В прятки с Бесстрашием. Часть 2

Часть 1 (Эйми/Аарон Громли)

Эйми

Через некоторое время после сражения у озера и взрыва полигона

— Ой, девочки, а вы знаете, наш Алекс женился! — щебечет Софи, закатывая глаза.

— Ага, Соф, он такой же твой, как звезда с неба, — подкалывают ее девчонки, а я глубоко вздыхаю. Все они прекрасно знают, что за отношения связывали меня и сына лидера, и не упускают возможности перемыть нам кости, в том числе и в моем присутствии.

— Наши мальчишки, когда увидели, что отпрыск лидера приехал к Джоанне, стали следить за ним и, ой, девочки… — София прикрывает рот ладошкой и делано краснеет. — Видели, как Алекс делал предложение своей девушке, — бесстыже глядя прямо на меня, ухмыляется она, а я сгребаю наполненные шприцы с лекарствами и спешно покидаю процедурную.

После финальной битвы в Бесстрашии и в Эрудиции не хватает мест для раненых, поэтому всех не особенно тяжелых отправляют в Дружелюбие на реабилитацию. Нашей задачей является всех принять, разместить и вылечить насколько это возможно. После того как Аарона забрали в Искренность на суд, я не могу находиться среди Бесстрашных. Может быть, когда-нибудь… когда страсти утихнут, и они перестанут на меня коситься, когда Алекс перестанет прятать взгляд, встречаясь со мной, а Алексис перестанет злобно на меня смотреть…

Все стало слишком непросто. Когда я приняла решение перейти в Бесстрашие, я не думала, что мне будет так непросто привыкнуть к их образу жизни. И это не связано со смертью и болью, работая медиком с младых ногтей я и не на такое насмотрелась. Это скорее связано с их… безголовостью и полным нежеланием нести ответственность за свои поступки. Я как могла, старалась принять это, плевала на все и отдавалась чувствам полностью, топила в себе неприятие некоторых вещей и убеждала себя, что все нормально. Нормально переспать с девушкой и не помнить ее имени наутро. Нормально закрыть собой человека, с которым ты вчера дрался не на жизнь, а насмерть, от пули. Нормально быть непоследовательным в своих действиях. И в итоге я запуталась окончательно.

Я не сразу разгадала Алекса, сначала поверила ему, когда он принялся ухаживать за мной во время инициации. Потом, позже, когда страсти утихли, поняла, конечно, что это не мое, но время мы провели приятно. Алекс, когда ему надо, просто воплощение женской мечты. Он сочетает в себе столько женских предпочтений, что однажды, когда я принялась было перечислять их, сбилась со счета. Но для меня он так и остался идеальной картинкой из женского воображения, такой же далекий, и как мне тогда казалось, пустой. Со временем, конечно, поняла, что ошиблась, но все равно, я для него была одной из многих, не та и не то. «Та» для него — это Алексис, очевидно, и я на самом деле рада за них. Если кто и сможет быть вместе, только они, наверное. И вовсе ей не стоит так ревновать ко мне.

Однако разговоры про то, как Алекс милуется со своей избранницей слушать неприятно. Все знают, что у нас с ним что-то было, да еще многие девицы пускают на него слюни до сих пор. Особенно те, кто знает его с детства, ведь, так или иначе, мы все равно росли вместе, в школе, в детских лагерях.

— … розой, представляете… — доносится до меня, а я ухмыляюсь. Да уж, Алекс знает, как произвести впечатление, вся его жизнь — просто постановочная сценка. Ну и ладно, если кому-то это нравится…

— Эйми, — окликает меня Клери, одна из девочек, работающих в приюте, — у нас тут… тебе надо самой посмотреть! — Она тащит меня в постройки, где в Дружелюбии располагается детский корпус. — Я не хочу пока Джоанне говорить, она сразу позвонит лидеру Бесстрашия, а я… не знаю, в общем, вот…

Клери заводит меня в комнату и показывает на паренька, сидящего прямо на полу, подтянувшего колени к голове и сжатого в комок.

— Мы нашли его недалеко от Стены, когда распределяли раненых. Я почему-то думаю, что это один из этих… ну, недовольных. Понимаешь?

— А что он сам говорит?

— В том то и дело, что ничего. Он то ли контужен, то ли испуган, был очень сильно обезвожен и истощен, будто его держали в плену. Может, Бесстрашные его нашли, а он убежал, а тут мы… Смотри, он маленький совсем, ему вряд ли больше десяти лет. Мы его накормили, дали попить, и теперь он вот так сидит и ничего не говорит. А я боюсь сказать про него, вдруг его… убьют…

— Он одет очень странно… Парень, — я трогаю его за плечо, и он вздрагивает, будто до этого не мы тут говорили при нем в полный голос. Он поднимает на меня глаза, и я удивляюсь. Его совершенно точно нельзя показывать Бесстрашным. Таких красивых детей я не видела еще в своей жизни. — Как тебя зовут? Ты можешь сказать? — Мальчишка смотрит на меня так, будто я говорю на непонятном ему языке. Лицо его выражает изумление, некоторый испуг и что-то еще, чего я не могу определить. — Ты откуда-то сбежал? Ты прячешься?

— Кто ты? — спрашивает меня он, а я теряюсь. И вот чего ему ответить?

— Я Бесстрашная. Тут, потому что я медик. А ты откуда? С полигона?

— Я не знаю, — отвечает мальчик, опускает голову на колени и принимается плакать, — я ничего не помню.

