Глава 41
Чейз Фримэн
Впервые просыпаясь, я чувствую рядом с собой тепло. Словно обнимаю солнце, от которого исходит жизненная энергия: бушующая, заведенная и магнетическая. Азалия всю ночь проспала в одной позе, в которой и уснула, а моя рука не давала ей сбежать. Хотя куда бы она сбежала? Но она бы могла и может.
Рассматривая сонными глазами её густые чёрные волосы, кофточку, приоткрытую в районе груди, и поднявшуюся юбочку, всплывают фрагменты нашей ночи, взрываясь в голове. Вместо штурма чувствую некую наполненность, как будто мёртвому вкачали кровь. Я хотел её и взял, полностью отдавая отчёт своим действиям. Твою мать, я не собираюсь лгать, опровергать или прикрываться алкоголем.
Вчера что-то произошло после наших встреч, разговоров и скандалов. Потому что всю оставшуюся ночь я видел только Майер, её увязший голос звучал в каждой клетке моего тела. Азалия и раньше бродила по моему разуму, но это было, как привидение с факелом, призывающее к мести. Теперь моя агрессия вырывается по щелчку, когда пытаются навредить ей. Это похоже на потребность защитить то, что люблю.
Не в силах побороть желание, пальцами касаюсь её нежной кожи на животе, успокаивающими движениями выводя круги. Моё дыхание учащается, и я шумно выдыхаю, сражаясь со своими демонами. Иисус, она действительно зацепила. То, как проявляется моя забота рядом с ней – дикость. Мне было мало её стонов, её глаз, теряющихся в страхе и возбуждении, её открытости. Мышцы сводит судорогой, когда представляю, чтобы я с ней сейчас сделал из-за своей одержимости ею. Не думаю, что, попробовав дважды, мой голод исчезнет.
В то же время я помню про Гелию, и эти мысли ощущаются как ножи в глотке. Похоже, Геон был прав: я испытываю к ним разные чувства. То, что было с Гелией, не будет с Азалией. И то, что я испытываю к цветочку, не испытывал к светлячку. Они – две планеты разного существования.
Осторожно, чтобы не разбудить девушку, убираю руку. Затем привстаю, массируя веки. По мне словно проехалась фура: ломота в костях, стучащие вены, сухость во рту и головная боль. Ненавижу похмелье.
Перед тем как выйти из комнаты, выпрямляю подол юбки Азалии, изо всех сил отмахиваясь от воспоминаний.
Азалия Майер
"Похоронная музыка создаёт вакуум по периметру. Деревья покачиваются – не так сильно, чтобы напугать, но становится жутко. Не справляясь с морозом, продрагиваю, прикрывая глаза. Я не знаю, что здесь делаю. Это место, названное домом усопших, — кладбище. Вокруг толпа заплаканных от горя людей, венки с искусственными цветами, праведный батюшка и массивные гробы. Мне это кажется посторонним, не относящимся ко мне.
Сидя на выцветшей деревянной скамейке, я дрыгаю ногами, ладонями опираясь на доски. На лице умиротворение, на сердце покой. Поворачиваю голову, светло улыбаясь сестре. Гелия рядом и ничуть не меньше рада видеть меня. Мы сидим и смотрим на горе со стороны, словно находимся на другой расколотой части земли. Мы отделялись от этих людей, пока Гел не заговорила:
— Возьми и закопай это вместе со мной, — протягивает билеты на самолёт, второй рукой указывая на выкопанную яму для захоронения.
Замираю, как неживая, губы кривятся в непонимании. Какая-то часть мозга догадывается, что это неправда, что создаётся противоречие. Смотрю на добродушную сестру, не находя в ней ни малейшего изъяна. Проглотив ступор, оглядываюсь на гроб, и когда вижу там своего отца с фотографией Гелии, сердце перестаёт биться, а дыхание замерзает.
— Гелия, что происходит? — с ужасом обращаюсь к ней.
— Мы договорились с ней тогда в клубе, — всучивает билеты в мои дрожащие пальцы. — Верни их мне. Они должны быть со мной. Похорони меня правильно.
— Похоронить тебя? — вскрикиваю я и вновь таращусь на гроб.
Всё пространство застелено чернотой. Вороны насмешливо каркают, когда я рассматриваю труп сестры. Осекаюсь, не веря глазам: она мертва, но она рядом. Гелия рассказывает, как её похоронить, но она мертва..."
