не к ночи будь помянут
Отсутствие единообразия царственной роскоши до тошнотворности угнетает. Настолько, что Феликс не замечает, как выделяется среди пребывающих гостей, причём не лучшим образом. Он то и дело демонстративно вздыхает, между зубами перетирая привкус гнетущей обстановки. Для него границы между повиновением и мятежом стёрты. В данной ему возможности таким образом проявляет буйство. Выражает своё очевидное недовольство, находясь в канун брачной ночи не в кровати с супругом, а в месте, которое при других обстоятельствах обошёл бы за несколько километров.
«Тьфу» — выплюнуть бы ему, чтоб все они, холёные театралы, подавились. Он не получил своё, голодным оставшись, и имеет полное право всех ненавидеть. Себя, в том числе, что пошёл на поводу, а ведь мог настоять на своём, закатить скандал, применяя на себе роль новоиспечённого супруга, которому теперь дозволено всё.
Чем голоднее существо, тем оно злее.
Феликс даже не старается 'держать лицо'. В этих стенах дышится отнюдь не просто, и дело даже не в большом количестве людей, дело в другом. В воздухе витает флёр высокого искусства, который ему кажется чересчур мрачным и унылым. Доподлинно здесь царит особенная магия, но не исцеляющая, а в противовес, предрасполагающая к опасению. Отсюда бы бежать, но никак не стремиться попасть.
Театры Феликсу никогда не нравились. Нет в них чего-то воспламеняющего и затрагивающего струны души. Хотя наличие у него таковой весьма спорный вопрос. Перекатывающий на губах неприязнь и рассматривающий фотографии с грандиозных выступлений вдруг приходит к мысли, что театр без зазрения совести поставил бы на одну ступень с цирком. Нахально, но этой мысли Феликс довольно улыбается. Учитывая, что в собственной жизни он — вынужденный актёр, к такому роду искусства относится настороженно, а если быть точным, к людям, умеющим менять маски и зачастую живущим не своей жизнью. Как и он сам, тот, что на дух не переносит лжецов и притворщиков. Парадокс.
Детально всматриваясь в труды художников, приложивших немалые усилия, он не скрывает своего восхищения, признавая мастерство и красоту. Художники — это не актёры. Холщовые картины, величественные статуи, расписанные стены, всё, к чему прикоснулись руки человеческие, — всё прекрасно. А вот многоликие — нет.
— Милый, мне необходимо найти важного человека. Пока осмотрись здесь, — склонившись над его ухом, шепчет Чанбин.
— Ну вот. Оставляешь меня, — цокает Феликс, невольно замечая, как в фойе стремительно сокращается расстояние между людьми.
— Это ненадолго, правда, — умоляюще взирает, грустно улыбаясь и целуя руку. — Я скоро.
— С твоей болтливой натурой, это навряд ли, — отягчено вздыхает, в упор глядя на медленно отстраняющегося супруга. Тот обиженно щурится, а следом отворачивается, демонстративно уходя без оглядки.
— Ну и пусть. Я же правду сказал, — пожимает плечами Феликс, отчасти удивляясь себе. Не действует ли это место так?
Он выбирает стратегию уединения. Меньше взаимодействий с другими — лучше вечер. Оценив обстановку, в которой ждущие спектакля гости густо разбрелись по всему фойе, изучая представленные фотографии, картины и статуи, он решает затаиться в углу. Для Феликса такое весьма необычно: он привык быть в центре внимания, привык получать восхищённые взгляды и разделять лишь интересующие его беседы, но отчего-то не сегодня. Предчувствие плохое.
Возле фотографий и статуй довольно-таки большая вероятность найти непрошеного собеседника, поэтому Феликс выбирает место, нисколько не интересующее театралов. Остановившись возле композиции двух масок, отображающих две главные человеческие эмоции, выполненных, по всей видимости, из мрамора и чрезмерно отталкивающих своей противоречивостью, Феликс хмурит брови и придвигается ближе.
— Без подписи? — язвительно хмыкает, убедившись в отсутствии этикетажа под мраморной скульптурой.