— Слушай, — я присаживаюсь рядом с ним на корточки, — давай я тебя осмотрю, окей? Ты, скорее всего, пострадал от взрыва или может быть сильно ударился головой. И лишь частично потерял память, потому что ты говоришь, умеешь ходить, знаешь, для чего нужен стакан и ложка, так ведь? — парнишка кивает, заинтересованно глядя на меня. — А это значит, что когда ты восстановишься, память к тебе вернется. Понимаешь?

Он снова кивает, и в глазах его светится надежда.

— Как тебя зовут? — спрашивает он, улыбнувшись.

— Я Эйми, а это Клери. Вот что. Мы скажем, что ты потерялся в городе, попал в перестрелку, ударился головой. Побудешь тут в приюте, а когда что-нибудь вспомнишь, сообщим о тебе лидеру, идет? А пока отдыхай. Ты не помнишь, как тебя зовут? — парнишка отрицательно мотает головой. — Но нам надо к тебе как-то обращаться!

Парень едва заметно пожимает плечами и улыбка второй раз за это время озаряет его лицо. Взгляда оторвать невозможно от его симпатичного лица…

***

State Of Shock–Best I Ever Had

Пару недель спустя

— Софи, в пятой палате нужно сменить повязку. Дайяна, хватит пялиться в окно и займись уколами, — распределяю я обязанности, а девицы поджимают губы. Никому не хочется работать в ненастный осенний день, серый и пасмурный, особенно под вечер, но тут уж ничего не поделаешь. Конечно, улечься в гамаке в теплом корпусе с книжкой в руках и чашкой чая лучше, кто же спорит, но доводить до ума раненых наша обязанность, вообще-то.

— Ехала бы в Бесстрашие и там командовала бы, — бурчит тихонько Софи.

— Я все слышу, а не было бы меня, вами командовал бы кто-нибудь еще, так что не ропщите, а двигайте задницами, девочки, — весело отбиваю я, раскладывая таблетки по мензуркам. — Я в отличие от некоторых, работаю без выходных, и даже сплю в медкорпусе, так что…

— Ну, это понятно, надо же тебе чем-нибудь себя занять, пока ты изнываешь без своего красавчика! — фыркает Дайяна и, дернув плечом, хватает поднос со шприцами. — Завтра твоя очередь уколы делать, я больше не могу… — и, продолжая исходить раздражением, выходит в коридор, а вслед за ней, набрав перевязочного материала, идет и Софи. И почему они меня не любят? Ничего ведь им не сделала.

Руки автоматически продолжают монотонную работу, и я чувствую, что глаза начинают закрываться сами собой. Надо бы пойти кофе выпить, невозможно жить в таком режиме. Тьфу, забыла, в пятую две таблетки, в третью одну или наоборот? Где-то у меня тут…

Все происходит молниеносно и даже как-то предсказуемо. Я только чувствую чье-то присутствие, как тело, привыкшее реагировать в лесу на любой шорох, против воли действует на автомате. Кто-то хочет схватить меня сзади, но я, резко присев и сгруппировавшись, прокатываюсь назад, сбив человека с ног. Сажусь на него сверху, приставляя скальпель к горлу.

— Эйми… — хрипит подо мной некто в капюшоне, но уже само по себе странно, что он знает мое имя. — Эйми, это я…

Отбрасываю тряпку с головы. Скальпель дзинькает об пол, а у меня руки ватные становятся от облегчения.

— Аарон, ты в своем уме, зачем ты подкрадываешься ко мне? — я поднимаюсь с него и подаю ему руку. Он хватается за нее, но, оказавшись на ногах, не выпускает, а притягивает меня к себе.

— Скучала по мне? — гаденько ухмыляясь, спрашивает он, и тут до меня доходит, что он должен быть не здесь!

— Аарон! Ты что, опять сбежал?

— Если бы я сбежал, крошка, меня бы тут не было! Я даже под страхом смерти не подумал бы брать тебя с собой еще когда-нибудь в бега, — он отходит от меня и хватает бутылку с прозрачным содержимым.

— Аарон, подожди это… — но он уже опрокидывает в себя емкость и заходится в кашле, — антисептик. Держи воду, — удрученно протягиваю ему жидкость, которую он начинает жадно пить.

— Вот потому и не взял бы, — отдуваясь, говорит он, — не могла раньше сказать? Ты чего тормозишь так?

— Не увиливай от вопроса и не думай, что сможешь меня смутить или обидеть. Какого хрена ты тут делаешь? Тебе, вообще, нельзя тут находиться!

— Ну вообще-то меня сюда направил сам лидер Бесстрашия, на реабилитацию, как полноценного члена фракции, героически пострадавшего при битве с недовольными…

— Аарон! — вскрикиваю я, не скрывая радости. — Тебя что… оправдали?

— Нет, — невозмутимо отвечает он, — меня осудили по полной. За связи с недовольными, за торговлю запрещенным оружием, за похищение человека и взятие заложников…

— Это меня, что ли?

— Ну да… и амнистировали прямо в зале суда по показаниям лидера и его сынка, что я крут и вообще много чего полезного сделал для фракции. И спас нашу звездную женушку, за что мне прям вот особую благодарность выписали и все такое…

— Слушай, ты можешь нормально говорить, обязательно, что ли, непрерывно ерничать? Тебя оправдали? Восстановили в Бесстрашии?

— И меня, и тебя. После реабилитации меня отправляют на западные рубежи для зачистки и поиска оставшихся мобильных баз недовольных. Поедешь со мной?

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть победную усмешку.

— Ну и зачем я тебе, ты же все время ноешь, что я тебе мешаю?

