приговор
— Тебе правда так понравилось? — Чанбин, не веря своим глазам, вопросительно выгибает бровь, продолжая изучать реакцию супруга с подозрением. Феликс и театр — абсолютно несовместимое. Всю дорогу обиженный муж и слова не вымолвил, игнорируя любую попытку с ним заговорить, а перед спектаклем то и дело закатывал глаза, демонстративно вздыхая. Однако сейчас, на прекрасном личике любви всей его жизни отчётливо отражается что-то ранее незнакомое. Глубокая и неподдельная заинтересованность.
Чанбина настораживает фанатичный блеск в серых глазах, как казалось ему, хронически безучастных к подобному роду вещам, а сейчас рьяно метающих в поисках чего-то или кого-то.
— Это лучший спектакль, который я когда-либо видел, — бесцеремонно лжёт Феликс, остужая полыхающие щёки тыльной стороной вечно холодных ладоней. — Правда, видел я мало, но этот запал… — он думает не о чёртовом спектакле, за которым толком не следил, жадно поглощая очертания смотрящих, а о глубоком голосе, всецело его поглотившим, забравшимся прямо… — в душу.
Чанбин глядит влюблённо. Не может иначе. Отодвинув все предрассудки в сторону, искренне улыбается. Вновь поверил.
Зал взрывается аплодисментами, зрители поднимаются с мест, тенями окружая притворяющегося лжеца и любящего мужа. Последнему вспыхнувшая в округе суета не преграда любованию его прекрасным созданием, а Феликс супруга восхищённым взглядом не награждает. Вообще никаким. Он следует поданному залом примеру, как и все встаёт с места, вальяжно, с подаренной ему природой утончённостью в действиях. Поправляет плотно прилегающий к шее жемчужный коллар с весьма нескромным крестом и прослеживает косым взглядом за остальными.
«Такие довольные, будто им за это платят», — рассуждает он, так и не добавив игру актёров в список выше, чем просто плохо, искренне не понимая всей этой обожествляющей любви и лишних телодвижений.
Зрители, судя по стоящему в зале гулу, горячо довольны. Феликс, умеющий читать по губам, возмущённо кривит брови, глядя на зачарованные лица спешащих к актёрам с однотипным потоком комплиментов и просьбой сфотографироваться. Многие с благодарностью подносят к сцене цветы, но есть и такие, кто остался равнодушным и недовольным. О вкусах не спорят, а Феликс большую часть из присутствующих не назвал бы ценителями высокого.
Скорее бы со всем этим покончить. Он, словно предвидя то, что может его бескомпромиссно заинтересовать, поворачивает голову и внезапно застывает без возможности совершить вдох. Феликс видит поднимающегося с пустого ряда Хёнджина, где помимо него ещё двое, всё тех же рослых здоровенных мужчин. По скоропалительным выводам, сделанным ещё при первой встрече, — двое телохранителей, которые не беспокоятся о тайности незаконного ношения оружия.
Чанбина отвлекает подошедшая женщина, но Феликсу глубоко плевать, с кем его супруг сейчас так жизнерадостно начинает беседу. Всё его внимание нечаянно на расстегнутой на три пуговицы рубашке Джакомо, неспеша принимающего пиджак с рук телохранителя.
«Да, спешить не нужно», — жадно впившийся взгляд плотоядно изучает крепкую мускулистую грудь, поднимается к длинной массивной шее, вокруг которой сверкает короткая цепочка из белого золота. На таком человеке определено нет места другим металлам. Феликс себя почему-то в этом убеждает, позволяя внутреннему «хочу» ещё раз взглянуть на прогал между накаченными грудными мышцами.
Сердце начинает биться быстрее.
«Скорее всего ему стало жарко», — невольно закрадывается в мысли, иначе как объяснить такую непозволительную вольность в присутствии людей, склонных к аналитическому созерцанию?
Феликс забывает, где он находится, забывает, что кругом люди, забывает, что он, в конце концов, замужем, и избранник жизни стоит в паре сантиметров, беседуя с другой, но нежно касаясь кончиками пальцев его ладони. Плевать. Ему на всё плевать. Мир будто потух, оставив единственный островок, освещаемый театральным прожектором в том месте, где оружие замедленного действия, где его одновременно неистовая жажда и богохульный способ её утоления.
