Развязка
Эрик
— Ну что Парень? Так и не хочешь общаться со мной? — скриммен лежит в дальнем углу загона и никак на меня не реагирует. Не встречает, не подходит. Не идет на контакт. Мелисса должна будет забрать его в Эрудицию, что-то не получается у него тут прижиться.
— Ему плохо, папа, — я не замечаю, как подходит Кнопка. Она, повеселевшая было, опять вся куксиься, чувствует, девочка, что у нас впереди непростая битва. — Он не может тут жить, для него здесь слишком все злые, много смерти у нас тут, в Бесстрашии.
Я смотрю на дочь и понимаю, что ей не лучше, чем Парню. Если Эшли права, и она действительно имеет какие-то способности, то ей сейчас совсем непросто. Мы потеряли очень много бойцов, хороших бойцов, тех, чьи жизни были на вес золота. Райн хоть и погиб, но все равно успел отомстить нам, еще как успел. Я беру Кнопку на руки, и она зарывается в мою шею.
— Папа, — шепчет она тихонечко, а у меня мурашки по всему телу. Моя дочь не говорит тихо. Если она говорит тихо, значит… и правда все плохо. — Папочка, пожалуйста, пусть Алекс не умрет, пожалуйста…
Она плачет, так тихонечко, будто боится, что если начнет реветь в голос, как она это обычно делает, то случится что-то непоправимое. Мне надо ее успокоить, но у меня в горле стоит ком, не протолкнуть. Дочь — моя гордость, моя сила… и одновременно моя слабость. Я ничего не могу сделать, если вижу, что ей плохо, мне хочется стереть всех ублюдков из ее жизни, которые заставили ее плакать. Я даже нож потом мыть не буду!
— Люси, с Алексом все хорошо! Ты же говорила с ним вчера, смеялась над его шутками…
— Дурацкими, — улыбается сквозь слёзы девочка.
— Дурацкими, — соглашаюсь, ну, а чего, правда ведь! — Эвансов не так просто убить, ты же знаешь. С нами все будет хорошо.
Люси берет в ладошки мои щеки и заставляет меня смотреть ей в глаза, огромные голубые озёра, полные тоски сейчас. Иногда мне… тяжело смотреть на нее, особенно сейчас, когда она такая… взрослая в своей печали. Она так напоминает мне Салли, что становится немного не по себе. Эван первое время не спускал ее с рук, ему она тоже напоминает сестру. Я все чаще последнее время возвращаюсь в прошлое волей вновь появившихся в моей жизни людей и понимаю, что оно будет всегда преследовать меня, пока… у меня не получится отпустить его.
Я до сих пор виню себя в смерти Салли. Я не любил ее так, как люблю Эшли, но она была огромной частью моей жизни, и она… была достойна лучшего, намного лучшего. Она меня любила, а я… так и не смог ей ответить взаимностью так, как она заслуживала, я предпочел стать монстром, только бы не пускать ее в свою душу, которой не было у меня на тот момент. Или была, но я слишком ее прятал, и предпочел выпустить на волю чудовище…
Я обнимаю дочь и чувствую, что нас ждет действительно решающий бой. Последний в жизни многих. Мои сыновья — солдаты, и когда я тренировал их, думал, что готов справиться с этой потерей, потому что война есть война, жертвы неизбежны. Но сейчас… Я знаю, что и Алекс, и Виктор не задумываясь отдадут свои жизни во имя победы. Но сама мысль об этом мне не выносима с тех самых пор, когда Алекса ранило в Бернеме, и я понял, что ничего не смогу сделать, чтобы защитить его от этого. Их не могу защитить. И не имею права того делать, какую бы боль ни приносили мне эти потери. Он и его брат — воины, теперь еще и командиры, Алекс храбр и безрассуден, импульсивен, а такие погибают в первую очередь. Одна его женитьба чего стоила… А Виктор слишком жертвенен. Ради других он будет обязательно жертвовать собой, даже если они того не стоят.
Это невозможная боль, пережить своих детей, это я понял, когда мы чуть не потеряли Вика. Он говорит, что Кнопка его вытащила, и я верю ему, она действительно как-то способствовала его приходу в себя. Но в момент, когда надежда почти угасла… я понял, что не готов терять своих сыновей. Я так много терял в жизни, неужели для того, чтобы понять, как это больно, я должен лишиться кого-то из них?
— Все будет хорошо, Люси, обещаю, — негромко говорю девочке на ушко.
— Обещаешь-обещаешь? — шепчет она.
— Обещаю-обещаю… — Я все сделаю для того, чтобы мы все вернулись живыми. В этом смысл моей жизни. — Ты не хочешь пообщаться с Лекси? Она ведь теперь одна из нас, тоже Эванс.
— Да, я знаю, она теперь жена Алекса, да? У них любовь и они все время целуются! Прямо как вы с мамочкой!
— Точно, давай, беги скорее!
Люси выкручивается из моих рук и бежит в жилой корпус, а мне нужно срочно найти мою жену.
***
— Полигон надо уничтожить! — заключает Эван. — Иначе это никогда не кончится, Райн сдох, теперь Керри возглавляет сопротивление, а у этого ублюдка вообще никаких принципов нет.
— Они проникают сюда через зеркала, — невозмутимо, как и всегда, сообщает Дин, тоже присутствующий на совещании. — Но не сами зеркала являются порталами, а единый центр, генератор, который делает это возможным. Мы изучили то зеркало на полигоне, изучали и другие порталы, все они связаны друг с другом и с единым центром, по типу общения скримменов. Уничтожить все зеркала мы не можем, это просто нереально, но вот командный центр уничтожить можно.
— То есть я правильно понял, что нам нужно взорвать этот полигон к чертям. Не просто полигон, а именно командный центр. Эта девочка, Оливия, показала нам, где он может быть, когда составляли карту, мы обозначили его. Это нужно уничтожить в первую очередь. Дин, ты правда считаешь, что они как-то связаны с нами? Что они зависят от нас?
— Я думаю, что вся эта история, что они живут нашими ресурсами, это бред собачий, — кивая, говорит Финн. — У нас так мало ресурсов, что еле хватает прокормить наше общество…
— Райн говорил, что у них таких городов много.
— Райн либо врал, либо его держали в неведении. Он одержим жаждой мести, ему любая сказочка сошла бы. Нет, тут что-то совсем иное, и знаете… — Дин оглядывает всех присутствующих, остановив взгляд на Эшли. — С чем бы мы ни имели дело, мы не готовы встречаться с ними лицом к лицу. Нам нужно время, чтобы изучить, кто они такие, чтобы выработать тактику и стратегию борьбы, а не бросаться в омут с головой. Нас осталось слишком мало из-за этой войны. Сейчас у нас такое положение, что чем дальше от нас будут эти… безупречные, тем лучше. Мы явно какое-то поле для проведения экспериментов, и я вас уверяю, для нас лучше будет себя от них изолировать.
— Я так понял, что практически все наши технологии пришли нам оттуда? — спрашиваю ученого. — И не все они были враждебны по отношению к нам?
— Да, многие технологии пришли от них, например, нано-технологии, суперрегенерация, не говоря уж о том, что они научили нас синтезировать многие природные материалы и даже создавать новые материи, но… Сейчас мы вышли на такой уровень, когда наша цивилизация, хоть и небольшая, но может развиваться самостоятельно, без вот этих всех новейших технологий, которые собственно и нужны-то были, чтобы эффективнее убивать друг друга. Зачем нам все это вооружение, если не будет никого, кто будет нас стравливать? Лучше направить развитие на улучшения качества жизни, а не на разрушение и уничтожение…
— Резон в твоих словах есть, Дин, но оставаться совсем безоружными нельзя! — басит Вайро. — Хочешь мира, готовься к войне, без этого никак.
— У нас достаточно оружия, и мы все время создаем новое, мы вышли на независимый уровень разработок. Нам не нужны больше подсказки ценой нашей же собственной жизни. Они одной рукой кормят, другой убивают, не пора ли сказать «хватит»!
— Другой вопрос в том, что если они были раньше среди нас, то что им мешает до сих пор быть среди нас? — говорит Трис, а Тобиас согласно кивает. — Может быть, кто-то из Эрудитов или Бесстрашных, или даже из других фракций спокойно сейчас наблюдает за нашими потугами от них отделиться… С этим что делать?
— Возможно, — не дрогнув ни одним мускулом, отвечает Дин, — но перекрыв им дорогу туда, откуда они пришли, у нас будет больше шансов остаться в живых, чем оставить им проходы и позволить продолжать издеваться над нами до полного уничтожения. Мы выявили кое-что, что помогает их идентифицировать. Они не терпят… эээ… крепких выражений. Так или иначе, выдают себя. Поэтому их будет легко поймать и, может быть, даже допросить, если таковые среди нас останутся. В одиночку или малыми группами, они все равно не нанесут такого урона, нежели у них будет поддержка основных сил. Полигон, на котором обосновались недовольные, не просто так выбран в качестве базы. Я предполагаю, что раньше это был полигон безупречных… Так что я думаю, оставлять его нельзя, пока мы изучим и исследуем это место, они найдут способ снова сюда прорваться!
— Я все понял, Дин, значит, мы уничтожаем все, что связано с недовольными и их полигон в том числе. Есть у нас план, куда выводить тех, кто готов сдаться?
Пока мои командиры готовят план атаки и отступления, у меня из головы не идут слова Эрудита. Да, возможно, мы готовы жить автономно, но жили мы когда-нибудь так? Или они всегда наблюдали за нами, подталкивали к определенному результату, зачем, для чего? Можно взорвать полигон и оборвать с ними связь, но что это даст? Не дело это решать в такой спешке, но у нас нет выбора. Либо мы их дожимаем сейчас, либо, пытаясь выяснить, кто же они такие, продлеваем нашу войну еще на годы. Дин прав, настала пора сказать «хватит».
***
— … последняя, решающая битва. Мы уже победили, и теперь нашей задачей является задавить сопротивление на корню, стереть с лица Земли даже упоминание об этих тварях, которые не дают нам жить уже на протяжении двадцати лет! Мы должны дать им бой и покончить с ними!
Бесстрашные кричат, поднимая автоматы, потрясая ими над головами, и я понимаю, что домой, в мирное время вернутся не все. Это будет еще одно кладбище, которое я не смогу забыть, но война не бывает без потерь. Надо бы мне как-то уже научиться с этим жить. Раньше я мог, но с годами… это становится все сложнее.