— Мешаешь. Но, тут такое дело… Я привык к тебе за все это время и… мне почему-то хочется, чтобы ты была там со мной. Это ведь не побег, — шаги его раздаются все ближе, но я не поворачиваюсь к нему. Не хочу, чтобы он в очередной раз убедился, как я люблю его, потому что тогда он начинает говорить мне еще больше гадостей.

— Нет, Аарон, я с тобой не поеду. Я достаточно наслушалась от тебя подколок за те месяцы что мы провели в лесу и мне, знаешь… что-то больше не хочется.

— А я вот подсел на те ночи, что мы проводили с тобой в землянке, согреваясь огнем костра и друг другом, крошка… — Последние слова он говорит мне, чуть касаясь губами шеи. — И пока сидел в этой их идиотской Искренности, я понял, что больше всего на свете я хочу, чтобы ты и дальше раздражала меня и мешала мне так, как только ты можешь это делать!

Он резко хватает мое запястье и делает на нем надрез скальпелем. От неожиданности и боли я вскрикиваю, а он делает то же самое со своим и сильно прижимает наши руки друг к другу.

— Ну вот и все, Эйми — теперь у нас одна кровь на двоих. Ты рада?

— Аарон, ты что с ума сошел? А меня не надо было спросить?

— Ты говорила, что любишь меня, разве что-то изменилось? — я пытаюсь вырваться, но он продолжает держать меня и наши руки тесно прижатыми. Кровь из ранок, смешиваясь, уже начинает капать на пол, и я с ужасом думаю, если сюда кто-нибудь войдет сейчас — будет скандал.

— Да! Ты ведь не любишь меня, Аарон! Как я могу выходить замуж за человека, который меня не любит? Это все ничего не значит, я все равно сведу этот шрамик и ничего этого не было! — возмущенно ору я сквозь слезы, потому что обидно вот сейчас было. Твою мать, ну за что он так со мной?

— Ну, вообще-то, и твоей любви хватило бы на нас обоих, — ухмылясь, говорит он, а мне хочется треснуть его чем-нибудь посильнее. — Но мое самое большое желание — это чтобы ты со мной была, Эйми. Чтобы мозги ебала только мне всю жизнь своими причитаниями и нотациями, чтобы пилила меня, что я урод и гандон, потому что я и правда такой. И, знаешь… — он вдруг берет мое запястье и целует прямо эту кровавую рану. — Я понял, что не могу жить без этого. Понял, что с тобой я становлюсь таким человеком, которым всегда хотел быть. Где-то в глубине души. Но всегда хотел… правда. — Он берет меня за подбородок и очень нежно, так, что я даже удивляюсь, поднимает мое лицо к себе. — Не своди шрамик, Эйми… пожалуйста. Я очень… люблю тебя на самом деле.

Я стою, как завороженная. Если я чего и ожидала в своей жизни, то только не того, что Аарон мне начнет в любви признаваться… Я так привыкла к его грубостям, гадостям, постоянным подколкам, гневу и раздражению, что даже закрадывается мысль: может, его подменили там, в Искренности? Он целует меня, а я ему не отвечаю, так и стою, как истукан в крайней степени удивления.

— Ну и чего ты вытаращилась на меня, курица? — ухмыляясь, выговаривает мне в губы Аарон, и это, как ни странно, меня отрезвляет. Я его отпихиваю и отворачиваюсь, продолжив заниматься лекарствами, лишь бы только чем-нибудь себя занять. — У тебя кровь капает прямо на таблетки, — после непродолжительного молчания замечает Аарон. — Тебе бы лучше заклеить рану, если ты не хочешь сделать из своих пациентов вампиров.

Я, все так же молча, заклеиваю пластырем шрамик, глотая слезы, и протягиваю ему полоску.

— Может, ты мне все-таки ответишь что-нибудь? — опять нарушая молчание, спрашивает он.

— Я не знаю, Аарон. Все это неожиданно и… нелепо как-то.

Он встает, отходит к окну, опирается на подоконник ладонями и, будто собираясь с духом, глубоко вздыхает.

— Когда меня выпустили, я зашел к родителям. Они были не очень то рады меня видеть и согласны были на все, лишь бы я поскорее убрался. Поэтому моя мать отдала мне бабкино обручальное кольцо по моей просьбе. Я выпросил его для тебя, Эйми. В Искренности, если парень хочет жениться на девушке, то дарит ей кольцо. Я правда этого хотел, и был уверен, что ты тоже, иначе я не стал бы этого делать. Прости, я ошибся. Мы отъезжаем через неделю. Оставлю тебе кольцо в знак того, что я не лгу и вполне серьезен. Но если ты меня разлюбила или не любила никогда, ты всегда можешь вернуть мне его. Когда посчитаешь нужным.

Он исчезает так же внезапно, как и появился, оставив меня наедине со своими думами. Черт, я совсем не ожидала и как-то даже готова не была. На подоконнике остается лежать колечко из желтого металла, в которое крапинками были вставлены мелкие блестящие камушки.

— Аарон! — оборачиваясь к двери, вскрикиваю в отчаянии, может быть, он не успел еще далеко уйти. — Аарон, постой! — Выбегаю на улицу, но вижу только удаляющиеся огни его машины на дороге ведущей к Бесстрашию.

— Эйми, ты разложила таблетки? — окликает меня Дайяна. — Ты чего по темноте бегаешь? И кто приезжал? Гуманитарка?

— Да, я все разложила! — кричу я ей, быстренько смахивая слезы, пока меня не запалили.