Ему вдруг до умопомрачения интересно посмотреть на работу играющих под рубашкой плечевых мышц, когда Джакомо надевает пиджак и зачесывает длинными пальцами выбравшиеся на лоб непослушные пряди. Забывшему обо всём и отдавшемуся всецело представшей картине становится душно. Феликс освобождает кисть от невесомого плена чужой руки, любовно перебиравшей пальцами по сгибам его мягкой ладошки, и начинает махать перед шеей, покрывшейся мелкой испариной. Феликс такие спектакли определённо бы посещал. С таким-то видом.
Однако ему, нахальному зрителю, чуть ли слюну не пускающему, внезапно обрывают удовольствие. Он разочарованно вздыхает, не пытаясь скрыть своё очевидное недовольство. К Джакомо подходит один из актёров, загораживая собой, но Феликс смотреть больше не может. Муж притягивает за талию к себе, сердечно прощаясь с собеседницей. Это даже к лучшему. Феликсу не пришлось знакомиться с второпях попрощавшейся, а любование чужим мужчиной… должно же когда-то закончиться? Больше он его никогда не увидит, поэтому не стоит тратить энергию, гоняя себя из крайности в крайность.
Буду с нетерпением ждать следующей нашей встречи, Феликс.
Воспоминание бьёт разрядом, заставив встрепенуться и аккуратно повернуться, чтобы не вызвать подозрения у Чанбина, который как сумасшедший следит за безопасностью супруга в толпе, ограждая даже от самых лёгких касаний. Не дай Бог, кто навредит его ангелу. А тот успевает мазнуть на прощание по беседующему с актёром Джакомо, который кажется донельзя вовлечённым в разговор, который понимающе улыбается, в упор глядя на собеседника заинтересованным взглядом. Феликс тягостно вздыхает и безнадёжно отворачивается, так и не увидев, что чёрные глаза, которых он так ждал, провожают его спину.
Чего он ждал на самом деле? Что Джакомо вновь подойдёт к Чанбину? Быть может, лично к нему? Если под какой-нибудь из картин он будет виртуозно играть умирающего от интереса, заранее оторвав и выкинув в окно этикетаж. Бестолковую табличку с ворохом смешавшихся имён и названий, на деле же неволнующих его слов. А вот слова, сорванные с желаемых уст, — важны и необходимы, как наркотическая доза. Послушать бы ещё раз этот глубокий голос.
«Я жажду просвещения. Так помогите же мне», — в голове такого сюжета сотни вариантов развития, и все они заканчиваются одним.
Почему бы вновь не наградить Феликса тем, что в нём многолетиями покоится под мёрзлым пластом?
В груди затаилась неопределённая обида, объяснения которой Феликс пока не может от себя потребовать. Он вливается в хаотичный поток перемежающихся людей, где лица, не успевая показаться, тут же теряются. Счастливые и смеющиеся, грустные и разочарованные, — все проносятся одним мигом, напоминая чередование уродливых масок. Музы трагедии и комедии.
Феликс просто не может перестать думать о том, кто поведал ему то, что теперь на всю жизнь запомнит. Огромнейший величественный зал вдруг стал чрезвычайно тесным и не таким уж длинным. Выход в фойе ближе, чем казалось бы, или просто Феликс безнадёжно погряз в размышлениях. Они не дают покоя с момента встречи, и самое ироничное, что терзающийся даже не ругает себя за такое, позволяет мечтать о неизвестности, никак не реагируя на попытки мужа завлечь его в разговор.
Всё тщетно для одного.
Всё не так, как хотелось бы, для другого.
Вот они дома, забирают готовые чемоданы и собирают недостающие вещи перед посадкой, а Феликс дороги сюда даже не помнит. Медовый месяц уже не кажется таким романтичным, когда перед глазами каждую секунду минуты, каждую минуту часа чужие глаза, затягивающие словно всепоглощающие дыры в неизвестный мир трепетного влечения. Феликс никогда и никого так не желал, и это начинает порядком раздражать.
— Как ты собираешься возвращать долг, если мы улетаем в другую страну? — с усталостью в голосе интересуется, бросая на кровать выбранную для полёта одежду и принимаясь снимать шёлковый халат.
— А я не собираюсь его возвращать, — нервно усмехается Чанбин. — Я сыграю против правил, которые придумал этот подонок Джакомо.