Открываю глаза и задыхаюсь, хватаясь за горло. Мне требуется несколько минут, чтобы прийти в себя. Сажусь на край кровати и осматриваю своё ослабленное тело. Оно не кажется мне своим, родным. Ощущая несвойственные ноющие боли, вспоминаю виновника.
Раздеваюсь в ванной и, в зеркале рассматривая пометки: на шее засос, на руках едва видные синяки, за то на бедра, словно разукрасили фломастерами. И губы... они искусаны, да так, что запеклась кровь. Рефлекторно облизываю их, дрожа от импульсивного желания испытать своё тело её раз. Я влипла. Конкретно.
Захожу под душ, запуская руки в корни волос. Я призналась Чейзу в своих чувствах, позволила ему забрать мою невинность и продолжаю думать о нем. Это так неправильно, когда мысли переплетаются с Гелией. О черт, черт! Я хреновая сестра? Мы согрешили вместе и обоюдно в пьяном состоянии на полу, из-за чего у меня болит спина. Жжение, которое не сравнится ни с одним адом.
Сердце конфузно бьется, мне хочется кричать, но я зажимаю губу зубами, пока капли смывают прикосновения Чейза. Это бесполезно. Трепет ползет к низу живота, и я обреченно стону. О чем я думала? О чем думал он?
После душа, взглянув в окно и увидев машину Фримэна, удостоверилась, что он ещё дома. Конечно, это изводит, ведь тогда я успею собраться, и мы поедем на работу вместе.
Высушивая волосы, я бесконечно размышляла и анализировала наше обоюдное согласие. Я бы могла предположить, что для него это ничего не значит, но нет. Чейз не Геон, и я его знаю – он не поступил бы так со мной. Не склонил бы к сексу ради издёвки. Придумал бы любое испытание, кроме тесной связи – ведь это уже страсть, построенная на чувствах. А я... кретинка. Давно заподозрила, что мои подавляемые чувства к нему оживают. Теперь с ними труднее справляться.
Как оказалось, мы долго спали, поэтому выехали только к часу. При встрече я не смотрела парню в глаза, а он не пытался задеть меня. Фримэн выглядел гораздо собраннее и невозмутимее, чем я предполагала. От остальных дней отличается тем, что часто кашляет. Перебрал с алкоголем? Простужен? Ох, Азалия, ты не можешь о нем заботиться! Но почему нет? Он ведь заботился обо мне... Сильно смущаясь и не справляясь с узким пространством между нами, приоткрываю окно.
— То, что произошло между нами... — открываю рот, испытывая дикую пульсацию в висках. — Я была не в себе.
Отчасти говорю правду. Не могу быть уверена, что позволила бы ему коснуться меня, будь я трезвой. Во всяком случае, нам нужно уйти от этого случая без лишних на думок, чтобы общаться дальше.
— А я в тебе, — прямо сквозь хрипоту высказывается. Я мигом оборачиваюсь. — Будем искать детские оправдания и верить в них? — ловит мой ошарашенный вид и возвращается к дороге.
Помню, что Фримэн честен и не сдерживается в словах, но я точно не подозревала, что он не станет отрицать нашу страсть. Вот так бестактно и жестоко перекрыл мне все пути, где я могла бы откупиться.
Царапаю ноготками ладонь, отводя взгляд в окно. Образы его татуировок, которые сейчас скрыты под батником, напоминающие его томный голос, его тела на мне, и момент истины перед тем, как я лишилась кусочка прошлой версии себя, путаются с мыслями. Чейз проникает в мой разум, не прикасаясь, и доводит до истерики.
— Мы оба знаем, что облажались перед Гел! А обещания...
— Я обещал лишь достать правду, — ничуть не мямлит он, а я мотаю головой.
— Ты обещал ей себя!
Припарковавшись, он хватает меня за запястье и дёргает, чтобы я повернулась к нему.
— Это обещала прошлая версия меня. Сейчас всё иначе.
Я это знаю, но вина угнетает. Опустошённо вздыхаю. В какой-то момент погружаюсь в транс, тело будто лишается души. Мне прохладно и тошно. Чейз давит на вены моего запястья, скорее, чтобы проверить пульс.
— Азалия, — зовёт, и я наконец фокусируюсь на нём.