— А почему в процедурке все развалено? И почему пол в крови? Ты что, порезалась? Эйми, не стой как дура, ты не хочешь пол за собой вытереть?

— Да отстаньте вы от меня все! — кричу я в отчаянии и бегу в сторону конюшен. Не могу сейчас никого видеть и слышать никого не хочу.

— Эйми, — кто-то дотрагивается до моего плеча, а я вздрагиваю. — Прости, не хотела тебя напугать, но мне надо с тобой посоветоваться…

— Что, прямо сейчас? — спрашиваю сквозь слезы. — Клер, я не в том…

— Помнишь парнишку, что мы в приют устроили? Он пропал, Эйми. И что делать? Джоанне я не успела сказать, и вот, нет его…

— Давно он сбежал?

— С утра его не видела, думала, он где-то во фракции, но сейчас время к ночи, а его нет… Знаешь, мне кажется он что-то вспомнил и испугался. Он рисовал на дороге какие-то каракули, а потом… исчез.

— Клери, слушай. Мне сейчас слегка не до этого. Ты расскажи все это Джоанне, ладно? Если она сочтет нужным, сообщит дальше, а я… не могу разбираться со всеми беспризорниками.

— Ладно, как скажешь, — Клери отходит, а я разжимаю ладошку и смотрю на колечко. На безымянный палец оно садится идеально, и я вздыхаю. Ну что ж, Аарон. Смотри, не пожалей об этом.

Аарон Громли

Полгода спустя

— Так, еще раз проходим всю полосу и свободны, — гаркает наш инструктор, а у меня в голове вертится только то, что ничего в этой жизни не меняется. Я-то думал Эванс гандон штопаный, но, оказывается, все инструктора одинаковые. Собрав в кулак все оставшиеся после трехчасовой тренировки силы, иду со всеми остальными парнями на полосу, мечтая, чтобы этот день уже когда-то закончился.

— Давай-давай, Аарон, не сдыхай, — хлопает меня по плечу Джек, ухмыляясь кривоватой улыбкой, ярко выделяющейся белизной на темном лице, — ща оторвемся, вот только разъебешим эту блядскую полосу! — орет он, а я ухмыляюсь. Да уж, покой нам только снится, парни явно собираются еще куролесить сегодня.

Жизнь простого рядового на тюремном полигоне незамысловата и довольно скучна. Выполняй себе приказы, тренируйся, охраняй пригововренных к заключению мудаков и ты сможешь когда-нибудь стать тем, кем захочешь. Но мне многое не светит, реабилитированный, но все же военный преступник… Правильно Эйми сделала, что не осталась со мной. Хоть меня и восстановили как Бесстрашного, ей все равно терпеть это ни к чему. Почти все парни после зачистки вернулись в Бесстрашие, но я не поехал. Мне там нечего делать. Тут ко мне уже привыкли, и даже как-то приняли. Тут у меня есть даже что-то похожее на друзей, если у преступников бывают друзья. Здесь мои преступления остались в прошлом, тогда как в Бесстрашии они всегда будут в настоящем.

И все-таки я жалею, что Эйми рядом нет. Не с того я начал с ней и… не тем закончил. Она не приехала до моего отъезда, не приняла предложение, но и кольцо не вернула, я так и уехал, злясь и пряча тоску. Ну не могу я по-другому. Может быть, и хотел бы… Но не могу, не знаю почему.

— …ты с нами, Аарон? — спрашивает меня Тимми, а даже и не слушал, о чем они гогочут.

— Ну, ясный перец, с вами, пацаны. А чего намечается-то? У кого-то днюха?

— Да мы только что все перетерли, чувак, — тянет Джек, — хотим сегодня новую медичку зажать где-нибудь в темном переулке, а? Говорят, горячая штучка, только вот сегодня явилась! Вся такая неприступная, Тимми к ней подвалил, а она ему в зубы прописала. По-моему, таких учить надо.

— Может, у нее парень есть, надо было выяснить сначала? — отдуваясь и пытаясь перелезть через перекладину, бросаю осторожные взгляды на парней. Удумали они хуйность, а я похоже влип. Опять.

— Да не только парень по ходу, она вроде как замужем… Да только это не повод зуботычины раздавать страждущим бойцам! — шипит Тимми. — Сказала бы нормально, муж есть и все такое, так нет, сразу в залупы полезла! Проучить ее надо, точняк! Да мы ниче, попугаем только! Давай, кореш, или ты с нами, или против нас, мы уже тебя посвятили, теперь тебе не отвертеться.

— Слушайте, пацаны, если у нее муж есть, не думаете вы, что он может вам насовать по первое число?

— Не-е-е, — морщится Джек, — нет у нее никого. Или погиб или бросил ее, как тебя твоя сучка! У меня чутье на таких, можешь мне поверить! Она не лезла бы сразу на рожон, если бы у нее мужик был бы, точняк!

Я понимаю, что если сейчас откажусь, парни все равно это сделают, конечно, девчонке ничего не будет, но плохо с такого начинать работу здесь. Да и парней за это по головке не погладят, да и мало ли на что девчонка способна, и кто у нее муж на самом деле. Парни совсем еще юнцы, я в свое время был точно таким же — не задумываясь бросался в подобные авантюры, но сейчас-то я понимаю, чем все это кончится.

Беда в том, что моя репутация играет мне плохую службу. Фракция на самом деле очень тесная, почему и из-за чего я в двадцать один год оказался в группе с восемнадцатилетками быстро стало достоянием общественности. Да, все это осталось в прошлом, но вот такие отморозки считают меня за своего, и я их е разубеждаю. Зачем? Если бы со мной была Эйми, ради чего я, вообще, закрутил всю эту историю с побегами и прочим, тогда можно было побороться за репутацию, а так… не вижу смысла. Для кого и для чего?