— Ч-что? — поражённо прошептал Феликс, убирая руки с шёлкового пояса. Он с требованием объяснений подаётся в сторону мужа, но резко останавливается, когда халат, накрывающий его обнажённое тело, распахивается, привлекая внимание обоих. — И-и ты, конечно же, не собираешься мне рассказать, каким будет наш следующий шаг? — охваченный холодной яростью, наверное только сейчас, всецело осознаёт, что разбирается в людях куда лучше, чем супруг. Такой, как Джакомо, не оставит. Не простит.
— Просто доверься мне, — заключает абсолютно серьёзно, с нежеланием проводив каждое движение рук, яростно запахнувших халат. — Всё получится, вот увидишь. Мы будем счастливы. Я весь мир преподнесу к твоим ногам. Только верь мне, — Чанбин опускается перед Феликсом на колени, аккуратно отодвигает подол и скользит горячей ладонью по нежной коже от щиколотки до колена. Глядя прямо в глаза, покрывает влажными поцелуями внутреннюю поверхность бедра.
Полуоткрытые губы, на которых застыл незаданный вопрос, сначала замирают, а спустя пару секунд продолжают:
— Я верю тебе, — без толики вложенных в слова чувств говорит Феликс. Опять лжёт.
Патологический лжец, который думает о побеге. Уже прописывает план, не отрывая изучающего взгляда от того, кто, по всей видимости, либо слишком самоуверен, либо слишком наивен.
***
Перед стеклянными глазами все оттенки чёрного. Сгущающаяся темнота, неустанно зазывающая, чтобы утянуть в бесконечность необъятного простора. Феликс не отрывает от неё взгляда. Просто не в силах. Обречённо хватается за любую деталь, пытаясь настойчиво сосредоточиться. Лишь бы не на муже, что рычит над ним, терзая фарфоровое тело, вбиваясь размашисто.
Феликса не проведёшь. Он, не переставая исследовать глубину чёрного, точно знает, — если коснуться приглашающей тьмы, то стук отразится явью, а пальцы чётко ощутят прочную материю. Бездушная поверхность, лишь отражающая чьё-то смятение. Почерк разбитого вдребезги маэстро, что составил потолок депрессивно и знал точно: кто-то непременно разделит с ним безутешную элегию. Пусть и не в одно время.
И вот он, опустошённый взор, переданную тяготу понимающе вбирает. Его обладатель разделяет чувство безысходности, настырно мечтая оказаться в бескрайностях ночных прерий.
Фальшивка. Феликс страдальчески хмурится и сжимает в кулаках простынь, упорно продолжая теряться в мрачных чернилах, даже зная, что тьма не заберёт. Прятаться негде. Так было всегда. Никто не придёт. Никто не спасёт.
Неприятно и больно. В уголках отрешённых глаз собираются бусины слёз, обжигающими дорожками скатывающиеся по холодным щекам и теряющиеся в белокурых волосах падшего ангела. С припухших губ, иссохших и местами потрескавшихся, слетают рваные стоны. Отнюдь не желания, а боли, что пронзает тело тупой стрелой, пополам раскалывая нутро с каждым толчком. С каждым шлепком. С каждым рыком.
У Феликса нет контроля над собственным телом и нет его у того, кто болезненно мнёт нежную кожу, грубо раздвигает ягодицы и до потери себя любуется видом исчезающего члена, блестящего в смазке. Чанбин чередует грубость и ласку, но Феликсу, привыкшему к боли, одинаково безразлично. Он даже не пытается играть желание, озадаченный неизвестным ему ранее состоянием и поражённый до глубин тёмной души таким резким изменением.
Перед ним другой. С глазами, вобравшими всю вселенскую темноту, повидавшими такого, что другим и не снилось. Сердце, вновь доказывая свою исправность и способность чувствовать, начинает биться быстрее. Не это ли томящая влюблённость, что покоя не даёт? Вот только нерадостно заблудившему в ней, что адресована она больному на голову ублюдку, образ которого лицезрящий от силы минут пять в памяти выжигал.
Что не так? Над ним муж нависает, упираясь мощными кулаками по обе стороны от его головы и размашисто проникая в нутро твёрдой плотью. Не щадя. Всё так, как он любит. Горячий, вспотевший, напряжённый, но уже неидеальный любовник. Уже не просто постоянный спонсор, а законный супруг, даже перед небесами.