— Чейз, я помню, что Гелия разговаривала с тобой перед тем, как выпить коктейль. — Сон соединяется картиной. — О чём вы говорили?
Фримэн скептично сводит брови, будто я сказала, что вижу мёртвых.
— Мы не говорили с ней в тот день.
— Нет, говорили! — часто моргаю, принимаясь защищаться.
— Не спорь со мной, цветочек, — он напряжённо смотрит из-под ресниц. — Я не звонил Гелии в день её девичника.
В уголках глаз появляются слёзы: от страха или прозрения.
— Ты можешь достать её телефон, попросить своих знакомых найти последний звонок и прослушать разговор? — тараторю, хватаясь двумя ладонями за его руки.
Он рассматривает мою взвинченность, но не отстраняется. Его тёплая кожа под моими подушечками пальцев ощущается как надёжность и защищённость.
— Хорошо, я позабочусь об этом.
Чейз Фримэн
Дотронувшись до лба, откидываюсь на спинку кресла. Одет по погоде, а организм кипит — и внутри, и снаружи. По ушным перепонкам словно битой шибанули, когда вошёл Геон, хлопая дверью.
— Соизволил прийти? — Ли надувает пузырь из жвачки, проходя к столу.
— Какого чёрта ты выглядишь так, будто после моей вечеринки не укатил в клуб? — бормочу, оглядывая его свежее лицо с поднятым настроением.
— Профессионал в своём деле. Я достиг последнего уровня, — как воин произносит, падая на стул. — Ты застрял где-то между четвёртым и пятым.
— Спрашивать сколько их всего не стану, — массирую виски.
Геон протягивает свой планшет ко мне:
— Как тебе?
Глаза режет, но, прочищая горло, заставляю себя взглянуть на вывеску. Выглядит точь-в-точь как в бумажном эскизе, но эффектнее и понятнее, с нужным шрифтом и в цвете. Она и в этот раз производит хорошее впечатление, что даёт мне точный ответ.
— Убедил. Можешь отправлять в печать. Открываю шкафы в поисках таблетки. Ничего не найдя, фыркаю и натыкаюсь на любопытный взгляд Ли. Не моргает, не двигается, но я на все свои деньги уверен, что он анализирует.
— Тот эскиз на листе был для Азалии. Это готовый вариант, конечно, сделан моей рукой, но идея девочки, которую ты собирался уничтожить.
У меня не то, что пересохло в глотке, я откашлялся. Нервно покачиваюсь в кресле, а Геон забирает планшет и надувает шар, кивая подбородком.
— Мне озвучить свои подозрения, или не будем играть в полицейских, и ты выложишь всё своему лучшему другу?
— Как только народ покинул дом, я зашёл не в ту комнату, а Азалия решила помочь с царапинами. Мы переспали.
Сквозь тишину огромный шар, который лопнул Геон, создал эффект атомной бомбы или конца света. Он поджал губы, зажмурил глаза, достал две сигареты и бросил одну на стол.
— Засранец, — повторяет с ухмылкой, но слышна серьёзность. — После того как ты в гостиной выкурил всю пачку сигарет, рассказывая о вашей детской дружбе и её чувствах, после того как ты чуть не прикончил Марселло, который при себе носит оружие, я стал подбрасывать монетку.
— И каков результат?
— Орёл – вы переспите, решка – мои молитвы услышат. — Геон выдыхает дым, а я так и не поджёг свою. — Выпала решка.
Ухмыляюсь, отрываясь от спинки кресла.
— Второй раз не подбрасывал?
— Я и в первый не поверил, — облизывает никотиновые губы.
— Не веришь в мистику?
Ли кривит лицо, выпуская дым:
— Умоляю, будто ты на кладбище родился. Забыл, что поклоняешься цифрам?
— Живя с тобой, Ли, — тарабаню пальцами по столу, а в голове что-то ломается, подобно пружине, — я не рехнулся, а Майер совращает меня своими грёзами. Её мышление, как полная свобода, даже больше, это как сделать что-то невозможное в прагматичном мире, в мире матрицы. Мои теории прописаны фактами, обручены законами, объяснениями, и я следую им.— Забираю сигарету у Геона, когда тот протягивает мне, и делаю затяжку. — Если бы ложь не ассоциировалась с проигрышем, я бы умолчал о том, как мне понравилось не думать о каждом шаге, о расстоянии и жёстких границах. Мой мозг впервые отключился, я действовал инстинктивно. Азалия была девственницей и ни слова против не сказала. Это подпитывало мою тёмную сторону. Знаешь, я бы проклял мир, если бы она нас прервала. — Очередная затяжка, но с нервозностью. — Меня завлекало то, как Азалия доверяла мне, насколько была близка. Ближе, чем кто-либо и когда-либо.