— Слушайте, парни, я только из-под суда и, знаете, не хотел бы туда вернуться. Да и никому не советовал бы оказаться по ту сторону решетки. Так что вы как хотите, я вас не выдам, но и участвовать не буду, уж простите.

— Слился, пацанчик, — насмешливо издевается Рауль из второго отряда. — А мы-то думали на тебя можно положиться…

— Только не в том деле, которое приведет за решетку, парни!

— Нам говорили, что ты круто умеешь уходить от правосудия, Громли! — шепчет мне Джек. — Давай, кореш! Девок давить надо! Иначе они совсем распоясываются и начинают тумаки раздавать вместо сладенького! Мы тебе все рассказали, и если нас повяжут, утащим тебя, будь спок, братан. Так что лучше тебе будет пойти с нами! — Я смотрю на него и вижу, что в его голосе и облике появляются угрожающие нотки. Ясно, мне не отвертеться. Ладно, посмотрю, что за девица строптивая, в то же время если я буду с ними, не дам им сделать непоправимое.

Вылазка назначена после отбоя, а как же иначе. Выбравшись из корпуса, мы впятером затаиваемся возле гаражей, откуда прекрасно виден медкорпус. Парни утверждают, что тут слепая зона, камеры это место «не видят», а мне не верится в это. Слишком большое пространство для слепой зоны. Девица не торопится заканчивать и выходить. Мне нравится все это меньше и меньше, особенно когда я замечаю шприц в руках Джека.

— Это что еще за хрень? — спрашиваю его, кивая на хуйность у него в руке.

— Это спецкоктейль для строптивых! Не волнуйся, брат, тебе сладенькое тоже достанется, хочешь, даже можешь первым быть!

— Пацаны, мы так не договаривались! Одно дело попугать и совсем другое… Она же замужем!

Рауль набрасывается на меня, хватая за грудки.

— Вот что… БРАТ! Ты или не возникаешь, или мы тебя сейчас накачаем этим коктейлем по самое небалуй и сделаем с тобой то, что хотели сделать с этой девкой! Если уж согласился, значит, или ты с нами до конца или будешь всю жизнь у параши сидеть, понял?

— Я понял, — спокойно говорю ему, — отпусти. Я с вами.

— Не понимаю, чего ты ссышь, пацанчик? — мотая головой в разные стороны, шепчет Тимми. — Девка не увидит, кто ее выебал, с нас взятки гладки! А станет потом гораздо сговорчивее, вот увидишь! Сам потом нам спасибо скажешь, тут баб мало и те что есть все обрыдли уже, а тут такой персик!

— Тихо, кажется, идет, — шипят на нас парни, а я пытаюсь рассмотреть, что за девушка, молодая ли. В темноте ни хуя не видно, а парни уже натягивают платки на морды. Вот уроды, блядь! — Давай, Громли, чего ты ждешь? Хочешь, чтобы она тебя запалила?

Я закрываю лицо, прикидывая, как мне выкрутиться из всего этого. Бля, не то чтобы мне было жалко девку какую-то левую, просто не хочется опять влипать в дерьмо, вот вообще с полпинка. Они придурки, ничего не понимают, а я уже этого блядства наелся по самые уши!

— Здравствуй, красавица, — выступает вперед Рауль, пока один. — Хочешь, составлю тебе компанию?

Девушка останавливается, удивленно и без всякого страха смотрит на парня. Сначала я не понимаю, что в ее облике мне кажется знакомым, но когда она заговорила…

— А чего ты платком закрылся? Заболел, что ли?

— Заболел, милая, знаешь, болезнь такая есть, когда ебаться очень хочется, а не с кем. Может, поможешь бесстрашному воину в его беде? — слушаю его, и такая злоба во мне закипает. Ну как, как Эйми угораздило, как ее занесло в эту глушь?.. Я ведь сказал ей, что буду на западном полигоне, но потом я перевелся на дальние рубежи, потому что потерял надежду дождаться ее. Я верил, что она поедет за мной, но когда понял, что нет… Уехал подальше, стеречь преступников, не подумав, что окружение все-таки очень влияет на людей. И что охранники здесь не меньше отморожены, чем те преступники, которых они охраняют.

— А ты меня ни с кем не спутал, бесстрашный воин? — насмешливо говорит Эйми, все еще не понимая в какую передрягу попала.

— Давай проверим! — отвечает ей Рауль, и парни толкают меня, что мол выходить пора. Они окружают девушку, обходя ее по кругу, а она недоуменно оглядывается, и в глазах у нее мелькает настороженность. Ну бля, доходит как до жирафа! И чутья никакого, твою мать!

— Парни, вы совсем не то задумали, поверьте! — осторожно говорит она, все продолжая оглядываться, оценивая обстановку.

— Такая красавица и такая строптивая, — говорю я, стараясь вложить в голос как можно больше издевки, — вы правы парни. Таких учить надо, как не отказывать настоящим парням. Я хочу быть первым, дайте мне усмиритель, я укрощу ее, — я вижу, что Эйми узнает меня по голосу и фигуре, замирает и не верит своим ушам. Тут главное нагло и напористо действовать, пока они меня не раскусили. Я стремительно шагаю к Джеку и выхватываю у него шприц из рук, а дальше мне не составляет труда взять Эйми в захват, прижимая к себе ее тело. — У нас есть секунда, милая, — скороговоркой шепчу я ей на ухо, — бери у меня шприц и поворачивайся ко мне спиной. Втыкай в первого, кто рыпнется, там, по ходу, снотворное или парализатор.