— Мельпомена и Талия, — накрывает тёплой волной раздавшийся позади голос. Феликс в испуге вздрагивает, но не оборачивается, искренне надеясь, что это вовсе не ему было адресовано. Однако, кто-то продолжает: — Символы сценического искусства, — с мягким придыханием уточняет. — Мельпомена — муза трагедии. Муза этих стен, прозванных её храмом. Ныне театр, — Феликс, уставившись на первую маску с гримасой страдания, жадно слушает рассказчика, наслаждаясь глубоким тембром голоса. Пошевелиться боится. К спине словно нож приставлен, и это не взирая на доброжелательность в голосе. Его стойко не покидает предчувствие, что, если он обернётся, то пропадёт. — Талия — покровительница комедии.
— Зачем вы мне всё это рассказываете? — нехотя рассматривая вторую маску, спрашивает и поражается себе: неужели сейчас это действительно его голос, такой взволнованный и звучный?
— Внимаю вашей просьбе и жажду вашего просвещения, — звучит несколько насмешливо, но Феликс не уверен. Сейчас он не может быть уверен даже в том, что всё это ему попросту не кажется. — Стали бы вы задаваться таким вопросом, если бы знали это без подписи?
Феликс ничего не отвечает, лишь тяжело проглатывает ком, вставший поперёк горла. До него с лёгким удивлением наконец-таки доходит, что озадаченный куском мрамора он обозначил свою претензию вслух. Резко обернувшись, возле себя никого не обнаруживает, как будто и не было голоса за спиной. Не успевает Феликс оглянуться по сторонам, как к нему подходит Чанбин:
— Не потерялся? — ласково интересуется муж, обнимая за талию и разворачивая в сторону входа в амфитеатр.
Феликс вновь ничего не отвечает. Он жалеет, что не обернулся вовремя, не узрел, кому принадлежит надменность и этот голос. Словно сталь и солнце в одной колеснице. И чего он только испугался? Ответа долго ждать не приходится.
— Со Чанбин, — за спиной раздаётся до прошибающей паники знакомый голос, глубокий и самоуверенный, по-другому Феликс бы его не назвал.
Вздрогнув точно от касания не по чему-то, а по его спине, он поспешно оборачивается, будто это его позвали, никак не мужа, мгновенно замирая, пришибленный молнией. Высокий и одет с иголочки, — первое, что приходит на ум. Длинные белые волосы в укладке зачёсаны назад. Феликс долгие несколько секунд рассматривает выбравшуюся на лоб непослушную прядь, и стоило лишь немного опустить взгляд, как тут же обрезается о холод чёрных глаз. В эту секунду, длившуюся чёртову вечность, он чуть воздухом не давится, утопая в бескрайности чужой ночи, обманчиво спокойной, как и сам обладатель. Феликс погибает, аккурат на нём отпечаток смерти поставили, и не замечает, как на полных губах заиграла плотоядная улыбка.
Ему всё кажется, что одно только движение этого мужчины способно вызвать смертельную бурю, которая беспрепятственно положит здесь всех. Это лишь пока — пугающее затишье.
— Джакомо, я не ожидал в-вас увидеть, — Чанбин кажется немного потерянным, и это, пусть и кратковременное смятение, отражается липкой дрожью по телу Феликса. — Так вы тоже в столице.
— Приятная неожиданность, верно? — снисходительно посмеивается тот, источая ауру мрачности и погружая слушателей под толщу тёмной ледяной воды. Феликс аж поперхнулся, как этой самой воды наглотался.
— У вас, должно быть, очень важные дела в столице? — Со говорит с расстановкой, будто запинается, а Феликс после каждого, неуверенно произнесенного им слова всё больше под воду уходит, рискуя остаться без шанса на возврат.
— Мусор хочу прибрать, — беспардонно выдаёт мужчина, не меняясь в лице, будто делится чем-то будничным. Наиобычнейшим. Смотрит так, как сам дьявол бы не посмотрел.
Губы Чанбина сжимаются в тонкую линию, а Феликс переводит на него обеспокоенный взгляд, ощущая, как напрягаются мышцы под рукавом пиджака. Всякое случалось за время их совместной жизни, но чтобы видеть своего супруга таким встревоженным, ещё не доводилось. Здесь даже не просто тревога, здесь что-то большее. Бесконтрольное и ужасное.