Если бы Феликс в них верил.
Он вдруг мучительно вскрикивает, сжав плотно челюсти и скалясь от нестерпимой боли. Терпит, а Чанбин наслаждается. Со стонами вбивается в податливое тело, звонко шлёпает по ягодицам, становясь агрессивнее.
— Ну же, милый, — зовёт с хриплыми придыханиями, грубо проникая до нового вскрика супруга. — Позови меня. Хочу услышать твой сладкий голос, — он хватает его за подбородок, ведя большим пальцем по контуру нижней губы, заставляя наконец обратить внимание на себя.
Покрывающийся трещинами Феликс переводит на застланные похотью глаза неискушённый взгляд. Покорно воспламеняется, облизывает манящие губы, а заодно и палец Чанбина, приглашая в свой горячий рот. Играет с супругом искусно, а следом сжимается, отчётливо ощущая внутри себя член. Феликс победно ловит на исказившемся от кайфа лице каждую сменяющую друг друга эмоцию. Всецело осознаёт этого мгновения власть, которой теперь, по каким-то причинам, не упивается. Скучно.
Он вдруг понимает, что ему приходится. Но отступать не в его манере. Изменившись до полной неузнаваемости, так игриво и жаждуще, будто боль не идёт рука об руку, он распахивает сверкающие от слюны губы:
— Ах, папочка, ещё, — выстанывает сладким голоском, да так, что Чанбину крышу сносит в мгновение ока. — Прошу, да! — добивает окончательно, сияя блестящими глазами. От слёз, но Чанбин не в состоянии этого понять. Феликс вкладывает в мимику всё актерское мастерство, изящно импровизирует, понимая, что разрядка супруга близка. Разгорячённый член в нём пульсирует, и чем быстрее это закончится, тем лучше. На себя ему плевать, он с самого начала решил, что закончит в ванной, лишь бы больше не терпеть экзекуцию над предательски безучастным телом. Не терпеть того, что он, как ему теперь кажется, вовсе не желает.
Такой расклад его, конечно же, не устраивает. Секс он любил всегда, но что-то изменилось, стоило обжечься о взгляд чёрных, как смоль, глаз. Увидеть, что бывают мужчины такими притягательными и соблазняющими. Подавляющими. Это самому себе не объяснить.
Глубокий голос Джакомо будто въявь пленительно шепчет, как и тогда, когда появился из ниоткуда, вынуждая дрожать и плавиться. Феликс горит, а настойчивый голос как скользящий по коже лёд. Приятно тает на ней, чувствительной и жаждущей прикосновений, и она отвечает, покрывается мурашками, доставляющими волну жара к паху. Желанно. До накала хлёстко пульсирующего пробуждения.
Странствующий в поисках выхода внезапно его находит, распахивая горящие глаза. Тишину каюты нарушает ритмичный скрип кровати, протяжные глубокие вздохи Чанбина и неожиданно затмевающий собой всё стон Феликса, наполненный тягучим освобождением.
— Вау, — хрипит Чанбин, тяжело посмеиваясь, — так бурно ты никогда не кончал, — победно улыбается, довольный собой, как никогда.
Тяжело и часто дыша, Феликс давит из себя жалкое подобие улыбки, коротко кивая, когда сам спешит прикрыть безразличные к супругу глаза, чтобы успеть отдаться воспоминаниям ещё раз. Насладиться убийственным образом под закрытыми веками. Пока тот так близок.
Проклятье.
Он бы собственными руками разорвал рубашку Джакомо, упал бы перед ним на колени, остервенело смотря исподлобья. Теряясь в томительном ожидании, что ко всему прочему под его полным контролем, расстегнул бы ремень, ширинку и демонстративно облизал бы жадные губы, не разрывая зрительного контакта ни на секунду. Хотя до одури узнать хочет, каков же он воплоти.
Феликс делал бы всё неспешно, изобретательно дразнясь. Показал бы, что такое власть, даже стоя на коленях; показал бы, что если подняться, то пропасть с ним, отдавшись похоти, станет делом мгновенным. Именно с ним даже дьявол провалится в недра земные.