— Как вы знаете, лидеры Итоны выехали с основными силами к вражескому полигону, и прибудут туда завтра утром. Мы, боевая сотня, элитное подразделение, летим сейчас и окажемся там через четыре часа. Наша задача до прихода основных сил взять как можно большую часть территории под свой контроль и прорваться внутрь полигона! Новый лидер недовольных, скорее всего, не допустит этого так просто, поэтому вы должны быть готовы к битве сразу по прибытию. Не отступать и не сдаваться, держаться до подхода наших войск! Наша техника и артиллерия уже там, нам будет оказана поддержка с воздуха. Подобраться как можно ближе к полигону, держаться до прибытия основных сил, прорваться на полигон! Задача ясна?
— Так точно, — раздается стройный хор голосов, и Бесстрашные начинают загружаться в контейнер-перевозку.
— Ты готова? — спрашиваю я Алексис, которая по виду очень сильно волнуется.
— Я всегда готова, — рапортует она, покусывая губы. — От Алекса так и нет вестей?
— Нет пока. Они должны были выйти на связь вчера вечером. Может, связи нет, такое тоже может быть.
Она кивает, я и понимаю, что это не самая лучшая информация перед полетом. Но надо держать себя в руках. Не так просто это все, но нельзя сдаваться. Я обхожу ее, и иду к своим ребятам.
У всех активирована защита, полет проходит неплохо, парни последние две недели непрерывно тренировались для этого. Однако одно дело симуляторы и тренажеры, и совсем другое дело настоящий вылет. Никто ничем себя не выдает, но… всем, впервые оказавшимся в воздухе не по себе. Сани отчаянно ругается, шипя сквозь зубы, парни тоже не отказывают себе в крепком слове, когда контейнер резко отклонялся в сторону.
Известие об Алексе приходит, сука блядь, ну совсем не вовремя. Я знаю, что она услышала, это заметно по тому, что мы чуть не рухнули. Несмотря на это, ей удается быстро взять себя в руки и, когда нас атакуют с земли, вполне удачно отцепить контейнер. Посадочка не очень-то мягкая, но все живы и готовы к бою, а это самое главное.
— Лидер, у нас вооружение есть, может прикрыть отряд с воздуха? — раздается в динамике твердый голос, и я понимаю, что не ошибся в ней. Настоящая Бесстрашная, а теперь еще и Эванс!
— Разъеби их нахуй всех, сержант Алексис Эванс! — с ухмылкой кидаю я в эфир, под одобрительные смешки Бесстрашных.
— Есть, лидер! — бодренько отвечает мне девица, и мы по очереди выпрыгиваем из контейнера. Пока бойцы десантируются, я перехватываю Эшли и отвожу ее вглубь контейнера.
— Эшли, мы с командирами будем пробираться на полигон, ты слышала, там Алекс. Разбейте с Линн и Сани сотню на отряды и примите командование, бойцы в курсе. Вайро, Эван, Ворон, и еще несколько человек, все мне будут нужны там. Но сейчас мы примем бой вместе, ты готова?
— Конечно, разберем уродов на запчасти, — яростно поблескивая глазами, говорит моя жена, и мы спрыгиваем с ней последними.
Нас сразу же встречают шквальным огнем, чего-чего, а у киборгов патронов всегда предостаточно. Мы огрызаемся в ответ, стараясь прикрывать друг друга. Перебежками, пробираемся все ближе к ущелью, нас жмут болванки, «вертушка» поднимается и выкашивает противника подчистую. Молодец, девочка, знает свое дело!
— Как только отобьемся с этой стороны, они попрут с востока и запада! — гаркаю в эфир. — Прорвемся в ущелье, сотня поступает под командование полковника Эшли Эванс и майоров Гилмор и Тревис! Итоны командуют основными войсками! Как поняли?
— Все поняли, генерал, теперь нами командует ваша жена!
— За мной, черти! — шумит Эшли, а мы прорываемся к ущелью.
***
— Эрик, я предлагаю пустить усыпляющий газ для начала, — говорит Вайро. — Мы не знаем сколько там гражданских, чтобы прорываться к ним с боем. Вряд ли ублюдочный психопат Керри стал заботиться о том, чтобы вывести их всех оттуда!
— Хорошо, пусть будет газ, потом мы заходим. Как думаешь, какова протяженность тоннеля? — спрашиваю у Эвана.
— Я думаю километров двадцать, но если включить ускорители экзокостюмов, то доберемся туда меньше чем за час. Они не успеют проснуться, даже если нас ожидает в тоннеле сюрприз.
Эван как в воду глядел. Мы пробегаем половину тоннеля, когда на нас нападают. Киборги сыпятся, как из рога изобилия, я даже предположить не мог, что у недовольных их так много, что же тогда сейчас с боевой сотней? Грохот разрывов и выстрелов стоит такой, что стены тоннеля вибрируют, разбегаясь мелкими трещинками. Они давят численностью, падают, создавая баррикады и укрытия, давая возможность пробраться ближе, и снова наступают.
Патроны царапают все стены в борозды, под ногами хрустят останки металлолома. Клубы дыма заволакивают взор, а пространство для маневров маловато. На какой-то момент мне кажется, что сейчас тела болванок просто завалят тоннель до самого верха и нам придется разгребать это все, чтобы продвигаться дальше. Мы втроем уже пропитаны все искусственной кровью, маслом, вспыхивающем на защите от искрящих деталей, но я замечаю, что болванок становится все меньше. Да неужто, блядь, кончились?!
Пока бежим, приходит сообщение, что Алексис оказалась там же, на полигоне — случайно зацепило куполом телепортации. Вертушка сбита. Да твою же мать! Совершенно измотанные, мы прорываемся на полигон, когда действие транквилизатора еще не прошло. Просканировав полигон, мы понимаем, что Эван прав, вся жизнь происходит на верхних этажах, в западной части полигона заперты женщины и дети, которых бойцы начинают спешно выводить через тоннели, едва приведя их в себя.
Алекс и компания обнаруживаются в одной из допросных, вокруг них месиво из расстрелянных хантеров, и пара раненных ублюдков. Пистолет к голове — выстрел. Я иду осматривать пыточные, странно, Матиас говорил, что тут и Кевин и Оливия, но никого больше нет.
— Если Алекс освободился раньше, чем мы пустили газ, возможно, остальные ушли через аварийные капсулы, они тут есть на случай затопления. Но если он здесь, значит, и девушка тоже где-то тут, да и Керри я что-то нигде не наблюдаю! Надо Алекса приводить в себя, пусть сам все расскажет!
Пришедший в себя чумной Алекс многого поведать нам не может, бежит сразу же искать свою жену по датчику слежения. А мы отправляемся искать основной источник связи с недовольными. Эван показывает на карте, где это может быть, и не успеваем мы удивиться, отчего полигон такой пустой, как на нас вываливаются киборги, охраняющие диспетчерскую. Вот блядь, уебещные твари, как же они настоебали уже! И сколько их нужно было сделать, когда мы их перебьем-то?
Завязавшаяся перестрелка заканчивается довольно быстро, когда Вайро кидает гранаты прямо в гущу болванок, грохает хорошенько, закладывая уши и разбирая их на кучу покореженного металла. Добивая дергающихся киборгов, мы, наконец, оказываемся в святая-святых ублюдков, выломав двери ко всем чертям. Тут есть все: и зеркала, и какие-то приборы с кучей кнопок и другого дерьма. Эван включает голографическое изображение, и перед нами возникает трехмерная карта полигона.
— Супер, — ворчит Вайро, — вот чего нам так не хватало, и именно сейчас!
— Ворон, — поворачиваюсь я к Гилмору, — вы взрывчатку везде разложили? Надо заканчивать тут и возвращаться к бойцам, как бы они там не загнулись.
— Что-то мне подсказывает, что Кроша прекрасно справляется… — начинает было Ворон, но, заметив выражение моего лица, меняет тему: — Я почти везде разложил, осталось правое крыло. Правда, они соединены по цепочке, взрываться будут не одновременно, а по очереди.
— Да это похуй, главное, чтобы тут камня на камне не осталось! — я присаживаюсь и пытаюсь понять, включается эта штука или нет, чтобы можно было проверить, может, это самый обычный пульт управления системами полигона, почти на всех подземных он есть. Взрывчатку опять же надо заложить.
— Алекс идет в сторону лабораторий, вместе с девушкой, — докладывает мне Эван, да я и сам вижу. Наверное, хотят запастись какими-нибудь девайсами или, может быть, она ранена.
— Алекс, — вызываю его по рации, но передатчик на браслете либо отключен, либо не работает. Ладно, надеюсь, они со всем справятся. Компьютер загорается голубоватым экраном. — Эван, можешь скачать всю инфу, что здесь есть на носитель?
— Может, проще жесткий диск с собой взять? Я достану, — Эван лезет в электронные недра машины, а я рассматриваю карту полигона. Шикарное место, ведь не может быть, что его построили люди исключительно в военных целях. Это явно научная станция, тут совсем нет площадок для тренировок, ангар для техники пуст… Это был научный полигон, вот только после захвата его недовольными… он превратился в военный. Нужно будет обязательно изучить все, что мы сможем вытащить отсюда, возможно, это откроет нам тайну из-за чего разгорелась война двести лет назад… И в этот момент загорается переговорный экран.
— Бесстрашные, остановитесь, — идеально ровный мужик в данный момент пялится на нас с огромного монитора, которые тут везде висят. — Вы не ведаете, что вы творите!
Дей
Пальцы бегут по клавишам, заканчивая программирование последней части порталов. Все, уроды гребанные, ни за что вам теперь не достать Бесстрашных. Они пока еще уязвимы, пока еще вы могли их победить. Теперь, когда они станут более автономны, эволюция и прогресс у них пойдут еще быстрее, и тогда… Они смогут говорить с вами на равных. Но сейчас им нужно немного времени. Самое главное, что они будут пока в безопасности.
— Тебе еще долго, мой мальчик? — спрашивает меня учитель, а я улыбаюсь. Теперь я совершенно счастлив. Наконец-то смог избавиться от гнета домате, и хочу сказать, что жизнь без чипа в голове — это и есть настоящая свобода. Им этого никогда не понять, ну и пусть.
— Нет, учитель, я уже все закончил. Теперь нужно подготовиться и можно перемещаться.
— Хорошо. — Учитель кладет мне руку на плечо, а я в очередной раз удивляюсь, как много чувств может вызвать простая дружба. Как много всего открывается перед человеком, когда он не находится под постоянным контролем. Он может дружить, огорчаться, смеяться и плакать. Это счастье, и понять это может только тот, кто был когда-то этого лишен. — Тебе предстоит трудный путь, мой мальчик. Но ты способен его пройти. И я тебе не особенно нужен.
— Нет, — пугаюсь я, — учитель, прошу, не оставляйте меня одного. Я хоть и много знаю о жизни в городе, но одному мне там не выжить!