Поднимаю веки на друга, когда усталость отображается на моей физиономии. Ли жуёт резину, молча смотря в ответ. Он всегда так делает, чтобы обдумать дельный совет.
— Ты влип, — выдаёт, и я мрачнею.
— Это всё, что ты можешь сказать?
— У тебя к ней чувства?
Сбиваюсь с толку, задохнувшись от внезапного удара под дых.
— Ты понимаешь, как это звучит? — буровлю я.
— Я понимаю, как прозвучало твоё признание, — ничуть не оскорбился, — похоже, она открывает в тебе черты твоей личности, о которых ты не знал, и подсознательно ты не против. Понимаешь, старик? — Ли оперся локтями о стол. — Когда ты трахаешь первую встречную девчонку и уже через три секунды, как вы разбежались, забываешь, какого цвета у неё глаза – это одно, но, когда ты меняешь структуру бизнеса и свою личность из-за неё – это попахивает приручением.
— Отрежь мне язык, иначе я выкину близко похожее на "ты, блять, прав как никогда". — Сердце сжимается перед тем, как говорю еще одну истину: — Ты и ранее попал, но в другом. Я переспал с Азалией, с сестрой своей бывшей невесты, и это грызет, но не так, как я представлял, — в ушах собственный голос звучит, как из проклятого колодца. — Не так, чтобы мой мир безвозвратно обрушился, чтобы я возненавидел себя, как грёбаного мудака. Похоже, защитная реакция мозга действительно охлаждает меня. При этом мне охринеть, как хочется, вмазать себе.
— Болит совесть? — не весело хмыкает.
— Типа того, — шумно вдыхаю кислород.
Я не чувствую себя самим собой, словно реанимировался с другой душой, когда опрокинул Азалию на пол и украл её всю. Гелия продолжает жить в моей голове, как праздничный торт в момент одиночества, но это больше похоже на восхищение. Я не забуду, как она принесла в мою жизнь разнообразие и свет, как позволила мне ухаживать за ней, быть внимательным и быть моим талисманом. То, как я борюсь за правду – это уважение к моей, когда-то живой, девушке. На сегодняшний день, я нуждаюсь совсем в другом. И, после нескольких размышлений о наших отношениях с Гелией, что-то во мне лопнуло, как стекло очков. Я близок к признанию, но думать сейчас об этом не могу – голова разболелась сильнее, как только температура повысилась.
Азалия Майер
После работы, ближе к шести, я поехала на своей машине к Фесте. Она запрыгнула на меня с порога, и мы чуть не упали; я успела схватиться за угол двери. Но, увы, чипсы и мороженое упали с глухим и шелестным звуком. Когда начали перекладывать в тарелку, некоторые чипсы оказались крупицами, но есть их можно было.
Уилсон провела маленькую экскурсию по своей квартире: одна спальня, кухня, совмещённая с маленькой гостиной, и ванная, выполненные в цвете бордо или шоколада. Мебели немного, но на подоконниках и рабочем столе красуются цветы с наклейками на горшках. В спальне, выполненной в жёлто-чёрном оттенке, у Фесты беспорядок – как и положено хулиганке с гитарой. Понавешаны плакаты с рок-группами, по лимонному ковру в виде звезды разбросаны шариковые ручки с цветными заметками, а над кроватью висят белоснежные гирлянды.
— Спой теперь о разбитом сердце, — прошу я, сидя, прислонившись спиной к двери балкона, как и Уилсон по левую руку от меня.
Мы вышли на балкон с металлическим ограждением. На керамическую плитку Фес постелила зелёный, как трава, ковёр с ворсом. В правом конце балкона расположены мягкое кресло и столик с тарелкой чипсов, бутылкой сладкой воды и энергетиком. В каждом углу расставлены живые растения и декоративные подушки с портретами известных рок-групп. Над нами и по перилам ограждения тёплым светом светятся гирлянды из лампочек, что дополняет и развеивает синий цвет улицы. Отсюда открывается вид на вечерний Хьюстон. Воздух успокаивает и наполняет идеями, мыслями, чувствами. Это теперь моё самое любимое место в квартире подруги. Комфортно, как в самом завораживающем и глубоком сне, где тебя окружает царство природы, окутанное таинством звёзд и необъятная вольность, подобная океанскому ветру.
