ним заговорил священнослужитель, венчавший его и Чанбина в этих стенах несколькими неделями назад. — Он никогда не пропускал воскресные мессы. Не случилось ли у него что-то?
Равнодушно пробежавшись по одеянию знакомого священника, Феликс нервно выдыхает, смотрит перед собой, теперь не обращая никакого внимания на старика. Вновь отстранённостью ведомый в никуда глядит, сквозь маленькие огни, что в отчуждении кажутся маячащими оранжевыми пятнами. Мягкий пульсирующий свет от поставленных за упокой свечей отражается на дне его тёмных зрачков, где отголоски чего-то бывалого, души подобного, жадно требуют ответов. Тех, что мучают каждого сюда приходящего:
«Если Господь существует, тогда почему допускает кишащий тварями ад на земле? Есть же милостивые люди, так почему не всем такими быть?»
«За что он вынужден скитаться в поисках крова, еды и покоя?»
«За что его невинный младший брат погиб?»
«В конце концов, за что Чанбин, яро верующий и самый добрый из тех, кого он только встречал, на безвыходность его обрёк?».
Выцарапанное в памяти — «Похоже, у нас нет выхода, да?» — неотступно о себе напоминает.
Неприятные мурашки сковывают пронизывающим холодом, а главный вопрос вопреки трепещет ярче огня:
«Не влюбись он в Хёнджина взаимно, что бы тогда было?».
«Страшно представить», — внутренний голос, изрядно напуганный тем, что Феликсу уже довелось узреть с Джакомо, дрожит. Про себя шёпотом молвит, словно даже так Хёнджин может услышать. И ведь услышит, придёт за ним. Из любой точки мира достанет, с дьявольской ухмылкой снисходительно вознаградив мнимой свободой.
Судьба неустанна испытывать.
Так, за что?
Увы, ответов дать не в силах священнослужитель, да что уж там… сам Бог, распятый на кресте Иисус, высеченный из камня.
С пристальным вниманием Феликс рассматривает каждую деталь скульптуры распятия: мучением испитое лицо Христа, накрытое бликами церковных свечей и гаснущего солнца; терновый венок, сотканный болью и нечеловеческими страданиями; худощавые кисти и стопы, прибитые гвоздями к деревянному кресту. Он вдруг ощущает колкую дрожь, вынужденно отрывается от статуи и опускает озадаченный взгляд на собственные ладони, на которых забытые шрамы теперь полыхают свежими ожогами. В мерцании огней уродливые следы остальных участков кожи чётче проглядываются, невыносимую боль в памяти возобновляя.
Становится дурно.
Воспоминания кровавой рекой уносят в те самые тёмные дали, в которые он дал себе клятву больше не возвращаться. Хватит боли. Пора отпустить прошлое. К чему этот сюр? Он неистинный верующий, никогда им не был, да и свеча за упокой его братику никак не поможет. Какое же всё это безрассудство, признаётся себе. Зачем вообще сюда вернулся? С Богом сделки не заключить.
Злорадствуя над собственной наивностью, которую с радостью бы подошвой массивного ботинка притоптал, будь на то возможность, Феликс нервно усмехается, вызывая неподдельное смятение на лице пребывающего подле него священнослужителя, смиренно ждущего ответа. Поднимая бесчинствующий взгляд к потолку, расписанному Страшным Судом, он подносит ко рту два пальца, округляет губы и неделикатно сплёвывает на них вязкую слюну, под пристальным наблюдением ошеломлённых глаз старика. В тишине мягкого полумрака раздаётся приглушённый плевок и удивлённое аханье. Феликс тушит одну из свечей, даже глазом не моргнув, когда та зашипела, напоследок больно кольнув.
Прощай, мой дорогой брат.
Солнце тем временем в стенах церкви плавно растворяется, в аккурат символизируя угасание чьих-то осколков бывалой человечности.
Становится совсем мрачно.
— Мой муж, — начинает с придыханием Феликс, наконец отвечая на заданный вопрос, — недостаточно меня любил, — переводит абсолютно пустой взгляд на другую свечу. Улыбается.
— Что вы подразумеваете? — откровенно недоумевает священнослужитель с растущей обеспокоенностью на растерянном лице.
— Мне даже Бог не поможет, Святой Отец, — искренне признаётся Феликс, поднимая на белоснежную статую Девы Марии кристально чистые глаза. Притворно невинные, патологически лживые. Молчит. Иронично щурясь, он наконец давит бесцветный смешок: — И вам, кстати, тоже.
Не успевает нахмурившийся старик переспросить, как раздаётся скрип петлей и стук бьющихся о старое лакированное дерево металлических ручек. В дверях появляется Джакомо. Заходит в церковь как тёмная Мессия. Энергетику, способную стирать с земли города, в святые стены вслед за собой запускает.
Священник оборачивается на вошедшего с гостеприимным интересом, тотчас замирая с бескровным лицом, а Феликс даже не шевельнулся. Ему угадывать не приходится, он затылком ощущает прожигающий взгляд.
Взгляд его палача и неистовой любви.