— Ты справишься, мой мальчик. Нам придется разделиться, переместитель рассчитан только на одного человека. А это значит…
— Я знаю, что это значит! Это значит, что вы бросаете меня!
— Тебе нужно научиться контролировать свои эмоции, дорогой Дей. Мы с тобой много учились, и если бы я не был уверен, что ты выживешь там без меня, я никогда не послал бы тебя туда. Но мы с тобой окажемся там по отдельности. И я боюсь что не только в разных местах…
— Но и в разное время… — заканчиваю я за учителем побелевшими губами. — Но как же тогда… я узнаю…
— Память человеческая вернется к тебе, со временем, ты сможешь все вспомнить, возможно, не сразу, но сможешь. Мы запрограммируем переместитель так, чтобы ты оказался в том времени, которое лучше всего знаешь, за которым ты наблюдал лично. А я… перемещусь уж куда и когда получится. Но когда бы я ни оказался в городе, мальчик мой, я помогу тебе. Я оставляю тебе подсказки, и ты найдешь их, когда придет твое время.
— А если ты окажешься… в будущем?
— Это невозможно, ты это знаешь и зачем-то спрашиваешь, — смеется он, и его внимательные глаза блестят серой сталью. — Переместитель может услать меня лишь в прошлое. Поэтому, даже если мы с тобой сразу не встретимся, мой мальчик, ты всегда сможешь найти меня в архивах.
— Хорошо, учитель, как скажете.
Молодой человек кивает головой, а у меня на глаза набегают слезы. Легко было принять решение, когда я знал, что окажусь в городе не один, а с учителем, который тоже потеряет память, но у него есть множество способов ее восстановить. А сейчас, когда мне предстоит… Мне становится страшно. Что если я не справлюсь? Что если меня убьют прямо на подходе к городу? Что если… Множество этих «что если».
Бесстрашные взяли с полигона жесткий диск, теперь они узнают ровно столько, сколько им необходимо узнать на сегодняшний момент. Ко всей правде они еще не готовы, но это не значит, что они не должны быть во всеоружии. Пусть они будут сильными, и когда придет время, мы встретимся, обязательно встретимся с домате лицом к лицу. Но сейчас еще рано. Они еще просто не готовы. Слишком долго были под гнетом, пусть теперь будут свободными и сильными, как и всегда.
«Дей, ты тут? Ответить мне!»
«Да, Люси, привет. Я тут. Почему ты грустная?»
«Дей, Алекс! Ему надо помочь! Он в беде, в опасности! Прошу тебя, Дей, помоги!»
«Кнопка… Я бы рад. Но я не могу. Все станции и передатчики отключены, скоро и мы с тобой не сможем общаться, пришло время тебе стать обычным ребенком».
«Хорошо, пусть, но давай спасем Алекса, пожалуйста, Дей! Я не смогу без него жить! И Лекси не сможет! Спаси его и пусть у меня никогда не будет больше ничего».
«Хорошая моя, я правда не могу, если бы только мог, я помог бы. Мы же вытащили твоего Виктора, и тебя спасли… Отца твоего спасли, когда я в образе домате приходил к Райну! Кнопик, пожалуйста, не плачь, но нельзя спасти всех. Мы просто не можем…»
«Ну почему! Почему именно сейчас! Я все отдам, чтобы Алекс был жив, Дей, помоги, помоги!»
«Мне нужно идти. Может быть, мы когда-нибудь встретимся…»
«Я тебя забуду, да? А ты меня?»
«Мы сможем вспомнить, если захотим, Кнопик. Но тебе будет лучше, если ты все забудешь. Станешь обычным ребенком. И проживешь обычную бесстрашную жизнь».
«Дей, я не хочу с тобой прощаться. Я привыкла к тебе! Ты мой друг!»
«Я тоже не хочу, малышка, но это правда необходимо. Иначе… мы оба можем погибнуть. Все. Мне пора. Прощай!»
«Не-е-е-ет! Не уходи! Пожалуйста… Я ненавижу тебя! Ты меня бросаешь! Я…»
— Мальчик мой, ты плачешь?
— Нет, — слишком резко отвечаю я, смахивая со щек непрошеную влагу. Все-таки это очень непривычно, придется к этому привыкать.
— В слезах нет ничего позорного, Дей, если они помогают, — учитель смотрит на меня снисходительно, и теперь я понимаю, что вся моя эйфория явление временное. Вместе с положительными эмоциями, приходит терпеть и отрицательные. Гнев, раздражение… Я не готов остаться один! — Конечно, ты готов, Дей. Отец, а потом я, много занимались с тобой и мы совершенно…
— Это правда, что мой отец не умер, а остался в городе. Навсегда?
Мой наставник пристально смотрит на меня, и впервые за все время нашей дружбы опускает глаза.
— Это правда, мой мальчик. Он понял, что здесь он не сможет помочь городу и остался там, чтобы спасти своих любимых Бесстрашных. Он тоже попал во временную яму, как и многие из нас, кто пользовался не порталами, а нелегальными, не откалиброванными переместителями, и поэтому для нас он будто бы умер. Но ты оказавшись в городе, сможешь найти всю информацию о нем.
— Получается, он бросил меня здесь… на растерзание домате?
— Он не знал, что из тебя получится. Когда стало понятно, что домате ведут нечестную игру и увидел к чему это идет, он понял, что должен так поступить. Он поручил тебя мне, зная, что мне можно доверять. Он не бросил тебя… Он лишь чувствовал себя в ответе за тех… кого мы создали.
— Как он мог подумать, что я буду за домате, если я урожденный ромате?
— Быть одному против всех тяжелая ноша, мальчик мой. Кланы «мате» существуют уже много лет, и ромате почти совсем не осталось, тогда как домате разрослись до сокрушительной силы. Отсутствие эмоций сделало из нас человекоподобных машин и любые проявления чувств воспринимаются как зло. Люди, в том понимании как они были задуманы природой, остались только… в нашем воображении. Поэтому все кланы «мате» так увлеклись игрой, растянутой на годы. Положить этому конец, вот основная наша задача и дать начало новой жизни, и не только на Земле.
— Что если… у нас ничего не получится? Что если они так и останутся… в нашем воображении?
— Это будет означать, что мы проиграли. Но будем надеяться, что этого не произойдет. Мы дали им время подготовиться, а когда они будут готовы, они узнают всю правду о нас. Почему ты плакал? Ты общался с девочкой? Что она сказала?
— Она сказала, что ненавидит меня. Она… дорога мне, и она меня ненавидит.
— Она еще ребенок. Ты отнял у нее надежду на спасение брата, отнял у нее способность читать мысли, она злилась, потому что желаемое стало недоступным. Но она все забудет и это поможет ей прожить нормальную жизнь. Не надо так сильно огорчаться. Это все эмоции, со временем ты научишься ими управлять. Пора, мальчик мой, иначе скоро за нами придут домате.
— Да, учитель. Пора.
Стена идет бликами, и я набираю в грудь воздуха, хотя особой необходимости в этом нет.
— С чего мне начать поиски? — с отчаянно бьющимся сердцем, спрашиваю учителя, — что послужит мне знаком?
— Я дам тебе с собой свой медальон. Имя на нем будет тебе ориентиром. Ты найдешь меня, и я тебе помогу.
Я киваю и зажимаю в ладони небольшой продолговатый кусочек металла, на котором выгравировано имя. Это имя моего учителя, я знаю его наизусть, но понимаю, что все забуду, как только окажусь по ту сторону. Это имя должно мне помочь. Я раскрываю ладонь, читая два слова еще раз, как заклинание — Мартин Корби. И шагаю в бездну.
***
— Сосите хер ублюдки, нас вам теперь не достать никогда, — лидер Бесстрашия говорит спокойно, а у наместника кажется сейчас лопнет голова. Он, может быть, и хочет еще что-нибудь сказать, но думать получается с трудом. Кто, вообще, придумал эту функцию? Любое матерное слово вызывает перегрев чипа и голова начинает болеть и трескаться, будто туда засунули… Ладно, все уже кончено.
— Вы заметили на сколько он поставил таймер? — помертвевшими губами спрашивает генерал.
— На их тридцать минут. Сколько у нас пройдет я теперь не скажу, после того как отказали все порталы, время у нас по отношению к ним сбилось окончательно.
— Вы поймали мальчишку? — нахмурившись, спрашивает наместник. — Прошу вас, генерал, скажите мне, что вы его не упустили!
— Он никуда не денется, уверяю вас, — как-то не очень уверенно тянет военный, выпрямляя спину еще больше. — Ему некуда отсюда бежать, мы рано или поздно его поймаем.
— А если он использует нелегальные переместители?
— По нашим данным их больше не осталось после зачистки…
— По ВАШИМ данным? Да что такое вообще эти ваши данные? Чего они стоят? — тихо начинает наместник, но голос его набирает децибелы. — Почему вы упустили его еще тогда, когда он помог сбежать девке? Как так вышло? Вы что, совсем идиот, не соображаете, какую угрозу для нас представляет этот юнец?
— Никто не мог предположить, что у такого маленького мальчика будут такие способности! Откуда мне было знать, что Главный Ромате занимается с ним? Я не могу держать в голове столько событий разом, и уж никак не могу предположить, что мальчишка сможет отсюда переправить обратно… существо!
— Однако… Это произошло. Теперь в лучшем случае ничего не произойдет. Проект «Чикаго» для нас будет закрыт, а город останется в бесконтрольном режиме. ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ЭТО БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ! И мы ничего не можем теперь с этим сделать!
— Мы можем попытаться перепрограммировать малые порталы, внедрить агентов и наблюдать…
— И сколько у вас на это уйдет времени? Годы? Десятилетия? А город все это время будет жить в автономном режиме, бесконтрольно и без связи с нашими агентами! Он должен был быть уничтожен, должен был, и сделать это можно было максимально безопасно только держа все под своим контролем! А теперь они закончат процесс и станут… Не просто опасными! Они станут угрозой всему нашему… миру!
— Скажите мне, наместник, а что вам мешало, когда еще была возможность, уничтожить город? Да можете не отвечать. Кому не хочется жить вечно, я вас понимаю. Целый город как источник жизненной энергии, сил, молодых тел… Ну что? Теперь вы довольны?
— Знаете что, генерал, а не пойти ли бы вам… — голова опять болит и наместник поморщится. Может, отключить эту функцию уже… Длительное общение с лидером недовольных принесло свои плоды, уже не просто хочется произносить эти грязные слова, уже кажется, что без них речь… неполноценная. Может, оно и к лучшему, что все так закончилось, все равно недовольные проиграли, и теперь можно даже сохранить свои деньги, ссылаясь на форс-мажорные обстоятельства.