Слизываю с чайной ложки клубничное мороженое, сидя по-турецки, и задерживаю холодный комочек во рту, ожидая какого-то чуда. Убаюкивает лёгкая дремота, но красный орган в груди жмёт так, будто кто-то сжимает его в кулаке, и этот кто-то — Фримэн. Как только ночной гул с музыкой Уилсон касаются ушей, как только становится темнее, я вспоминаю свою прошлую ночь. Я и Чейз – одно целое. Как в унисон, через все запреты, через обиды и враждебность, мы проникали друг в друга, словно даруя то, что казалось немыслимым.
Подруга меняет репертуар, и мелодия мнится мне знакомой. В животе пляшут бабочки, разжигая вулканические искры. Ни одно замороженное молоко не охладит этого.
Tonight I wanna see it in your eyes
Этой ночью я хочу увидеть это в твоих глазах,
Feel the magic
Почувствовать магию.
There's something that drives me wild
Что-то сводит меня с ума.
And tonight we're gonna make it all come true
И этой ночью мы воплотим все наши мечты,
'Cause girl, you were made for me
Потому что, девочка, ты была создана для меня,
And girl I was made for you
А я — для тебя.
Феста с любовью к музыке и своему творчеству напевает песню, не переживая о соседях. Её пальцы ловко скользят по струнам, вены на шее набухают, а морские глаза смотрят в мои – загипнотизированные. На припеве игра звучит мощнее и грубее, как на настоящем рок-концерте. Она возвращает меня в спальню, где я и Чейз, как приворожённые, следовали друг за другом.
— Ты никогда не просила о подобном, — подлавливает голубоглазая, игриво толкая меня плечом. Феста откладывает лимонную гитару с наклейками "Время приключений" к усилителю звука, кабелям, розеткам и прочим штуковинам. — Что это у тебя за проблемы, требующие кусочки стекла?
— Какие проблемы? — отвожу меланхолично взгляд, смотря в просвет ограждения. — Жизнь прекрасна.
— Снова колючка! — Она встаёт с ковра, берёт энергетик со столика и возвращается на место. Слышится пшик с запахом газировки. — Ты плюёшь на помощь, когда не видишь её. Но, может, я бы поняла тебя... — рассуждает, согнув ногу в колене.
— Меня сможет понять человек с жжённым опытом, потому что я убеждена, что опыт приходит через боль, — мягко ей улыбаюсь.
Уилсон тянется к моей ложке и черпает мороженое ничуть не обижаясь. Наоборот, она спокойна и рассудительна сейчас.
— Разве нельзя набраться мудрости через более лаконичный путь?
— Нет, — поджимаю губы, не сомневаясь. — Боль – это мощная трансформация. Она заставляет менять свои убеждения, прощаться с прошлым, с иллюзиями, разрушать свой путь и строить новый. Только боль способна ткнуть тебя носом в ошибки и заставить что-то поменять.
Голубоглазка облизывает сладкие губы, обведенные контурным карандашом, и откидывает затылок к стене.
— Нужно обязательно написать про это песню.
— Эй, это моё состояние, — смеюсь, толкая её плечиком.
— И как оно называется?
— Жизнь, — пожимаю плечами.
Уилсон разворачивается ко мне всем телом, принимая такую же позу, как у меня — по-турецки, держа в руках баночку.
— Ты сама не своя. Заметила это, как только ты переступила порог. Так ещё и без каких-либо заморочек пришла ко мне в гости. Я помню твоего мужика, который несколько раз вмешивался в нашу дружбу. Колись!
Господи. Иисус. Разминаю мышцы шеи. Атмосфера так и заставляет разговориться по душам, что не играет в мою пользу. Я серьезно буду говорить об этом? О своих чувствах и о прошлом?
— В общем, Чейз мне нравился...
Мне пришлось рассказать историю с самого начала: наше знакомство, моя влюбленность, затем несостоявшаяся свадьба сестры, как я попала в дом Фримэна и то, что сейчас происходит. Уилсон сидела с глазами-блюдцами, позабыв об энергетике.