Мгновение, и мы уже стоим спина к спине, а парни взвывают от досады.

— Бля, Джек, зачем ты отдал ему шприц, он теперь нас запалит!

— Бей их, пацаны! — кричит Рауль и набрасывается на меня вместе со своим корешем. Эйми уже за моей спиной втыкает в кого-то шприц, парень стонет и отрубается, а я пока отбиваюсь от придурков, разбивая им носы, выводя из игры.

— Эйми, беги к административному корпусу! — кричу я ей, пока Джек хватает меня за горло и разворачивает в сторону от девушки. Она порывается бежать, но один из парней хватает ее и валит на землю. Я лично занимался с ней, да и во фракции она без дела не сидела, одного я уложил к этому моменту, так что думаю она справится. Пока на меня нападают трое, ей достается один.

Расписав Джеку по колену, я втаскиваю ему смачный удар в горло, так что он хрипит и отшатывается. Одновременно с этим, мощным выпадом правой нейтрализуя одного, присев, уворачиваюсь от другого, что хотел уложить меня с разворота. Делаю ему подсечку, сваливая на землю и добиваю, чтоб лишить сознания.

— Аарон, — взвизгивает Эйми, я бросаюсь к ней на помощь, но пришедший в себя Джек не дает мне этого сделать. Хватает меня за шиворот, я выворачиваюсь и, проведя связку по корпусу, отпихиваю его ногой. Меня берет в захват еще один из очухавшихся парней, и на моих глазах Рауль начинает сдирать одежду с отчаянно отбивающейся Эйми. Другой парень бьет меня по роже, но увиденное придает мне неимоверных сил. Согнувшись, я набираю в кулак земли и, бросив ее в глаза нападающему, поочередно отбиваюсь от всех колошматящих меня парней.

— Не-е-е-ет! — кричит Эйми, а я, вырвавшись наконец, спешу к ней, хватая за шиворот Рауля и оттаскивая его от девушки. Он пытается как-то сопротивляться, но мысль о том, что он хотел сделать с Эйми, приводит меня просто в состояние совершенной ярости. Переебав ему по яйцам со всей дури, я разбиваю ему коленом нос и довожу до ума это дело кулаками.

— Какого хрена тут происходит! — со стороны административного корпуса, шаря лучами фонарей, к нам бегут патрульные. Да твою мать, легки на помине, не прошло и года.

Я швыряю потерявшего сознание Рауля и бросаюсь к Эйми, молясь, чтобы он ничего не успел с ней сделать. Она пытается стянуть на груди разорванный топик, и я набрасываю на нее свою куртку.

— Аарон, я… не хотела, они… — лепечет Эйми, — я к тебе приехала, а ты…

— Тш-ш-ш, тише, девочка моя, все уже закончилось, — шепчу я ей, прижимая к себе покрепче. — Эм, мне пришлось с ними согласился, они все равно бы это сделали, я вообще не знал, что это ты, но… — меня отрывают от девушки, и на запястьях, тихо вжикая, закрываются магнитные наручники. Опять… — Эйми, я не с ними! Я хотел помешать им!

— Ты еще ответишь за это, Громли, — нараспев говорит Джек, которого уводят патрульные, сковав его и других отморозков, — ты ответишь, бля буду!

— Это вы все ответите за то, что хотели изнасиловать мою жену, суки! — в отчаянии выкрикиваю им всем.

— Заткнитесь оба, и пшли в камеры, блядь! — пихает нас в спины охрана, парни продолжают угрожать мне, а я только смотрю на растерянную Эйми.

— Стойте, он ни в чем не виноват! — отмирает она и бросается за нами в карцер.

***

Вот уже который раз за последнее время я сижу в камере, ожидая своей участи. Эйми приехала, зачем? Может быть, это шутка судьбы, и она попала сюда по распределению? Только вот что-то с трудом в это верится. Она явно меня искала. Чтобы сказать, что все кончено? Да, я как дурак бегал от нее все это время, но это только потому, что боялся услышать отказ. Я… не могу. Только не от нее.

Мысль о том, что она могла не любить меня, что она скажет, что все кончено, совершенно невыносима, будто мозг изнутри выжигает кислотой. Меня никто никогда не любил. Родители лишь терпели меня, с детства. Да, я был не самый примерный ребенок, но им всегда было проще пойти у меня на поводу, чем объяснять почему нет. Им была интереснее их судебная практика, все свое время они посвящали ей. А Эйми… она единственная во всем мире полюбила меня вот такого — поганого, мерзкого, с некоторых пор противного даже себе. Или я все это выдумал и не было у нее ко мне никакой любви, только иллюзия. Вся жизнь в иллюзии. Но так не хочется ее разрушать.

— Аарон, — окликает меня охранник, подходя к решетке. — Давай на выход!

Звякает связка ключей, тут у нас все по старинке, замки закрываются обычными ключами, надежды на электронику мало.

— А что, меня разве не будут судить наравне со всеми?

— Нет, тут девушка дала показания. Да и камеры у нас не просто так висят.

— Разве на пустыре есть камеры? Бродит легенда среди парней, что там слепая зона!

— Вот и будет им сюрприз, — ухмыляясь, охранник пропускает меня, и только тут я вижу маячившую за ним Эйми. Я замираю, потому что думал, она уехала давно отсюда после случившегося, но, видимо, ошибся, уже в который раз за последнее время.