А Бесстрашные… Ну что они могут? Их жалкая кучка, за несколько лет, пока безупречные найдут способ вернуться туда, в город, они не успеют расплодиться так, чтобы представлять реальную угрозу, а как только откроются нормальные порталы, через которые можно будет послать керноклатеры, их просто уничтожат и забудут, как страшный сон. Дело за малым, надо найти и убить мальчишку, который заварил всю эту кашу.
Пятьдесят лет назад
Палящее солнце освещает руины разрушенного Чикаго. Человеку, бредущему по дороге, очень хочется пить. Есть уже давно не хочется, а вот за глоток воды он отдал бы многое. Человек худ, высок, очень хорош собой, но из-за его изможденности он выглядит изгоем, и те редкие люди, что встречаются на его пути, сторонятся его. Он только протягивает руки к ним, но они все шарахаются, как от прокаженного, и шепчутся, опасливо на него посматривая.
Мужчина понимает, что ему надо добраться до района изгоев или Отречения. Там ему окажут помощь, не дадут умереть от жажды, но ему не везет, он уже истощенным оказался в центре, и теперь ему предстоит умереть от обезвоживания рядом с самым великолепным и роскошным зданием в городе — штаб-квартиры Эрудиции.
Он идет уже на автомате, не отрывая глаз от голубоватого здания, стекла которого поблескивают под палящим летним солнцем. Идет, будто в этом здании его спасение, но на самом деле его сразу там убьют, но ему уже все равно.
Отчаянно сигналящего ему водителя он не слышит, не замечает летящей прямо на него машины, он просто останавливпется и пялится на здание Эрудиции, автоматически фиксируя его великолепие у себя в голове. Он даже не чувствует удар, который подбрасывает его, моментально лишив сознания. Машина останавливается, и из нее выскакивает водитель, с расширившимися от ужаса глазами.
— Ну что там, Эндрю? — недовольно спрашивает высокая, очень красивая блондинка в синем костюме Эрудитки.
— Это какой-то изгой… вроде бы… — отвечает водитель неуверенным голосом и проверяет у сбитого человека пульс, — он еще жив, Джанин! — водитель поднимает глаза в недоумении, он уверен, что от такого удара человек не смог бы выжить!
— Брось его и поехали уже скорее! — нетерпеливо поторапливает водителя женщина. — Не хватало еще с изгоями возиться!
— Ты с ума сошла, Джанин? Нельзя так! Он хоть и изгой, а все-таки человек! Его нужно срочно отвести в Эрудицию, вдруг ему еще можно помочь!
— Твоя отреченность не доведет тебя до добра, Эндрю. Сколько этих изгоев помирает каждый день, а мы должны опоздать на пресс-конференцию из-за еще одного идиота, бросившегося под колеса!
— А что если на твоей пресс-конференции, посвященной твоим же выборам, тебя кто-нибудь спросит, что ты почувствовала, когда твоя машина сбила насмерть человека?
— О, Боже! Не человека! Изгоя! Ладно… Загружай его в машину, только… подальше от меня.
— У него тут… медальон! Имя вроде какое-то!
— Мне это неинтересно! Поехали же быстрее!
Но Джанин не может сдержать своего любопытства. Ей этот изгой с самого начала кажется слишком странным. Не таким как все изгои. Он… хорош, очень даже. Под изможденным видом проглядывает породистый человек. Одет он весьма и весьма прилично, хоть одежда его грязная и оборванная. Волосы ухожены и явно побывали под ножницами дорого парикмахера, а щеки, хоть и покрытые щетиной, мужчина явно привык брить. Что-то не дает Джанин Метьюз так просто поверить, что бывают такие изгои. Девушка слышала о них, о таких вот пришельцах, в кулуарах Эрудиции ходили невнятные слухи о том, что время от времени появляются люди со светлыми идеями, а потом также исчезают. Подбрасывают новые технологии, помогают освоить новые материалы, проводят эксперименты… Да, все это только слухи, но вдруг это правда? Она подцепляет пальцами медальон и, чуть скосив глаза, читает имя: Мартин Корби.
***
Чуть ухмыляясь, красивая блондинка рассматривает спящего мужчину. Вымытый, отдохнувший, ухоженный, он выглядит выше всяких похвал. Черты лица его безупречны, да, у Джанин нюх на таких. Весьма занимательный тип, и женщина может поклясться, что он кто угодно, но только не изгой. Веки мужчины дрожат, и он открывает глаза.
Первое, что врезается ему в сознание, это очень миловидная, если не сказать красивая блондинка, рассматривающая его с полуулыбкой. Мужчина вдруг весь подобирается и начинает судорожно вспоминать, одет ли он вообще, и где, черт возьми, он находится?
— Добрый день, — мелодичным голосом говорит женщина и совершенно искренне улыбается, — меня зовут Джанин Метьюз, мне сказали, что вы уже пришли в себя и мне очень хотелось бы поговорить с вами. Это я сбила вас…
Она делает сочувствующее лицо, а перед глазами мелькают заголовки новостей: «Джанин Метьюз спасает человека», «Милосердный помощник лидера Эрудиции доставила пострадавшего в ДТП в больницу» и прочий, такой нужный народу бред. Да, с этим мужиком ей повезло, остается только уладить тут все.
— Вы что-нибудь помните? — спрашивает женщина, проникновенно заглядывая ему в глаза.
— Я… — он растерянно качает головой, — ничего не помню. Где я? — Ну что ж, так даже лучше.
— Вас сбила машина, вчера у здания Эрудиции. Это я во всем виновата, зазевалась и… Еще раз прошу прощения. Вы позволите ввести вас в курс дела?
— Я очень вас прошу! Признаться, я даже имени своего… не могу вспомнить.
— Вы Эрудит, Мартин Корби. У вас был жетон, документы все при вас. Скорее всего, вы шли на пресс-конференцию, посвященную выборам, а я так торопилась, что… Вы не волнуйтесь, память к вам вернется, только я очень вас прошу… Понимаете, я помощник лидера, его преемник и я… Мне… Трудно об этом сейчас говорить, но я буду выдвигаться на лидерскую инициацию, и мне не хотелось бы… никаких судебных разбирательств.
Мужчина задумывается и закрывает глаза. Думать почему-то получается с трудом, но он ощущает себя здесь… нормально. Будто он тут все знает.
— На самом деле я не в претензии. Вы сказали вас зовут Джанин Метьюз? Мне весьма приятно познакомиться со столь изысканно красивой девушкой. Простите, Джанин, я сейчас не в лучшей форме, но когда я выберусь отсюда, мы не могли бы с вами… где-нибудь поужинать?
— О-о-о, — выдает свою лучшую улыбку Джанин. Мужчина определенно нравится ей. Да что там выдумывать, он так разговаривает, кем ему еще быть если не Эрудитом. И как же на руку, что он ничего не помнит. Теперь дело за малым. — Я, честно говоря, даже не надеялась, после того, что я наделала, что вы будете столь любезны. Конечно, я с удовольствием приму ваше приглашение, и в знак того, как мне неудобно перед вами, разрешите пригласить вас в ресторан Эрудиции, как почетного гостя. Выздоравливайте!
Она уже собирается уйти, когда мужчина окликает ее.
— Простите, Джанин, вы сказали, что при мне был медальон. Вы не могли бы мне его… отдать?
— О, конечно, он у вас в тумбочке, возле кровати, посмотрите!
— Мне выдадут мою одежду?
— Честно говоря, она пришла в негодность, фракция вам все выдаст новое и чистое. — Она еще раз обворожительно ему улыается и выходит. Пока все идет как нельзя лучше. Мужик ничего не помнит, значит… надо это использовать по максимуму. Вспомнит он или нет, но к тому моменту он будет уже у нее на крючке, а значит, под контролем. А он очень даже… ничего. Джанин такие нравятся.
Молодой человек тянется к тумбочке и, немного повозившись, берет из выдвижного ящика цепочку, на конце которой болтается небольшая металлическая пластинка. Странно. Он ничего не помнит, но как говорить, ходить, читать… он знает. Почему-то это кажется неестественным в его состоянии. На гравировке значится «Мартин Корби», но отчего-то он понимает, что этот кусочек металла должен быть не здесь. Мартин Корби, Мартин Корби… Это его имя, но в то же время это что-то вроде… пароля. Но что и откуда? Черт, придется согласиться со всем, пока память не вернется. Почему-то он уверен, что со временем все вспомнит.
Несколько лет спустя
Матрин оказался прав. Довольно быстро он все вспомнил и воспоминания эти заставили его крепко задуматься. В конце концов, память исправно восстановила пробелы — он член погибающего клана Ромате, сбежал из своего мира, чтобы укрыться в городе. Он и его ученик Дей Идрис должны были встретиться, хоть и понимали оба, что нелегальные переместители часто попадают во временные дыры и играют плохие шутки с теми, кто задумал без спроса посетить город. Джанин Метьюз исполнилось двадцать лет, она уже пару лет как лидер, а Мартин… женился на ней еще до того, как все вспомнил. Воспоминания штука капризная, возвращаться все и сразу не спешили. Но теперь Мартин знал все и был надежно и полностью под контролем у своей жены.
Медальон Мартин нашел в переместителе, Дей, видимо, потерял его и оказался в городе неизвестно когда, неизвестно кем и как теперь его искать Мартин совершенно не представлял. Но он нашел единомышленников по работе в Эрудиции, а со временем вышел на еще живых членов Ромате, тоже не совсем легально посещающих город и общающихся с Эрудитами и Бесстрашными с целью подтолкнуть научно-технический прогресс.
Мартин не переставал удивляться, почему люди, живущие в городе не задают вопросы, а ведь их было очень много. Например, откуда в городе электричество, как разрабатываются высокотехнологичные аппараты, типа компьютеров, коммуникаторов, голографов и прочих гаджетов. Позже, они совсем не удивились, когда у них вдруг появилась пейджинговая и спутниковая связь. Ни у кого даже в голову не пришло спросить, а кто запустил этот спутник, с помощью которых у вас работает коммуникатор? Кто выкопал все эти тоннели, как работает канализация, и за счет чего ездят поезда? Люди, живущие в городе, привыкли получать эти все блага из ниоткуда, просто привыкли, что они есть, не задумываясь, кто все те люди, которые дали им это. Только правители знали правду, но так тщательно ее скрывали, что даже убийство не было чем-то незаурядным, если дело касалось сохранения тайны взаимодействия людей и безупречных.