Замечтавшийся, пропавший сам в чужих мрачных омутах вдруг безмолвно вопит, в порошок стираясь от того, как будоражит приставучее желание, — завладеть другим.
Разве это нормально? До ломоты в костях желать чужого мужчину, который головы людские с плеч рубит, а внутренности цепным псам скармливает? Феликс вдруг морщится, но не от того, что не может себе такое представить: идеальный Джакомо руки в крови марает. Нет. И не от того, что ему это противно, а от того, что его это чудовищно возбуждает. Заставляет хотеть то, что возможно погубит. Хотеть неизвестность. Чёртову адреналинову иглу. До потери пульса. До потери себя, как личности с моральными принципами.
Хотеть завладеть чужой властью.
Жить с таким адом в голове, как с данностью, не получится, принять как неизбежное, — да. Смириться окончательно? Нет.
Никогда.
— Я заказал нам шампанское, — вдруг грубо приземляет голос мужа, а Феликс с разочарованным стоном разлепляет тяжёлые веки. — Твоё любимое. Отметим такое начало супружеской жизни, — Чанбин отбрасывает пятерней мокрую чёлку назад и с неразборчивым мычанием выходит из Феликса. — Потом можем повторить, — хищно усмехается, тяжело дыша и ненасытно разглядывая обмякшее тело супруга. Он, конечно же, думает, что разочаровал любимого окончанием плотских утех, не подозревая, какие ураганы и козни в светлой голове творятся.
Феликса всего передергивает. Липкой неприязнью обвивает конечности отторжение. Сейчас думать о сексе с мужем он вовсе не хочет, но виду мастерски не подаёт. При всём этом, внутри бесконтрольно взрывается, мечась по углам и желая вернуть всё на прежнее место. Чтобы, как и раньше, желать Чанбина, моля его трахать грубо и долго, крича под ним не от боли, а от голода.
Чёртов Джакомо его точно заклеймил. Выжирающими душу глазами, от которых он раскрошился ещё при встрече, осколками засверкав под подошвой его дорогих туфель. Даже сейчас в ушах настойчиво преобладает хруст стекла. Великолепный мерзавец по обломкам тёмной души проходит неспешно, наслаждается и дьявольски хохочет, не прикладывая ни единого усилия, чтобы доказать Феликсу, что он себе не принадлежит.
Феликс пропал окончательно, готовый сам к нему приползти.
***
Замерев безжизненной статуей, лбом упираясь в стекло душевой кабины, пока тяжёлые капли бьют по спине, Феликс себя проклинает. Значит осталось что-то светлое в нём, раз жаль ему мужа. Не стыдно, вовсе нет. Просто жаль, что возвышенную любовь разделить истинно не может. В голубых глазах она глубокая, как море, в то время, как в его не глубже дворовой лужи.
Заслужил ли Чанбин такого супруга, что, крича под ним в 'брачную ночь', растворяющееся в блаженстве лицо другого представлял? Как чужие сильные руки опаляли округлости бёдер, как глубокой ночи темнее взгляд пожирал его утончённую шею, его изящный профиль, его пухлые губы. Феликс всё это чувствовал, там, стоя в фойе и сгорая в беспомощности. Буквально на физическом уровне ощущал, словно Джакомо пальцами касался, клеймя безоговорочно. Вынес приговор.
Вдребезги разбитый желанием власти над властвующим даже забыл про приготовленный к брачной ночи сюрприз для супруга. То, что Чанбин любил в женщинах и то, что его небесный супруг может применить и к себе, упиваясь триумфом в завладении его душой. Он преподнесёт себя по-новому. На прощание. Попробует собрать из пепла утерянную жажду к мужу. Феликс пока окончательно не решил, но себя убеждает, что это нужно. Ему, в первую очередь.
Сколько осталось времени у Чанбина? Феликс явственно видит, как кто-то посматривает на часы, недобро ухмыляясь.
***
Над бескрайним простором безмятежного океана прощается утомлённое солнце, утопая в глубине сонной синевы. С неторопливо растущим преобладанием темноты вода постепенно превращается в густые багровые чернила. Небо торжественно горит кроваво-красным пламенем, а Феликс, смотря на него апатично, думает о земном аде. Себе уготовленным лично, когда у церковного алтаря под покровом таинства венчания давил клятву любви.