— Ну и как же тебя угораздило сюда приехать, а? — пытаясь вложить как можно больше сарказма в голос, спрашиваю ее, но чувствую, радость оттого, что она здесь, затмевает все попытки выглядеть подонком.

— Я приехала… — она замолкает, а я улыбаюсь против воли. Черт возьми! Как же мне ее не хватало! Она поднимает на меня глаза и подходит ближе, протягивая руку с моим колечком на пальце. — Я… ношу твое кольцо. И шрамик не свела. Хочу быть твоей женой и сказала бы тебе раньше, если бы ты от меня не бегал!

— Просто я уже не наделся, — ухмыляюсь я, — ты слишком хороша для меня. — Эйми притягивает меня к себе, и я закрываю глаза, растворяясь в ее поцелуе.

— Я люблю тебя, Аарон! — Эйми гладит меня по щеке, а я… не могу поверить, что она рядом. — Но только прошу, больше никаких авантюр! Никаких побегов и никаких сомнительных компаний, пожалуйста!

— Да, давай, попили меня, дорогая, что-то давненько никто не выносил мне мозги, — я подхватываю ее на руки и иду в жилой корпус, — а я буду наслаждаться всем, что за этим последует!

***

Часть 2 (Джон/Джессика)

Джесска

За неделю до битвы на озере

— Беременность, шесть-семь недель. Вот и причина твоей задержки и плохого самочувствия, — объявляет Зои, а у меня челюсть отваливается. Как… такое может быть? После… того случая прошло всего три месяца, и мы… я как-то не думала, что оно может вот так! — Ну, чего замолчала? Все не так плохо, на самом деле. Ты молодая девушка, здоровая, даже этот хрен моржовый, что вытащил тебя, восхитился. Так что нечего так потрясенно молчать, иди лучше, обрадуй милого!

— Да нет, я ему не скажу пока, — я задумчиво покусываю губу. — Зои, ведь через несколько дней наступление, а Джони в составе разведгруппы уехал на восточный полигон.

— Тебе однозначно нельзя ни в какое наступление, ты что! Тебе, вообще, после всего случившегося, лучше пластом лежать весь этот период и стараться не нервничать. Вот что, давай-ка я выпишу тебе успокоительные.

— Зои, но ведь ты мне тогда противозачаточный укол сделала! Он что, не подействовал?

— Видимо, нет, — пожимает плечами девушка. Как мне кажется, она ничего сверхъестественного не видит в моей беременности, а я просто не могу… все осмыслить. — Слушай, ты сейчас успокойся. Приедет благоверный, поговоришь с ним. Все у тебя будет хорошо, ты ж месяц после выкидыша сидела на регенерации, ты восстановлена вдоль и поперек. Иди и ничего не бойся.

— Я и не боюсь, — почти огрызаюсь я, — не надо со мной, как с маленькой.

— Иди, иди, отдыхай. Выспишься и подумаешь обо всем на свежую голову.

Легко ей говорить, когда тут такие дела творятся. Наступление, а я буду в Бесстрашии отсиживаться. Блин, не по себе как-то… И муторно. Надо срочно Матиаса найти или Алекса, предупредить, что я не могу ехать с ними!

— Мат! — кричу я на весь коридор, заметив высокую фигуру Бесстрашного. — Матиас, погоди! — Итон оборачивается и кивает мне, что увидел.

— Что у тебя за пожар, Джесси?

— Могу я с тобой поговорить где-нибудь… приватно?

— Да, конечно, пойдем к Алексу в кабинет!

Мат довольно спокойно относится ко всему этому, я вижу, что такие новости не особенно хороши перед решающими боями, но тут уж ничего не поделаешь.

Первое время я не могла никак понять, что со мной происходит. Тогда, после вылазки, потеряв ребенка, мне было так паскудно, что хотелось руки на себя наложить. Когда мы с Джоном узнали, что у нас будет ребенок, мы так радовались, были такие счастливые, а потом в одночасье все рухнуло. Но теперь… Мне тревожно, как никогда. Джонни как-то спокойно отнесся к тому, что я потеряла ребенка. Так и не понятно, то ли он меня винит в этом, то ли не слишком его хотел, хотя животик гладил и много о чем-то думал. Все мои попытки поговорить об этом разбивались о его полное нежелание, всевозможные ссылки на занятость и уклонение от подобных тем. И я поняла, что, может быть, оно и к лучшему. Он рассказывал, правда, очень немного и скупо, как воспитывал его отец и наше знакомство… было не самым легким. Может, он не хочет детей, или боится, что раз мы Бесстрашные, значит, один из нас может умереть, и ребенок останется без родителей, как он остался без матери.

И вот теперь… И что делать?

***

Джонни возвращается только через месяц, потому что с восточного полигона его сразу отправляют на зачистку всех квадратов. Кое-где все еще находятся базы недовольных, они чаще всего сдаются, зная, что лидера больше нет ни в каком виде, но некоторые продолжают сопротивляться. Опять пробираются в город или минируют места передвижения наших колонн, все никак не успокоятся. Но все когда-нибудь заканчивается, вернулся и мой муж.

У меня было время все обдумать и взвесить, в конце концов я никого не держу. Этот ребенок, он как лучик надежды, тем более Мелисса Финн утверждает, что это мальчик… Сын.

— Джес, ты чего такая грустная? — спрашивает Джони, приподнимаясь на локте и заглядывая мне в лицо. — Так горячо меня встретила, а теперь лежишь тихая такая? Переживаешь за Фокси? С ней все будет в порядке, ты же знаешь! Все Бесстрашные теряют конечности, сейчас ведь это не проблема!