Мартин предполагал, что Дей оказался в городе в режиме реального времени, как оно шло своим чередом, а это значит, что до появления его еще как минимум несколько десятилетий. Мартин понимал, что двенадцатилетний мальчик окажется в постапокалиптическом Чикаго один, потерявший память, страшно истощенный, обезвоженный и, скорее всего, может так оказаться, что детская психика не выдержит такого накала. Учитель Ромате понимал, что Дей может ничего и не вспомнить, поэтому тщательно шифруя свои записи, оставлял ему послания, которые он, если вдруг захочет найти его, обязательно смог расшифровать. А пока… Он сам следил за Джанин и старался вывести ее на путь истинный, потому что какой бы она ни была, но он… любил ее. Хоть она его и использовала.
Уже потом, став старше, он много раз корил себя за то, что должен был предвидеть такой исход событий, но он не предвидел. Он был еще слишком молод на тот момент, когда настало время бежать вместе с Деем в город. Сколько раз он сокрушался, что не закрепил на Дее медальон, что не оставил ему еще какой-нибудь намек на то, кто он и как найти учителя. Но что сделано, то сделано. Мартин много вложил сил в исследования Эрудитов, как мог, помогал им все время, пока ждал, вдруг объявится мальчик двенадцати лет, который не помнит своего имени. И несколько раз он даже находил таких, но все они не были его учеником. Он собрал вокруг себя приличную школу и всегда жалел, что своих детей у него не было.
Когда Джанин убила Фредерика Эванса и взяла опеку над его сыном, Мартин понял, что следующий на очереди к праотцам — он. Мартин выполнил свою роль слуги при звездной королеве, теперь настало его время уходить. Он ушел за Стену и жил там, до тех пор, пока эксперименты Джанин не стали давать свои разрушительные плоды. Тогда он вернулся, потому что не мог оставаться в стороне. Это были Бесстрашные, которых так любили Ромате, и он всей душой понимал почему. Он так много знал, но не мог ни с кем поделиться всем этим, поэтому оставил свои записи в Бесстрашии, там, где Дею легко будет их найти. А в то, что он когда-нибудь объявится, Мартин не сомневался.
Однако были в этой ситуации и положительные стороны. Мартину было очень приятно увидеть своего друга и наставника в будущем, Главного Ромате, отца Дея. Они много говорили, даже вместе работали над несколькими проектами, но в какой-то момент Главный Ромате сделал ставку не на того человека. Сам он потом неоднократно жалел о том, что связался с Сэмом Коутсом, хотя и не мог не признавать, а Мартин с ним соглашался, что Сэм был выдающимся Эрудитом, но, к сожалению, совершенно гадким и мерзким Бесстрашным. Мартин к тому времени уже отошел от дел в Эрудиции, жил за Стеной и не мог так часто видеться с Главным Ромате, как раньше. Когда все вышло из-под контроля, Мартин был далеко и не смог предотвратить коллапса. Возможно, поэтому многие члена клана Ромате покинули его и домате стали сильнее…
Открыть правду лидеру Бесстрашия Мартин не успел. Он долго думал и прикидывал, как это сделать лучше, как сказать, чтобы не повредить ходу истории. Корби умер внезапно, успев только сообщить имя своего преемника, чтобы его записи не пропали даром. Однако последняя запись, которую удалось расшифровать, ничего не говорила о безупречных. Остальные записи были утеряны.
Алексис
Удар, искры в глазах, красивые такие… скула немеет, во рту мерзкий привкус крови, и в одно мгновение окружающее пространство схлопывается в точку, выкинув в темный, хладный колодец пустоты, а потом вливается муторная, жгучая боль, пульсирующая в голове, в висках, везде так, что становится трудно дышать. Дышать, надо дышать, стискивать зубы, пытаясь схватиться за ускользающий краешек сознания, и возвращаться в реальность. Потихонечку чувства начинают восстанавливаться, темнота перед глазами рассеивается, и я приглушенно, словно сквозь вату, слышу голос:
— Вставай, девочка, нам надо срочно уходить отсюда.
Алекс. Это Алекс, его голос, и лицо, перекошенное от тревоги, все ниже, а я не могу толком пошевелиться, распластанная на грязном полу, все движения какие-то заторможенные. Он хватает меня, поднимая, но страшный толчок буквально выбивает пол из-под ног, швыряя на бетон. С каким-то запозданием до моего слуха доносится ахающий звук разрыва, и сверху сыплется мелкое крошево, пыль, забивая легкие. Я вдыхаю потерянный вдох и кашляю, в ушах гулко звенит, сильные пальцы стискивают мою руку, волоча за собой. Рывок, истеричный крик Керри, меня кто-то пытается перехватить, проясняющееся сознание успевает зафиксировать отлетающее, от удара ноги в сторону тело, вновь бросившееся ко мне. Алекс оттаскивает его, вжимает в расходящийся трещинами бетон, Керри шипит что-то, но не может вырваться. Гул в ушах сменяется на противное пиликание, смешивающееся в унисон с диким боем крови в барабанных перепонках. Сердце скачет галопом, и в одну секунду ухает в пятки, забыв, как биться, мороз по позвоночнику — я знаю, что это.
— Алекс, нет! — отсчет сигнала гранаты нарастает, он не успеет!
— Уходи, Лекси, быстрее! — любимый голос тонет в растущих отголосках взрыва и, словно в дурном сне, я вижу, как Керри рвет на ошметки, разлетающиеся в стороны, и на долю секунды мне кажется, что я вижу его изумленно расширившиеся глаза, а Алекса толкает назад, тело его неестественно медленно подкидывает вверх и заваливается на спину. Темная футболка на груди превращается в иссеченные осколками лохмотья, заливающиеся кровью.
Одуряющее отчаяние ледяной змеей стискивает ребра, что я еще несколько долгих секунд не могу ни вздохнуть, ни выдохнуть, только чувствую, как полыхнуло жаром, и лопатки с силой врезаются в стену, а вспышка боли настигает лишь секундой позже.
Саунд: Woodkid Featuring Lykke Li — Never Let You Down (Ost Insurgent)
Воздух с присвистом уходит из легких, дыхание исчезает, сердце испуганно замирает. Ноги вдруг предательски подкашиваются, потому что все силы, благодаря которым я кое-как держалась еще секундой раньше, разом вдруг испаряются при виде бесчувственного тела с застывшими чертами, словно на восковой, белой, как мел, маске лица. Натянувшееся отчаяние проламывает грудь, оно просачивается в меня, врастает, вплетается так плотно, причиняя адскую, с ума сводящую боль, что мне хочется рассыпаться в пепел, потому что внутри уже все сожжено дотла. В отрешенное сознание вламыватся реальность произошедшего, я начинаю захлебываться собственными криками на полувздохе, проглатывая звуки, давясь ими. Нет, солнышко, нет… Только не это… Ты же обещал мне. Обещал, что всегда будешь со мной, рядом, что бы ни случилось. Я не могу потерять тебя, это за гранью возможного. Ты не можешь меня бросить, куда ты, туда и я, лишь бы вместе!
Омерзительный запах паленой плоти и дыма плывает в нос, в горло, плотно клубится вокруг, как-то сразу заполняя собой легкие, оттого немилосердно и жутко мутит, но дышать так тяжело не из-за этого. Как страшно увидеть… Новое эхо взрыва приносит откуда-то с глубины полигона, вставляя содрогаться стены. Воздух с каждой секундой становится тяжелее. Стряхнув оцепенение и со стоном поднявшись на четвереньки, я ползу к нему, и острый виток паники накрывает меня, заставляя дрожать пальцы. Взгляд скользит и цепляется за каждую мелочь: бледное лицо с темными тенями под глазами, рассеченная бровь, спекшиеся коркой губы, багровые ссадины… шея. Шея чистая, немного только обожженная… успел инстинктивно прикрыть рукой. Да, ручища вся рассечена глубокими бороздами. Боже ты мой… боже, ну пожалуйста же…
Пальцы шарят, ощупывают его всего… Кровищи много, выглядит так, будто всю грудину разворотило. Руки трясутся и леденеют, пока я сдираю с него остатки тряпья, к горлу подкатывает тугой противный комок, который не дает сосредоточиться в таком жалком состоянии, не дает прощупать пульс на обмякшем запястье. Не прослушать дыхание. Все кровью залито. Она лужей расползается по полу, вокруг Алекса, развозится моими коленями, впитывается в одежду, а я хочу позвать его, но снова начинаю лишь хрипеть, захлебываться и скулить… Давай, скули, ори, делай что хочешь, только не сиди сложа руки. Подбери сопли и за дело, немедленно!
— Ну же, мой хороший, ты же такой сильный. Ты все можешь, я знаю! Очнись, солнце. И дыши… только дыши! Что бы ни случилось, как бы ни было больно, только дыши! Вдох-выдох, вдох-выдох… — я то ли шепчу, то ли кричу, голос срывается на безмолвие, лишь губы разрозненно шевелятся. — Не смей сдаваться! Я так люблю тебя! Ты самое дорогое и важное, что у меня есть. — Внутри что-то в который раз ломается, хотя казалось бы, уже нечему, когда тряпье стирает кровь, а взору предстоят несколько рассеченных ран, где посверкивают маленькие осколки металла, утопающие в красном… И это мешает мне в первые секунды разглядеть, что все они застряли в раскачанной мышечной массе, кажется, не пробив легкие… Го-о-осподи! Вся основная часть шрапнели досталась Керри, бронник на Алексе смягчил удар, кровь слабыми толчками вытекает из него. Но жив… Жив?
Ухо к груди — не слышно, вокруг начинает заходиться пожаром, пламя потрескивает, пожирая мебель. Клокочущая паника плещется через край, но заставляю взять себя в руки. Пожалуйста, ты только живи, слышишь? Только не уходи. Я сделаю все, лишь бы ты продолжал жить. Держись, солнце, ты нам так нужен. Ты мне нужен. Никто и ничто не отберет тебя у меня, я не позволю… Слезы текут по лицу нескончаемым потоком, слизистую разъедает от ядовитого дыма и гари. Я наклоняюсь к его губам, чтобы уловить хоть один вдох. Тонкая ниточка пульса дрожит под перепачканными пальцами… Живой… и губы дарят призрачную надежду, выпустив еле заметный выдох. Черт возьми, ни регенерации, ни перевязочных пакетов… ренкапсула — единственный шанс.
— Вот так, умница мой! Дыши! Это всего лишь очередное ранение, и ничего больше! Лишь ранение, ты выкарабкаешься. Тебе есть для чего жить, еще как есть. Я тебе девочку рожу, маленькую, светленькую, как ты хотел… Помнишь? А ты будешь носить ее на руках и жутко баловать, а еще любить, до потери пульса. Я точно знаю. — Взрыв в отдалении несет еще один толчок дрожи по бетону, пока я, совершенно не осознавая происходящее, насильно выталкивая из груди воздух и забывая вдохнуть обратно, подхватываю его подмышки, стараясь не делать резких движений и осторожно тащу. — Потерпи, сладкий, только потерпи… Знаю, больно, но ты у меня такой выносливый. Ведь правда же, да? И не такое смог пережить. Мы справимся, теперь мы со всем справимся. Нам бы только до лабораторий добраться… Нужно выбираться отсюда.