Он ведь и вправду думал, что это самый лучший из всех вариантов развития его жизненного сюжета. Мальчишка из бедной семьи, из криминальных трущоб, не знавший счастья и любви, вдруг находит богатого папика. Того, кто не просто его обожает, а любит, к ногам припадает и руки целует, арендуя брендовые бутики, лучшие рестораны и огромнейшие яхты, как сейчас.
Скоро у Феликса день рождения. Круглая дата, которую он будет праздновать один. Если у него всё получится. Всего-то необходимо безопасно добраться до берега, а затем под новым паспортом начать другую жизнь в жаркой райской стране.
Сигаретный дым разлетается по ветру, а яхта, рассекая по кровавой водной глади, продолжает неспешное движение. Феликс курит редко, но сейчас пласт грузных мыслей не даёт возможности расслабиться. Температура даже вечером около тридцати, не меньше, но горло упорно сковывает холод от в дрожь бросающего и настойчивого:
— Феликс…
— Мне подходит.
Не поздно ли очухался Феликс? Успеет ли ускользнуть? В покое не оставляет: какой же долг Чанбин должен вернуть Джакомо. Почему он его так боится, — это кажется куда более понятным, нежели взять в долг то, что возможности вернуть не будет. Это нисколько не похоже на супруга. А может он его и вовсе не знает, озадаченный лишь его кошельком и телом.
Отчего-то Феликс постоянно наблюдает за временем, бросая встревоженный взгляд то на наручные часы, то на плотно закрытую дверь каюты. Он не хочет возвращаться туда, к мужу, с кем жизнь связал по собственной ошибке ещё вчера. Кто же знал, что бежав от преследующей проблемы, он столкнётся с большей бедой? Мечтать о властвующем Джакомо хорошо лишь в фантазиях. Феликс, кажется, остыл, теперь на холодный ум опирается и сам себе отвечает, что бежать и уйти на дно — единственный выход. Он решил. Все документы им давно заранее приготовлены. Остаётся дождаться причала. Мужа скорее не оставят в живых, а ему претит возможность оказаться убитым руками, как назло, сексуального мерзавца. Грех не испробовать такого на вкус, но и после страстной вакханалии умирать ещё сильнее не захочется.
Стрелка золотых ролексов переваливает за восемь. Гипнотизируя циферблат, Феликс считает секунды, всем нутром ощущая что-то нехорошее. Точно буря собирается, но пока штиль. Момент истины наступит совсем скоро. Скорее бы добраться. Огни набережной как на ладони сияют, отражаясь оранжевыми разводами в глади воды. Ещё немного.
Не отпускает тревога. Почему Чанбин такой спокойный? Вчера он таким не выглядел. Джакомо дал ему сутки, а они закончатся через пятьдесят минут.
— Что может случиться за это время? — шепчет себе ободрительно, а сам чересчур нервно усмехается. Глубоко затягивается никотиновым дымом, ожидая привычного облегчения, но взамен ощущает палёную горечь выгоревшей сигареты. Феликс раздражённо бросает окурок в урну, схватившись было за пачку с целью выкурить новую, но неожиданно останавливается.
В округе бьющая свежесть. Так зачем?
Он старается вдыхать глубоко. Закрывая глаза, набирает полные лёгкие, пробуя обрести успокоение под колыбель погружающегося во тьму океана.
Морской воздух приятен. Наполняет собой лёгкие, выветривая осевший внутри никотиновый яд. И зачем он только курил, когда здесь дышать и дышать? Тонкие пальцы сжимают бортик, не способные нагреть прохладный металл, а чужие горячие ладони накрывают его руки. Феликс вздрагивает, не смеет повернуться, думая не о том, кто стоит сзади.
— Я тебя потерял, — Чанбин опаляет жарким дыханием затылок, плотно прижавшись всем телом. — Почему так долго не возвращался?
— Любовался закатом, — бросает ледяным тоном, стискивая зубы.
— Что-то не так? Настроение пропало? — услышав что-то отдалённо напоминающее шипение, он тут же разворачивает супруга к себе лицом, заглядывая с маячащим в глазах беспокойством в непроницаемые льды.
— Ты мне не договариваешь, — играя невинного и обиженного, опускает поникший взгляд, зная, как это расстраивает мужа.