Становится не просто мрачно, становится жутко и тесно. Кислород в воздухе с памятью бывалого пожара будто выгорает, заставляет присутствующих дышать неосознанно медленнее и глубже.
Феликс, даже стоя спиной, готов поклясться, что по стенам вслед за идущим разбредаются скользящие тени, зловеще погружая церковный зал во тьму.
Миг растягивается, замедляя время, превращается в дорожку из отбиваемых по вискам шагов властной и тяжелой поступью. Сердце в грудной клетке дребезжит, бешено разгоняя кровь по телу. Но та в конечностях непослушно застывает, вопреки холодея.
Феликс кидает последний взгляд на распятие Иисуса и, когда гул каблуков останавливается в опасной близости, вполоборота поворачивает голову. Он пришёл за ним. По его грязную и чёрную душу, растоптанную и вывернутую наизнанку. В конце концов, мрак бы забрал его окончательно. Феликс это знал.
В поле зрения мелькает ярко-алое пятно, вынуждая обернуться и убедиться в том, что ему не показалось. Не выдавая охватившего нутро испуга, Феликс жадно осматривает мужскую рубашку, ещё сегодняшним утром белоснежную и идеально отутюженную, застопорившись на чудовищных следах от крови. Предвкушать участь её обладателя долго не приходится, он опускает взгляд ровно в тот момент, когда рука кровавого наркобарона бросает к его ногам самую что ни на есть настоящую человеческую голову.
— Блять! — он отпрыгивает, как от набросившегося на него огня, становясь невольным получателем омерзительного подношения.
Ужас, разразившийся перед ним воочию, заполняет собой все всплывающие на тёмную поверхность мысли. О прошлой жизни, где…
— Он! — Феликс зарывается пальцами в волосы, нервно сжимая кулак и замирая, неспособный поверить. — Это же... он. Тот самый, кто... — губы мелко дрожат, а тихий голос признаётся в очевидном самому себе.
...кто покончил с его семьёй, кто и с ним разделаться безудержно хотел, до последнего преследуя, пока он не обрёл защиту, повстречав Чанбина.
— Ты убил его, — поднимает бешеные глаза на Хёнджина, не зная, как справиться с теплеющим в груди чувством кровожадности. Покорно смеяться, когда сердце взвывает на радостях? Или, быть может, для приличия поплакать перед впавшим в оцепенение священнослужителем? Забавы ради, конечно же.
Феликс готов зубы в порошок крошить, стискивая челюсти, чтобы злобно не засмеяться во всю глотку. Месть, пусть и совершённая чужими руками, за имя его, за семью, за жизнь, запятнанную кровью и сырой землёй, так сладка.
Поделом.
Он поднимает ногу и медленно, наслаждаясь судьбоносным моментом, давит грубой подошвой его излюбленных Prada в щёку того, кого перед смертью кровавый наркобарон заставлял познавать сущий ад. Долго и мучительно, стоя коленями на обглоданных трупах своих приспешников. Хёнджин впервые старался внести толику креатива в показательные казни, поэтому пытки превзошли даже его ожидания. Наркобарон и сейчас слышит крики мольбы и давящиеся кровью стоны, заглядывая в потемневшие глаза Феликса, на дне которых разгорается костёр варварского коварства и небывалого могущества.
Хёнджин иронически усмехается. Эта очаровательная белокурая дрянь с невинным ликом имеет безграничную власть даже над таким, как он.
Приблизившись, кровавый наркобарон поддевает пальцем подбородок мечущегося по засекам, должно быть, одного из самого затаённого тёмного желания, а Феликс уже отнюдь не старается скрыть улыбку. У него истинная кровавая феерия, на которую он способным стал, приученный к жизни с Джакомо.
Кроме них больше ничего не существует. Ничего обретает новый смысл. Они сжирают глазами заживо, обмениваясь одолевающим чувством раствориться друг в друге. Любуясь кипящим безумием, дьявольски родным, Хёнджин аккуратно, боясь затронуть хрупкость крошечного любимого личика, мажет подушечками пальцев по изгибу носа, его кончику и спускается к полыхающим губам.
— За мной долг, — шепчет Феликс, исчезая в истинном освобождении, опуская веки, чтобы остановить момент, ощутить сполна нежные касания собственной кожей. Он и не помнит, когда в последний раз был действительно кому-то благодарным.
— Быть у меня в должниках жизни стоит, — соблазнительно шепчет наркобарон, большим пальцем мягко проводит черту по его нижней губе, оттягивая ту в сторону.
Быть благодарным чёртовому Джакомо, значит край безумия?
— В-вы! — рубит тишину едва различимый, сиплый возглас, давая понять, что в этом месте они вовсе не одни. — Ч-что в-вы... Вы что наделали?! — язык заплетается, не позволяет буйному потоку мыслей вырваться степенно. В морщинистых глазах старика отражается кошмар катастрофических масштабов.
— Ваше высокопреподобие, — почтительно обращается Хёнджин к священнослужителю, извернув на него шею и запуская руку за шёлковый жилет.