Я бубню что-то под нос, стараясь не впасть в безумие, и, отдуваюсь, волочу тяжеленное тело, падаю, и снова волочу, упираясь изо всех сил ногами, оставляя за нами кровавый, бледнеющий шлейф. Тяжело, невозможно тяжело, пот льет в три ручья и мышцы скручивает перенапряжением. Пальцы скользкие от крови, горячей, липкой… Он теряет много крови. Живее! Да шевелись ты! Иначе он умрет… Ну, дава-а-ай же, еще немножко осталось, чуть-чуть… рывком, еще рывком, сжимая зубы.
Под ногами мешается мусор, какие-то обломки летят сверху, полы дрожат так, что я постоянно заваливаюсь в бок, врезаясь плечом в серую, ледяную и мокрую стену. Мокрую… вода… взрывчатка уже повредила наружную часть полигона, а значит, левое крыло затапливает, скоро подорвется и правое… холод впивается в душу, чуть не отобрав последние силы. Нет, мы выберемся, только б до капсулы дотянуть, а там… Я сглатываю колючий ком, и жуткие мурашки бегут по коже. Сколько у нас времени? Ох, как же сердце отколачивает, сейчас лопнет на части!
Грохот слетающих подпорок тонет в моем сорвавшемся шумном дыхании, штукатурка расползается кривыми узорами, нужно торопиться. Паника просто ошпаривает с головы до пят одним разом. В лаборатории все усеяно битым стеклом, мы падаем в него, оно впивается в кожу. Вой рвется из горла, он срывается с губ каким-то задушенным хрипом и обрывается в воздухе, захлебнувшись. Черт, больно как… Терпи. Мозг отдельно пытается охватить временные рамки — сколько мы здесь… не знаю, скоро рванет. Как в доказательство страшный звук распарывает воздух громовым раскатом, от которого стены и россыпь осколков на полу жалобно дребезжат, множа нестройное эхо. Плотное скопление едкого дыма валит следом, начинает заволакивать помещение, кашель рвет легкие и под ложечкой надрывно ноет. Даже дышать становится нечем.
Биокапсулы быстрой регенерации засыпаны крошевом штукатурки. Стираю его ладонью, размазывая по прозрачному пластику кровавые разводы, пытаюсь рассмотреть возможные программы. Черт, времени совсем нет, а я не знаю, умеет она поддерживать работу в автономном режиме или нет… Мокрая насквозь от пота, его крови, своей, ползком по полу, по стеклам, обломкам, но мне с огромным трудом удается запихнуть туда Алекса, и то, раза с пятого, окончательно растеряв все силы. Дышит? Пожалуйста, пусть только дышит… Ну, пожалуйста, будь живым!
Пульс почти замер, сердце еле толкается… Боже, солнышко, ну еще маленько продержись, сейчас-сейчас, я мигом… Полки, ящики, ампулы, шприцы — все разбросано. Подкидываюсь, как ненормальная, нужная ампула находится быстро, руки уже не дрожат, в животе будто все застывает, наполнившись жидким азотом от испуга, скрутив кишки в морской узел, и через минуту, сыворотка растекается по его венам. Крышка ренкапсулы захлопывается, перед глазами мелькают огоньки на панели и, наконец, взгляд выхватывает значок автономной работы. Аллилуйя… пальцы жмут на кнопки, настраивая агрегат на автономный режим. Только бы сработало.
Я вытаскиваю спрятанный кругляшок из-за пазухи, снова соединяя индикаторы… нет, стоп, нужно как-то настроить его, чтобы не выключилась электроника капсулы… Как же, как? Вспоминай! Страх вливается под кожу раскаленной лавой, спокойно. Вдыхаю
, еще раз, глубже… дышать невозможно, натягиваю футболку на лицо, закрывая нос. Давай, еще разок, вспоминай как настраивал Керри.
— Ну, Плейсед, блядь, — шипит сквозь зубы Громли, — ну какого хрена мне на тебя, сука, так везет. И тут ты влезла, ты ж вроде того, померла…
— Как видишь, не совсем, — в тон ему отвечаю, пока нас тащат, кажется в личную допросную Райна, судя по изменяющемуся интерьеру, век бы его не видеть. — Понимаешь ли, тут произошли некоторые изменения, я больше не Плейсед.
— А кто же? — делано удивляется Аарон, тараща на меня глаза. — Хотя, если учесть, что вокруг тебя непрерывно ошивается лидерский отпрыск, неужели выбилась-таки в люди, Плейсед? Породнилась с лидером Бесстрашия?
— Заткнулись, суки ебаные, — тяжелый приклад опускается на голову Громли, а я глумливо усмехаюсь.
— Вот именно, — однако, такой же удар настигает и меня, в голове сразу же звенит, и меня, кажется, сейчас…
Хмурые бородатые мужики, которых я раньше если и видела, то мельком, думаю, напрочь отмороженные, которым уже на все, кроме допинга, плевать, вталкивают нас в комнату с прикрученными к полу стульями. Меня толкают на стул, Громли остается стоять, не делая попыток вырваться от держащих его по обеим сторонам хантеров.
— А ты какими судьбами оказался там, а Громли? А чего полез в драку-то? И, кстати, ты на чьей все-таки стороне, может быть, они тебя за своего примут?
— Я сказал заткнись, сука! — орет хантер, прописывая мне оплеуху по лицу. Нос сразу же, по ощущениям, распухает, а рот наполняется металлическим привкусом крови. Вот, сука, ну погоди, дай мне только малюсенькую возможность. — Я сказал, рот не открывать! Пока не будет надо! А оно будет, обещаю, — расплывается в мерзком оскале хантер, а меня передергивает. Даже представлять не хочу, что со мной могут в этой милой комнатке сделать.
— Да, Плейсед, ты заткнулась бы, а то так до допроса и не доживешь!
— Я Эванс, ясно? — закусываю губу и кошусь на хантеров, надеюсь, я лишнего не ляпнула сейчас. С Громли потом разберусь. Да, да, у меня есть претензии еще за простреленную руку.
Мужик, наверное, главный у них в отряде, тыкает в кнопки на экране и изображение, дернувшись, являет миру придурочное лицо Керри. На заднем плане что-то ярко светится и искрит, не разобрать.
— Керри, у нас тут… баба какая-то и мужик одетый как хантер, но не наш, — бурчит хантер. — Проникли сюда, оказали сопротивление… Че с ними делать-то?
— Что за баба? — пытаясь рассмотреть изображение за спиной у мужика, щурится Керри. — Покажи.
Хантер кивает, и мужики дергают меня, чтобы продемонстрировать ненавистному ублюдку. Я понимаю, если Керри меня как-то узнает или догадается кто я такая, плохо будет всем, а мне так уж вообще… Я упираюсь, может, сейчас случится какое-то чудо, Керри пожмет плечами и прикажет бросить меня в камеру… А там уже и основные силы подтянутся. Мужики довольно грубо, не обращая внимания на сопротивление, выталкивают меня к экрану, и тут я четко вижу на заднем плане… Алекса, висящего на поточных импульсах.
Сердце раздирает острыми когтями, нервяк такой, будь воля — по стенам б забегала. Да, трижды блядь! Из них не вырваться, а если сильно сопротивляться, то сил лишишься совсем. Увидел, на лице ни один мускул не дрогнул, но глаза… Прости, прости меня, бездарно попалась!
— Ну надо же, кто к нам пожаловал, — Керри вдруг расплывается в улыбке, которую я у него раньше никогда не видела. А видела совсем у другого человека, вот только. Да твою мать, не может быть! — Ткни в камеру ее правое запястье! Живо! — А у меня от удивления даже дыхание останавливается. Откуда Керри вообще может знать, как в Бесстрашии женятся, он не был Бесстрашным никогда! Да и меня в образе Алексис он тоже никогда не видел и не может знать, что нас связывает с Алексом! — Вот даже как! Ну что ж, так даже забавнее, — Керри поворачивается к Алексу, глядя на него насмешливо: — Пиздец твоей девке, ублюдочный молодожен, — рвет на корню последние надежды, и тут я понимаю, нас сейчас будут бить. И может быть, даже не только… Но в голову, как на зло, ничего толкового не приходит, а под ложечкой тошные волны жути плавают.
— Ну ты даешь, Плейсед, — тянет Громли, несмотря на многочисленные запреты, — такого кадра окрутила, поздравляю! Нашла себе на задницу геморрой с голубиное яйцо!
— Громли, если мы отсюда выберемся живыми, напомни мне тебя персонально грохнуть, заебал ты меня, — приклад снова встречается с моим носом, и из глаз текут слезы. Вся в кровище, скулы раздуло — красотуля! Ну всё! Ох, блин, выколупываю остатки храбрости из воющей душонки. Второй раз меня не обыскивали. Зря. Рывком выдираю свои руки, цепляю пальцами рукоятку припрятанного ножа за поясом, и с кривого, насколько позволяет мое печальное положение размаху, всаживаю лезвие в тело ублюдка. Меня мигом перехватывают подручные, мужик ревет от боли медведем, кто-то вцепляет ручищу в волосы, замахиваясь, и я ныряю в сторону, пинаясь ногами, извернувшись каким-то немыслимым образом от удара. Вот теперь мне точно кранты… но зато я свою шкурку просто так не продала. — Ты че, кончаешь, когда избиваешь женщин, да урод? — хантер снова замахивается, но грозный рявк останавливает его:
— Хорош уже! Она моя! — Керри вальяжно подходит ко мне, я у меня внутри каждая поджилка трясется от ненависти к нему. Надеюсь, мой взгляд красноречивее самых оскорбительных слов. — Здравствуй, принцесса! Вот и свиделись, — он размахивается и, не контролируя удара, разбивает мне всю левую сторону лица. Во всяком случае мне кажется, что я врезалась в стену, причем не совсем удачно. — Что же ты бросила нас, Скай, это было очень невежливо с твоей стороны, — второй удар не заставляет себя ждать, головушка моя дергается и, кажется, сейчас меня накроет. Звенящая боль начинает заливать до краев. Мысли все перемешиваются, я устала удивляться, что такое случилось с Керри, откуда он знает, что Скай это я, ну откуда?! — А ты, кстати, неплохо выглядишь, мне даже так больше нравится, — он подходит и гладит пальцами мою припухшую щеку, размазывая по ней кровь и пристально за этим наблюдая. По спине пробегает неприятный холодок. Вот психопат ебнутый!