— Хорошо, что ты хочешь знать? Задавай вопросы. — Чанбин пытается выглядеть расслабленным, но вопреки собственным ожиданиям ощутимо напрягается, чуть поджимая губы.
— Кто этот человек? — Феликс поднимает глаза на супруга, встречая явное сопротивление, стойкое нежелание отвечать. Но в этот раз ему не удастся так легко избежать разговора. — Ты знаешь, о ком я спрашиваю, — давит на больные точки сильнее.
— Наркобарон, Феликс, — вынужденно и чрезвычайно несдержанно выпаливает, — кровожадное чудовище.
Обострённая интуиция никогда не подводила Феликса. От Джакомо явственно веет смертью, он понял это ещё до того, как тот раскрыл пару карт о себе. В конце концов, нужно быть фатально сумасшедшим, чтобы слова: «...пока не горю желанием оторвать кому-то голову, а внутренности скормить цепным псам...» расценить как что-то позитивное. А ведь Феликс и в этом преуспел, возжелав чудовище.
— Наверное, он тот, у кого в подчинении вся страна, — продолжает беспокойно Чанбин. — Я даже готов поклясться, что наш президент и то, на его игле сидит, — морщится, отстраняясь и направляясь к столику с подготовленной бутылкой шампанского и двумя бокалами. — Кстати, до вчерашней встречи никто не знал настоящего имени кровавого наркобарона. Не знаю, почему он назвал его тебе и, если честно, знать не хочу. Догадываюсь, что ему ты понравился… — открывает шампанское и выбрасывает пробку прямиком в океан, продолжая более чем сердито: — Конечно. Такой, как ты, любому понравится, но я запрещаю себе об этом думать, — склоняется над столом, прилагая безуспешные усилия, как можно спокойнее наполнить бокалы, но игристое шипящей пеной покидает округлённые края, набрасываясь на столешницу. — Чёрт, чёрт, чёрт!
Чанбин слишком эмоционален. Забрав бутылку с бокалами, он с яростью толкает стол ногой, а Феликса, отрешённого, где-то на фоне происходящего расценивающего степень возможности, с которой он действительно мог понравиться Джакомо, вдруг пронзает горючая смесь азарта и страха. И хочется и колется. Он лукаво улыбается.
...ему ты понравился.
Безусловно это приводит в состояние подвешенного удовлетворения, но стоит лишь вспомнить о корне всего зла, как розовая мгла мгновенно расходится. Феликс тянется трясущейся рукой к протягиваемому ему бокалу, ощущая как лёд струится вдоль позвоночника, но наперекор в животе возгорается пламя. Даже эта борьба противоположных ощущений воспринимается им неоднозначно. Не в силах ему так быстро распрощаться с образом Джакомо. Слишком запал.
— А что за долг? — интересуется он, наперекор всему наслаждаясь вкусом любимого шампанского и наблюдая за меняющемся в лице мужем. Голова в раз наливается свинцом, опаляющим затылок и виски.
Раздаётся дикий хохот. Разносится буквально со всех сторон, будто раскаты оглушительного грома. Пульс за секунду впадает в бешенство. По нервам, точь-в-точь под высоким напряжением проводам бьёт дрожь. Феликс бросает немигающий взгляд на супруга, что давится смехом.
Уставившись с непониманием, он не двигается, как оказывается, просто не может. Пришибленно ждёт, когда ступор отпустит, а пружина внезапного напряжения вернётся в прежнее состояние, разжавшись и освободив из оков мутнеющего состояния. Но проходит секунда, ещё одна, длящиеся минутами. Чанбин не перестает лихорадочно смеяться, обмякая валясь с ног и безучастно таращась в одну точку, где-то на горизонте кровью измазанного неба.
— Ч-чан-ни? — только и может жалобно выдавить парализованный ужасом Феликс.
Вокруг никого. Даже обслуживающий яхту персонал как будто попрятался. Реальность уходит из-под ног. Всё, что он может, это жадно хватать ртом воздух в попытке позвать мужа вновь, но слова его рта предательски не покидают. Схватившись рукой за перила, Феликс отчаянно пытается удержать равновесие. Муж больше не хохочет как умалишенный, он вообще ни звука не произносит. Его голова безжизненно повисла над грудью, а в руке по-прежнему опрокинутый бокал с остатками шампанского.