От такого Феликса начинает знобить, он на физическом уровне ощущает страх мужа.
— Хорошо ли вы проводите время? — невозмутимо пытается поддержать беседу Чанбин, из кожи вон лезет, чтобы растворить напряжение, повисшее в воздухе.
— Теперь да, — отвечает мужчина, опустив лукавый взгляд на пребывающее в лёгкой прострации белокурое создание. — Что это за чудо? — кожа Феликса моментально возгорается, этот голос обращается к нему, а он даже не заметил, как человек по имени Джакомо подобрался непозволительно близко, пересёк допустимую черту, наплевав на всё, даже на то, что он жмётся к супругу, мертвенной хваткой держась за его руку.
— Феликс, — говорит тихо, чуть ли не пищит, но как ему кажется с холодной невозмутимостью и самую малость презрительно. Напрасно. С этим местом явно что-то не так. Играть у Феликса не получается.
— Фе-ли-кс, стало быть, — растягивает на полных губах, словно расценивает имя на звучание. Чанбин сжимает руку в кулак, а Джакомо умиротворённо скользит задумчивым взглядом по потолку, после чего, качнув утвердительно головой, тихонько присвистывает. — Мне подходит.
Феликсу потребовалась вся его сила и сосредоточенность, чтобы сдержать внутренний порыв и не втащить наглецу. Он косится наверх, проследив траекторию чужого взгляда, готовый поклясться, что на потолке теперь сажа останется. Запахло горелым. Стоически игнорируя растущее возмущение, он хотел было холодно возразить, уже распахнув губы, но головокружительный аромат мужского парфюма ударяет в лицо. Вынуждает качнуться и попятиться назад, отпустив руку мужа из цепкой хватки. Феликс испуганно смотрит, не ожидавший, что тот подберётся ещё ближе. Нутро пробирает разрядом тока, а Джакомо лишь выразительно ухмыляется, как никогда наслаждаясь тем, что жертва в западне.
— Хёнджин, — звенит где-то на задворках разума, пульс хлёстко ударяет по вискам. Это ранее незнакомое чувство, жаром распространяющееся по внутренним органам, точно огненная стрела, в стволе которой яд, пронзила тело, запустив обратный отсчёт.
— П-простите? — теряется Феликс, а пекло уже разъедает изнутри, полыхает от груди к животу, заставляя встрепенуться. Его, холодной красотой и притяжательным обаянием награждённого, всегда провожали жадные взгляды, но чтобы смотреть так, настолько изголодавши, для него просто казалось невозможным.
— Моё имя, — заключает более чем спокойно, насмешливо выгибая бровь. — Хёнджин, — повторяет ещё раз, так, словно говорит, что лучше бы запомнить это имя.
Мнение, что в каждом человеке сидит зверь, начинает обретать смысл. Просто зверь этого человека не сидит на цепи, он чётко и ясно даёт о себе знать, привыкший получать, что пожелает и забирать без остатка. Но при всём этом смотрящий так, будто вечность не ел или ел не настолько вкусное, как Феликс.
От последней мысли дыхание ко всем чертям сбивается. Это проклятое наваждение от одного лишь вида этого мужчины, не в самое подходящее время, в не самом подходящем месте. Феликс сталкивается с непроницаемыми чёрными глазами, вспыхивает и плавится. И так каждый раз, стоит лишь посмотреть, как обжечься.
Он себе более не принадлежит. С каждой секундой всё безрассудней начинает терять контроль над собственной реакцией. Как бы не хотел себе признавать, возмущённый от развернувшейся внутренней борьбы. Остаётся выдыхать воздух ртом, угодив в самое пекло, надеясь, что это хоть как-то поможет привести себя в чувства. Стоять на месте, не в силах разорвать зрительный контакт и бесконечно долго пытаясь ухватить мужа под локоть, становится чем-то чересчур непосильным, но он себе обещал, держаться достойно. Не подводить Чанбина своей тягой к нетерпению и вспыльчивости.
Не будь он его мужем, то что бы тогда? Феликс позволяет себе ненадолго задуматься. Устроил бы он разнос такому претенциозному мерзавцу?