— Вы, кажется, меня с кем-то спутали, — все еще пытаюсь выкрутиться из этого пиздеца, — я не знаю никакой Скай!
— А вот врать мне не надо, за вранье раньше отрубали руку, но ты за свою ложь будешь лишаться какой-нибудь части тела, например пальчика, хочешь? — он хватает мою руку, и прижав кисть к подлокотнику стула, надавливает на фалангу ножом. — Давай, куколка, скажи мне правду. Зачем ты от нас сбежала? Ты ведь всегда была одной из них, потому и выглядишь сейчас так… странно?
Я уже понимаю, что он откуда-то в курсе всего и настаивать на своем бессмысленно.
— А ты забыл принять утреннюю дозу, Керри? И теперь тебя плющит со всех сторон?
Керри ржет во все горло.
— Что-то никогда не меняется! Ты ведь никогда меня не боялась, да, Скай? Или все-таки боялась, когда пряталась за спину Джея каждый раз при моем появлении?
— Я пряталась, да, но не потому что боялась тебя, а потому что боялась ЗА тебя, ублюдок. Можешь мне поверить, тебя мало кто любил на полигоне!
— Сука гребанная, — Керри отвешивает мне очередную пощечину, не выпуская ножа из рук и немедленно приставляет холодное лезвие к пылающей щеке. Вот теперь иллюзий на спасение чего-то не остается. — Хочешь, я оставлю свою персональную роспись у тебя на личике, а куколка? Ты ведь будешь гордится автографом лидера недовольных?
— Из тебя лидер, как из говна пуля, — выплевываю ему в лицо, сама не понимая, зачем я его дразню. Может, чтобы уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца? У меня сердце лопается, прыгая в горло.
— А из кого хороший лидер? Не из твоего ли теперешнего родственника Эванса? А? Может быть, это он хороший лидер, что воспользовался слабостью других, чтобы занять тепленькое место? Может быть, это он такой гуманный, что убил тысячи Бесстрашных, заманив их в ловушку и заставив корчиться от их же страхов? Может… — он еще что-то орет, а у меня уши закладывает от ужасной догадки. Матерь Божья, да ведь это… Райн! Но как, твою ма-а-а-ать? Ясненько, зачем он привел нас именно на ту поляну, где сидели его дружки и выпустили по нам свой агрессивный газ… Да сколько же можно его убивать, ублюдка? — … РАЗДЕЛАЮСЬ СО ВСЕМИ! ВСЕ ВЫ СДОХНИТЕ!
— Слышь, мужик, может хватит уже орать? Ты заебал, — спокойно так говорит Громли, что у меня даже уважение к нему просыпается и почему-то хочется хихикать. Наверное, нервное.
Керри будто напарывается на отвесную скалу.
— Что? — тихо спрашивает он. — Что ты сказал?
— Я сказал, что ты заебал орать. Если есть что сказать-спросить по существу, ну так спрашивай. Чего орать-то?
Керри-Райн подходит к нему, вынимая откуда-то из недр своей одежды кастет.
— А ты, значит, как благородный рыцарь, решил отвлечь мое внимание от девушки. Как это мило, я сейчас просто утону в розовых соплях. — Громли смотрит на него исподлобья, а Керри замахивается и опускает на Аарона смачный удар, сразу же соскребая полщеки кастетом. — Ну что, так лучше или добавить? — У Аарона голова запрокидывается, но он, на секунду сжав челюсти, харкает на Керри кровью. Браво! Будь у меня руки свободны — аплодировала бы стоя.
— Пошел ты, сука блядь, на хуй! — очень душевно благодарит он ублюдка за такую потрясающую хрень.
Керри ухмыляется, сдувает челку со лба и впечатывает защищенный кулак Громли в живот. Аарон выдыхает и сгибается пополам, но второй удар настигает его тут же. Разогнуться он не может, а Керри бьет его коленом в нос.
— Я с тобой еще не закончил, но у меня есть дела поважнее. Я вернусь к тебе, обещаю, — вкрадчиво говорит Керри, глядя на Громли, как на будущий мешок со свинцом. Мило, блядь так, что пиздец… Вот урод!
— Ну, а ты, Скай, — обращается он ко мне, растирая запястье, будто с него только что сняли наручники, — как ты можешь сомневаться во мне как в лидере? — он говорит со мной, как с пятилеткой. Это типичная фишка Керри… однако! — У меня в плену лидерский сын и его жена, а ты говоришь, что я плохой руководитель? Я должен тебя наказать.
Мне кажется, что в лицо попало пушечное ядро. В голове фейерверк и сразу мутит, ощущение такое, что треснул череп. Вот урод ублюдочный! Наваливается адская усталость, а вместе с ней оглушает болью. Какой это уже по счету мой круг ада?
— Ты ничего этого не смог бы, если бы не заманил нас в ловушку, — шепчу я одними губами, отплевываясь, но он все равно слышит.
— Гениально, правда? Все ходы разрушены, остался только один, в котором купол! Смотри, Скай, правда ведь не хватало нам такого? Сюда смотри, сука! — пальцы хватают мой подбородок и дергают так, будто он хочет оторвать мне голову. А у меня глаза сами собой закрываются, я, может, и хотела бы посмотреть, да не могу… — Смотри, блядь, а то переебу сейчас! — я еле приоткрываю один глаз, потому что нет сил больше терпеть его побои. — Вот эта маленькая штучка генерирует купол-переместитель, перемещает все живое в заданном радиусе! Ну скажи, что это гениальная вещь?
— Какой от нее толк, если она перемещает только тела? — поражаясь своему упрямству и вредности, все-таки говорю я, еле ворочая языком. — Мощность большая, а нужна только чтобы сбежать… Тупо как-то!
— Много ты понимаешь! Она настраивается, — обижается Керри, как малявка. — Зависит от того, как кольца совместить! Зеленые — чтобы перемещать только тела, синие — можно с техникой, красный включают импульсные потоки… Ты просто тупая блондинка и ничего не понимаешь!
— Бля, Керри, а че ты раньше не сказал, как это работает, мы бы не потеряли б столько техники, ебаный свет! — вскрикивает один из хантеров.
— Я! Показывал! Как! Это! Работает! — орет психопат. — Это вы никогда меня не слушаете!
— Ну я же говорю, что хуевый ты лидер, никто тебя не слушает, — меня, наверное, очень часто били по голове, поэтому совершенно отказывает инстинкт самосохранения.
— Издеваешься надо мной, да? — угрожающе начинает Керри. — Хочешь разозлить меня, чтобы сдохнуть побыстрее? Тебе мало, да? А как тебе вот это, сучка? — Он замахивается опять, и я понимаю, что еще один удар, и сознание наконец-то покинет меня. И в этот момент дверь отлетает, едва не срываясь с петель, шмякает об стену и комнату прорезает автоматная очередь. Солнышко, это ты за мной пришел?
Пальцы манипулируют по памяти, а эта блядская штуковина никак не хочет включаться. Дымовуха по помещениям расползается так, что вообще перестает что-либо быть видно, а подспудное ощущение жара от подбирающегося к лаборатории пламени, и холода, вот-вот прорвущейся воды, выходит за грани разумного и вообще за пределы терпимого. Отчаяние погребает, давит всей своей тяжестью, словно небо уронили, когда разрыв ухает совсем близко, и крупная дрожь летит по бетону, смешиваясь с дрожью тела, подшвыривая обломки и мебель над полом, превращая стены в руины… Давай, ну же! Включайся, работай!
В отчаянии сжимаю аппарат в кулаке и бью изо всех сил им по коленке. Здоровенные булыжники бетона с треском отлетают и ударяются друг об друга, высекая снопы искр, и несущаяся сплошным потоком вспышка огня почти совпадает с вспышкой купола, накатываясь ослепительными волнами, растекающимися вокруг голубоватым свечением. И это очень страшно, что я не чувствую своих пальцев, вцепившихся в генератор купола. Парализующе. Но еще страшнее становится, когда огонь обжигает своим дыханием, облизывая кожу. Ну как же тебя включить, а? И становится жутко больно от протискивающегося сквозь ребра ощущения обреченности и беспомощности, закрываю глаза, изо всех сил сдавливая бесполезный кругляш… Вспышка.
Резкий поток свежего воздуха заставляет захлебнуться и судорожно закашляться. Я уже чуть не забыла, какой он вкусный. Легкие разрывает набившимся дымом и пылью, заставив скрутиться от сильного спазма в груди. Я открываю глаза, и первое, что вижу, это серое, низкое небо, с тяжелыми, свинцовыми клубами туч, заполонившими горизонт… Серое, как и его глаза. Самые любимые, большие, блестящие, обволакивающие какой-то только своей особенной и неповторимой заботой, с крапинкой сполохов стали и длинными, почти кукольными ресницами. Порыв прохладного ветра остужает горящую кожу лица, рук, тела… А потом все окрестности оглашает таким кошмарным ухом, заглушенным стенами, толщей земли, воды и расстоянием, разрастающимся жутковатыми отголосками по ущелью, лесу, озеру… Подземный толчок заставляет подпрыгнуть, будто отбойником долбит, по скалам проходит раскат грохота обвала, рассыпая их на куски… Громыхает, вздрагивая, кажется, целую вечность, на самом деле пару минут, то совсем близко, то далеко, и наступает тишина, в которой тут же разливается многоголосый, победный клич Бесстрашных.
Брызги воды швыряет чуть ли не к небу, окатывая берега, и озеро образует исполинскую воронку, заливая и хороня под собой руины полигона, вместе с режимом недовольства и этой войной. Всё кончено, теперь уж наверняка. А мы живы… Успели? Мы успели?! Получилось! Вот это да! Мы выжили. И будем жить всем невзгодам назло. Оглядываюсь, не в силах поверить, и задыхаясь от воздуха, от эмоций, и хлынувших слез, словно кто-то открыл плотину, онемевшие пальцы отцепляются от капсулы, смахивают пыль с крышки, на которую льются горячие слезы. Слезы облегчения, радости, счастья… Ничерта не вижу, все расплывается, глаза щиплет, на ощупь выискивая панель агрегата, нажимая на кнопку.
«Работа в автономном режиме 2 часа 42 минуты. Прямая угроза жизни пациента отсутствует. Время полной реабилитации 1 час 55 минут».