Выстрел. Отскакивает от стен запредельно громким эхом, разгоняя трепещущие блики свечей, накрывая округу чудовищными брызгами. От сковавшей тело плегии священник успевает только беззвучно охнуть и беспомощно повалиться на пол, неспособный иначе, даже при желании. Собственное тело становится непосильным грузом, отказывается выполнять функции жизни, медленно гаснет. На старческих устах застывает лишь одно: «Покайтесь перед Господом Богом». Умирающий не осознаёт, что это последние в его жизни слова.
— Непременно, — усмехается Джакомо, бросая пистолет к остывающему телу.
Нисколько не удивлённый таким выходкам его взбалмошной любви, Феликс привык встречать смерть. Она даже начинает ему нравиться. Его искушённое белоснежное личико окроплено цепочкой из тёплых кровавых капель, которые Хёнджин, мазнув по своему большому пальцу языком, начинает заботливо стирать. Наркобарон слизывает кровь им убитого без брезгливости, смотря в серые глаза напротив и наслаждаясь. Нет в них более того страха, абсолютно. Одно лишь безумие с поволокой вожделения.
«Тяга сильнее здравого смысла», — оправдывает себя Феликс. Однако тщетно возродившемуся чудовищу так поступать. Он и это осознаёт, но чертовски доволен новым собой. А, быть может, и настоящим собой.
— Я неустанен желать... — не веря, что говорит это, Феликс давит из себя по каждой букве, сцепив зубы, — т-тебя.
Себе ни за что не признается, но даже в магический момент венчания, здесь, ровно на том же месте, под куполом Страшного Суда не испытывал и толики тех чувств, что сейчас. Не вкладывал в клятву любви ту глубину, что в слова сейчас. В признание.
— Своеобразная клятва? — кровавый наркобарон качает головой, с опасным прищуром ухмыляется. Феликса наперекор всему укутывает термоядерной энергетикой, порабощающей, но закрывающей от грязного мира сильнее любой защиты. Ему больше ничего и не нужно. Только он.
Они понимают друг друга без слов.
Содержимое алтаря летит на каменный пол, со звоном отскакивая и разлетаясь по сторонам. Как же Феликс этого ждал. По залу гуляют шуршание и треск одежды, тяжёлые вздохи в поцелуе до искрящихся звёзд и резко возникшее громыхание. Хёнджин усаживает Феликса перед собой на алтарь, разводит стройные ноги коленом и подтягивает за бёдра к себе, впившись в кожу пальцами до красных отметин. Он входит грубо и резко, ускоряется, набирая бешеный темп, от которого Феликс, задыхаясь в бессилии, валится на спину, шипит от кратковременной боли, сменяющейся ни с чем не сравнимым кайфом.
Перед глазами божественные росписи на потолке сливаются в единое пятно, а в след за ними и вся реальность. Он не осознаёт, как сам закидывает ноги на плечи мужчине, меняя угол проникновения и выгибаясь до ужаса грациозно. В угоду глаз с него не спускающему Джакомо, что трахается не уставая, загоняет в разгорячённое нутро возбуждённый изнывающий член, срывая с распахнутых пунцовых губ Феликса кровь будоражащие крики и от удовольствия запрокидывая голову. Хёнджин готов до потери пульса терзать это тело, сжирая без остатка вместе с душой.
В момент первого электризующегося пика, Феликс чуть не выстанывает искреннее и пугающее до чёртиков: «Я люблю тебя». Он злится, рычит от беспомощности перед Хёнджином, но его алчный рот затыкают самые желанные, любимые губы.
Мрак венчает их. Стены, повидавшие языки пламени от рук того, чья голова сейчас с открытыми глазами на полу мертвенно покоится, становятся свидетелями самой устрашающей и буйной страсти. Не менее пугающей любви, что громче любой клятвы кричит безмолвно. Два изувеченных беспощадной реальностью сердца нашли друг друга. Обрели для себя особое уединение в воссоединении. Казалось, что они похожи намного больше. Испытанные судьбой, прошедшие тернистый путь и в награду, а, быть может, в наказание повстречавшиеся. Над ними, падшими людьми, ставшими демонами, пляшут высоченные сгорбившиеся тени, праздно знаменуя о грехопадении и кровожадной любви.
Их внутренние черти находят покой.
Феликс, отрываясь от безумного поцелуя, жадно хватаясь губами за раскалённый воздух и сам на член насаживаясь, когда Хёнджин поднимает его на руки и трахает навесу, впивается пальцами в мужские плечи, ища поддержку в настигнувшем от наичистейшего кайфа головокружении и выстанывая на ухо: «Это ахуительно. Ещё». Часто моргая, дабы разогнать наступающую поволоку перед глазами, он пресыщенно улыбается, наслаждается жаром любимого человека и косится на тело священнослужителя без признаков жизни. Бог ему не помог.
С поддельной грустью Феликс усмехается:
— Я же говорил.
❗ КОНЕЦ ❗
Надеюсь вам понравился фанфик꒰⑅ᵕ༚ᵕ꒱˖♡
Автор этого фанфика в фикбуке: - james trivette