Чанбин нисколько не удивлён поведением не какого-нибудь мелкого торговца смертью, а самого кровавого наркобарона, которому дозволено всё. Наблюдая и крошась на мелкие осколки ревности, он, и сам не заметивший, как был оттеснён в сторону, теперь осторожно приближается к супругу, опасаясь, будто ему откусят руку по локоть. Обнимает аккуратно, вероятно пытается оградить от страха, парализовавшего, как он думает, его мужа. Вот только сам в страхе пребывающий, поздно опомнился.
Феликс вдруг двусмысленно улыбается, смеясь над своей мальчишеской растерянностью перед таким 'великолепным' Джакомо, что, должно быть, самый настоящий ублюдок. Решаясь больше не участвовать в искромётной перестрелке с тем, кто невыносимо мучителен, переключает внимание на декоративные элементы стен. Старается погрузиться в осмотр золочёной лепнины и изучить историческую картину, подсвечиваемую блёклыми лампами, которые стали по каким-то причинам темнее и теперь настойчиво заставляют оглянуться по сторонам. Заметить, что людей, ранее с небывалым интересом рассматривающих не свойственные для театра экспонаты, в фойе теперь нет.
Игра не закончена. Он вдруг вновь напрягается, буквально кожей ощущая прикосновение испытывающего взгляда. Разъедающей кислотой шипит желание броситься навстречу объявленному вызову, вступить в холодную войну и обнажить лик, показать, что отнюдь не милый ангел, каким выглядит, показать, что внутри полыхают океаны огня, о который может обжечься даже такой, как этот Джакомо.
За личиной святости затаился демон.
Шальная мысль вспыхивает и гаснет до самых тех пор, пока место, куда смотрит объект его сжирающих заживо мыслей, не начинает жутко зудеть. Феликс незамедлительно спешит прикоснуться к месту ожога, не замечая как царапает себе шею, бездумно переходя на ключицу. Джакомо, провожая каждое его движение, азартно усмехается, растягивая выразительные губы в оскале и обнажая белоснежные зубы. Его это никак не украшает, но придаёт сексуальную уверенность, об которую Феликс, стоило дать слабину и вновь наградить соперника своим вниманием, тут же спотыкается. Он бесконтрольно впивается в чудовищную ухмылку, напарываясь на острый клык и отчего-то думая, что если сейчас пискнуть в протесте, то прольётся кровь. Этим мужчиной.
Не к добру.
«Бежать», — набатом бьёт внутренняя тревога.
— Всё в порядке? — заботливо интересуется Чанбин, вырывая из тревожного ступора и притягивая к себе ближе. — Милый, ты побледнел.
Джакомо едва заметно щурит тьмущие глаза, бросив короткий взгляд на по-хозяйски покоящуюся руку на талии.
— В-всё в порядке, — отвечает Феликс, который на самом-то деле хочет запротестовать, но нельзя, да и язык не повернется возразить здесь, при этих людях, что тенью появились за спиной Хёнджина. Он запрещает себе погружаться в безумие, отчаянно стараясь выровнять сбившееся дыхание.
Всё не в порядке.
— Глядя на такое дивное создание, у меня поднимается настроение, — Джакомо откровенно исследует красивый профиль отвернувшего от него Феликса. — Даже не хочется напоминать о долге, — продолжает, теперь нагло любуясь его губами, — но время идёт, а моё терпение не бесконечное. Ты осознаёшь последствия?
— Да, — Чанбин нервно вздыхает, виновато опуская глаза.
— Вот и отлично, — голос наркобарона звучит благосклонно, но стоит повернуть голову на Чанбина, как тут же меняется до неузнаваемости. — Раз уж тут такое дело, что я в столице вот уже целых… — Джакомо лениво кидает апатичный взгляд на наручные часы, — пятьдесят пять минут, и пока не горю желанием оторвать кому-то голову, а внутренности скормить цепным псам, то даю тебе целые сутки, — вдруг улыбается кровожадно, не губами, а сумасшедшими глазами, что психопату без шанса на выздоровление принадлежат. Дребезжащие заряды пускает по свежёванным, им же самим, нервам слушателей. Кажется, подбрось огоньку, и всё взлетит к чертям.