Мое сердце срывается и врезается в грудину. Компьютерный голос смешивается с моим отчаянным, полным необъятного восторга воплем в небеса. Трясет, безбожно трясет, и я плачу просто навзрыд, взахлеб, выплескивая из себя скопившиеся переживания и тревогу, стискивая рот, намертво, чтобы не выбивать дробь зубами и зарываясь лицом в ладонь. Солнышко моё… Живой… Самое главное — живой. Я так люблю его, а что еще нужно! Съежившаяся душа разворачивается из комочка, и дрожь схлынувшего адреналина пробирает все тело. Сердце в груди заходится истерическим набатом, сгибая пополам, а силенок-то больше нет, вот совсем, и звуки начинают уплывать куда-то на дальний план.
Я падаю пластом, не успев даже на что-то упереться и взвизгиваю. Шок отпускает, и в разодранные конечности возвразается господствующая боль. Болит, кажется, абсолютно всё, каждая клеточка тела. Ох, и стекла же во мне, наверное, немеряно. Опять вся в шрамах буду… Во рту пересохло так, что и стонать больше не получается. Все раны горят огнем, пить ужасно хочется. И обезболивающего. И спать, прямо до издоху. Вот высплюсь и буду как новенькая. Последнее, что запечатляет ускользающее сознание — это бегущих к нам со всех сторон Бесстрашных, и затем все сменяет спасительная темнота.
***
Драгстеры, на полном ходу, тянутся караваном в сторону города, в первую очередь вывозя от озера всех раненых. А мне повезло очнутся именно в тот самый непередаваемый момент, когда из тебя выковыривают осколки. Ох, и пищала же я… До сих пор поддергивает, и прошибает в холодный пот. И красивая вся, да, в кусочках пластыря. Хоть меня и накачали регенерацией, а тело все равно ломит от побоев и усталости, хоть боль и притупилась немного. Как только вернемся домой, свернусь в клубочек и залягу под теплый бок, провалившись в глубокий, долгий-долгий, беспробудный сон.
Алекс без сознания, медики успокаивают, что это нормально. Контузить его должно было от близкого взрыва изрядно, но самое страшное уже позади. Его голова покоится на моих коленях, чтобы не трясло так сильно по бездорожью. Бледность от большой потери крови понемногу сменяется румянцем, но на лице видны следы напряжения последних дней. Наверняка, толком и не отдыхал всю неделю. Хмурится на мгновение, между бровей прокладывается складочка, и расслабляется, ресницы слегка подрагивают, наверное, что-то снится. И в этот момент он выглядит таким безмятежным, совсем мальчишкой…
Обожание с новой силой и остротой пронзает сердце, что я не могу подавить шумный вдох. Волосы на макушке заметно отросли, и я зарываюсь в них пальцами, осторожно поглаживая, легонько чешу за ушком, ему так нравится, знаю, тихо нашептывая всякую милую чушь. И улыбаюсь. Сквозь слезы, капающие на колючие щеки. Стираю их пальцами, проводя по полностью регенерированной коже, лишенной былых грубых отметин. Может, это и к лучшему, Алексу не нужны эти шрамы, я не хочу, чтобы он больше помнил о той боли, достаточно и того, что эта нескончаемая война останется в душе и на сердце тяжелым грузом. Грудина, обросшая новой кожей, умиротворенно вздымается на вздохе. Я прикрываю ее чужой курткой — прохладно, и тянусь к широкой ладони, переплетая наши пальцы. Самое волшебное ощущение на свете! Люблю тебя, больше жизни люблю!
Дорога кажется нескончаемой, когда в малюсенькое окошко броневика виден один и тот же пейзаж, нескончаемые прерии или лесные дороги. Я смотрю на них, и мне не верится, что теперь начнется мирная жизнь, эта война вросла меня вместе со свистом летящих бомб, сочными выстрелами пулеметов и ахающими взрывами ручных гранат. Сколько я была там? Пару лет, а он? Война — вся его жизнь, сможем ли мы жить в мирное время? Что нам готовят эти безупречные? Ничего не понятно, но… сейчас мы едем домой с победой. И никто у нас ее не отнимет.
На горизонте, наконец, появляется стена, значит, скоро, уже совсем скоро. Однако, машины, вдруг, почему-то притормаживают, а Бесстрашные, те кто был на ногах, начинают высовываться в окна, показывая на что-то пальцами и давя смешки. Кевин вдруг, стукнув по стене драгстера ладонью и выдав смешок на выдохе, выскакивает из машины, прижимая к себе раненную, висящую плетью руку, и бежит куда-то вперед. Любопытство — моя вторая натура, поэтому я тихонечко уложив любимого на спальное место, выглядываю посмотреть, что же там такое.
Анишка, босиком, вся грязная и совершенно зареванная, бежит вдоль нашего каравана, стуча по всем капотам, дверям и отчаянно подвывая.
— Где он? — верещит она. — Где Кевин? Кеви-и-ин! Любимый!
— Тут я, Ниш, ты чего без обуви-то… — только и успевает он сказать, когда Анишка бросается ему на шею, почти воя в голос. — Ну, все-все, я пришел, я же обещал, девочка, все, — бормочет он, поглаживая ее здоровой рукой.
— Ты не ранен? — в истерике спрашивает она. — Ранен? Сильно? Тебе больно? Кевин! Ты живой, Кев! Ты вернулся! — она обхватывает его лицо ладошками и целует на глазах у всех, Бесстрашные вздыхают, ухмыляются…
— Слышьте, хорош уже, блядь! — рявкает громогласный командир. — Анишка, его встречаешь, а отец у тебя что, на рыбалке был? — Вайро свешивается с подножки драгстера, насмешливо наблюдая за милующейся парочкой. — Кончайте уже, вы всю колону тормозите!
— Папка! — Ани выворачивается от Кевина, довольно бесцеремонно пихнув его в раненное плечо, и летит к высокой фигуре. — Па-а-а-ап! — тянет она искривив рот, а поток из глаз даже и не думает останавливаться. Вайро соскакивает с подножки, распахивая объятия, а Аниша тыкается ему в грудь лбом и часто-часто дышит. — Ты даже не представляешь, как я рада, что вы все… живые.
— Вот что ты за егоза? — Вайро подхватывает дочь и сажает себе на локоть, как маленькую. — Разве так встречают победителей? Радоваться надо, а ты слезы льешь!
— Так я от радости! Радоваюсь я так! — Анишка колотит босыми пятками в воздухе, а Вайро хочет отвесить ей подзатыльник, но бросает взгляд на предостерегающе поднявшего руку Кевина и не делает этого.
— Э-э-эх, молодёжь! Ани, ты скоро сама мамкой будешь, а все дите дитем! Кевин, бери благоверную и тащи ее в машину, она вон все ноги порезала, курица беспокойная!
Вайро вручает Анишку Кевину, которая немедленно вцепляется в парня, так они и едут до самого Бесстрашия, не отлепляясь ни на минуту друг от друга.
— С Алексом что? — испуганно вытаращившись на моего мужа, спрашивает Ани.
— Сильная контузия. Подорвался на гранате. Я тебе потом расскажу.
— Ну Алекс, блядь! Ну погоди, очнись только…
Мы все смеемся, а я все никак не могу поверить, что все кончилось… В городе нас сразу же отправляют в Эрудицию, а я и не отказываюсь, хочу быть рядом с мужем. В драгстере я замечаю, что вместе с остальными шрамами, у Алекса пропал и брачный… Не знаю, что на этот случай предусмотрено у Бесстрашных, но, наверное, Алекс что-нибудь придумает.
В клинике мне всаживают успокоительное, и я сразу же проваливаюсь в глубокий и почти безмятежный сон. Без вытягивающих душу кошмаров. А утром отправляюсь искать Алекса. Мистер Финн сказал, что он уже пришел в себя, но ему тоже сделали укол, и он сейчас спит. Ну и ничего, просто посижу с ним. Но не успеваю я устроиться рядом с мужем, как веки его дрожат, он открывает глаза и, увидев меня, расплывается в улыбке. А у меня внутри все щемит. Хороший мой… глаза сразу же щипет.
— Я из капсулы, да? — спрашивает он хриплым голосом. — Чувствую, будто у меня тела нет. Все так плохо было?
— Ты подорвался на гранате, Солнышко, — отвечаю я ему, беря в ладошки его руку. — И хоть броник Керри смягчил удар, ты потерял много крови и…
— Как мы выбрались? — удивленно поднимает он брови. — Последнее, что я помню, взрывы уже пошли!
— Купол все-таки сработал. В самый последний момент. Я его мистеру Финну отдала…
— Говорили, что когда ее нашли, она его так сжимала, что пальцы не могли разогнуть, — раздается голос за спиной, и в палату входит лидер Эрудиции. — Биокапсула ускоренной регенерации тебя быстро поставила на ноги, но судя по истории, у тебя не было шансов, Алекс. Так что Алексис подарила тебе второй день рождения, гордись своей женой.
Алекс подносит мою ладошку к своему лицу и целует каждый пальчик сухими губами.
— Я в тебе и не сомневался, жена, — вдруг он хмурится, будто что-то вспомнив. Большая ладонь быстро ощупывает лицо — понимает, что шрамов больше нет. Израненное веко больше не прикрывает левый глаз, а скула гладкая, без выпуклого рубца. Мимолетный взгляд на запястье, раздувшиеся ноздри, катнувшиеся желваки.
— О-о, нет, Алекс, давай не сейчас, — стонет мистер Финн, закатывая глаза, — неужели это не подождет до…
— Дин, найди мне инструмент. Или я сам найду! — Алекс говорит твердо, почти угрожающе.
— О, Боже… — тянет Эрудит и исчезает в коридоре.
Солнце притягивает меня к себе и, уложив на грудь, целует макушку, шумно выдыхая теплым в волосы, а я чувствую себя самой счастливой на свете. Мистер Финн ввозит в палату каталку, на которой лежат хирургические инструменты под стерильной салфеткой.
— Я ваших варварских обычаев не понимаю и не принимаю, но раз уж так вышло, и ты упрямый, как баран, то делай, пожалуйста, все в соответствии с правилами асептики.
Алекс берет длинный продолговатый нож и вкладывает мне в руку.
— Давай, Алексис. Ты знаешь что делать.
Я тянусь за поцелуем и разворачиваю к себе его запястье. С моим мужем бесполезно спорить: если он что-то задумал, да и так уж ли это надо сейчас. Сделав тонкий надрез, я промокаю салфеткой кровь и заклеиваю ранку пластырем.
— Теперь ты доволен, муж мой? Теперь-то все хорошо? — улыбаясь спрашиваю, а он гладит мою щеку обратной стороной ладони.
— Да, теперь у меня все хорошо, жена.
— Я люблю тебя! — шепчу ему ответ, и закрываю глаза. Пусть будь что будет, но он прав, мы уже победили. И символы нашей победы, как ни странно, два маленьких шрама на наших запястьях. Он жив, практически здоров, я жива, и мы вместе. А это самое главное!