— ... И он внезапно повалил меня на пол, поцеловал и я не смогла возразить, — голос дрожит, я часто прерываюсь для вдоха. — Это был мой первый раз. И у меня был шанс остановить всё, как и у Чейза, но никто из нас не собирался. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — Омерзительность щипает меня за кожу.
— Как в сериалах? — предположительно, выпаливает она, и я хмурюсь.
— Фес, я переспала с женихом своей сестры! Своей умершей сестры! — По спине катится пот, лицо с шеей печёт. — Я ужасна. И чувство подавленности на ступень теперь выше вины. О, нет, подожди, вина начинает пожирать, — саркастично стону, хватаясь за сердце.
— Ты не можешь винить себя за то, что чувствовала. Ты ведь была пьяна, — подбадривает, но я продолжаю хныкать, закрыв глаза.
— Я могу. Потому что я не жалею об этом. — Смотрю на небо, надеясь, что Гелия подаст какой-то знак. Во сне не было ни одной зацепки о моём предательстве. — Я ощущаю себя хуже убийцы, когда напоминаю себе, что Фримэн – это бывший жених Гел, а не посторонний человек, решивший вынести мне приговор. Но я не поступила бы иначе в ту ночь, понимаешь? — поворачиваюсь к ней.
— Понимаю.
— Фес, не ври, — расстраиваюсь, а на лбу появляются складки.
— Нет, правда, — убеждает, забирая у меня с ног тарелку со сладким, чтобы доесть. — Ты, когда рассказывала о Чейзе, говорила о нём так, будто вы действительно всегда были чужие. Ты ни разу не упомянула о какой-то родственной связи, пока дело не дошло до свадьбы. К тому же, у тебя были к нему чувства. Для тебя он самый обычный парень, проходящий по улицам Хьюстона. Вот и куплет тебе!
— Это так, но это не отменяет того, что, Чейз...
— Азалия! — подруга со звоном откидывает ложку в глубокую тарелку. — Хочешь, чтобы я бросила тебя, как мусор, и распространила слухи по социальным сетям, что ты самая скверная личность на планете? От меня ты этого не дождёшься, я же твоя подруга! Поддерживать в любых абсурдных ситуациях – это мой долг. — ругается, сводя брови. — Ты же сегодня на работе была? С ним об этом говорила?
— Он не в духе сегодня. — К обеду я принесла ему жаропонижающую таблетку. Ему не хорошо после вечеринки, и я не стала заново поднимать тему. — Но утром он изрёк, что к прошлому не вернется. Всё, что его связывало с Гелией, похоже, превращается в прах.
— Он тоже не видит между вами родство, — весело щёлкает пальцами, а радужка блестит.
— Нет, не видит, — уныло подтверждаю. — Чейз говорил об этом, что мы чужие.
— Уже нет, — ехидно подмечает, и я поднимаю глаза, чувствуя, как багровеют щёчки. — Неужели он настолько хорош, что ты забыла про свой кодекс?
— Фес, иди к черту! — невольно улыбаюсь.
Она берет гитару и прикусывает губу, собираясь с идеями.
— Я потеряла кодекс суки, чтобы отдать тебе всю себя, — бренчит по струнам, распевая выдуманный текст. Я запищала и постаралась закрыть ей рот ладошкой, но светловолосая вытягивала шею. — Полностью и без остатка, два умалишённых на полу без...
Закрываю ей рот, но она продолжает создавать волны в воздухе и хитро щурится. Музыка лечит душу, ощущается как дождь летом. В какой-то момент я смеюсь, и она вместе со мной. Уилсон опускает гитару, а я её. С ней так хорошо, что я не позволяю себе впасть в жертвенность, обдумывая свои косяк. Что сделано, уже сделано. Я виновата перед Гелией, но только ей известен мой подлинный грех.
— Не смей писать песню по мотивам моих ошибок! — показываю ей скрещенные пальцы.
— Ошибка ли? — бормочет.
— Если это не повторяется, то да, это ошибка. — Покрываюсь мурашками; вместе с этим лавирует ток адреналина в крови. — Феста, ты свободна этой ночью?
— Твоя на всю ночь, малышка! — дарит очаровательную улыбку.
— Поехали в клуб. Я должна заменить воспоминания другой ночью.