— Мне Фокси очень жалко, она последнее время совсем границы потеряла, лезет в самое пекло, не слушает никого. Все доказывает Майли, что она чего-то стоит. И Хейли с Грегом… Так жаль!

— Это война, малышка. Паскудно пройти весь этот пусть и погибнуть в последнем сражении, но… нам придется жить с этим, — хмурится Джон. — Ты-то как, с тобой все в порядке?

— На самом деле, случилось кое-что, Джони…

— Все самое плохое уже случилось, Джесс. Теперь, когда эти суки разбиты и, наконец, можно будет начать жить спокойно после зачистки! Малышка, я так по тебе соскучился… — Джони притягивает меня к себе, укладывая на свою грудь. Я перебираю редкие рыжие волоски и слушаю как размеренно тукает сердце у него внутри. Как же хорошо, что он тут, рядом, живой, вернулся!

Я приподнимаюсь и, укладывая подбородок на сложенные домиком ладони, разглядываю мужа. Он сильно изменился с тех пор, как мы начали встречаться, теперь это настоящий мужчина, не мальчишка, который боялся меня, как огня, и все время избегал. Как я люблю его, моего большого неумного Джонни.

— Ты чего на меня уставилась? — да, елки, ну вот опять, ворчание и подозрения.

— Вот смотрю и гадаю… на кого будет похож наш сын… — тяну я, а Джони заметно напрягается. Реакция мне его не нравится. Совсем. Он весь как-то подобирается, хмурится, приподнимается, заставляя меня отпрянуть в сторону. Спускает ноги с кровати, но так и остается сидеть, потирая лоб. — Джонни, ты можешь мне объяснить, что с тобой происходит, когда я пытаюсь заговорить о ребенке?

— Джесс, ну не начинай опять…

— Почему? Почему мне не начинать? Я хочу об этом поговорить, понимаешь? А ты всегда уходишь, нахмуришься и убегаешь! Так нельзя, Джон. Нам надо поговорить!

— Слушай, я устал, месяц не был во фракции, совершенно заебался гоняться за этими болванками, а они как тараканы, вроде бы все уже всех перебили, а все равно сканер их выдает и опять эта хуеверть…

— Ты всегда такой, Джон. Всегда. У тебя никогда нет времени на разговоры. Я так больше не могу… — он резко поворачивается ко мне и с силой сглатывает.

— Джес… что с тобой? Ты хочешь от меня уйти?

— Если ты не хочешь детей, то мне придется это сделать! Я не могу больше так! Я потеряла ребенка и осталась один на один со своим горем. Ты ни разу мне не сказал ничего, чтобы я могла понять, что ты тоже переживаешь, ты отнесся к этому так, будто я в рейд сходила, ничего особенного. И все мои попытки…

— Да, блядь! — взрыкивает Джон и утыкается лбом в ладони. — Джесс, ты понимаешь, о чем ты говоришь? Я чуть не свихнулся тогда, я думал… Что потерял тебя! Ты думаешь мне легко было найти тебя на земле, всю в крови? А потом неделю наблюдать как ты угасаешь. Мне очень жаль, что не вышло с ребенком, но потерять тебя мне было бы невыносимо… И… мне больно об этом думать и представлять… нет, не хочу, ебановрот!

Он обтирает лицо, будто оно у него в чем-то испачкано, хватает полотенце и скрывается в ванной. И вот так всегда, чуть что не так, сразу убежать, закрыться, нахмуриться и уйти в себя. Невозможно ни о чем поговорить. А без него еще хуже, почти совсем невыносимо. Я не смогу без него, я люблю его!

От безысходности, я утыкаюсь в подушку и рыдания рвутся из груди, горько, с подвываниями и всхлипами. Ну почему так, а? Почему самый радостный момент моей жизни так по-уродски исковеркан? Почему? Не знаю, сколько я так пролежала, но чувствую, как сильные руки сгребают меня с кровати, и Джони сажает меня себе на колени.

— Джесси, — шепчет он мне на ушко, прижимая прямо к мокрой груди, — прости меня, малыш. Я не хотел, чтобы так все… мне очень больно. Очень. Я никогда прежде не испытывал такой боли от потери, и еще я очень, вот просто до чертиков испугался за тебя.

— Я хочу детей, Джон! — прямо сквозь слезы, некрасиво кривя рот, говорю ему в грудь. — Терять ребенка, это невыносимо, когда ты уже за эти недели нафантазируешь, как будешь его мыть и кормить, а потом раз… и ничего этого нет. Я думала, что тебе плевать на это все.

— Нет. Нет, нет, нет, Джесс, как ты можешь такое думать? Я тогда выкурил первую и последнюю, я надеюсь, пачку сигарет в своей жизни, ни за что не хотелось бы мне повторить такой опыт, но… я не знал, что я могу тебе сказать. Джесси, — он поднимет мое зареванное лицо, и я вижу его глаза, темно-серые сейчас от навернувшейся на них влаги, — я больше всего на свете хочу, чтобы у нас были дети, очень. Но то, что с тобой случилось… Док сказал, что какое-то время надо подождать, чтобы все наладилось, и я боялся, понимаешь, боялся заговаривать с тобой об этом, чтобы ты не плакала больше.

— А вот он ждать не захотел, — тяну я, а муж снова напрягается.

— Кто?

— Наш ребенок. У нас будет мальчик, Джон. Я ездила в Эрудицию, мне сказали, что у нас будет мальчик…

— Твою мать, — ошарашено цедит муж, взъерошивая себе волосы, — да твою же мать… — он становится такой растерянный, только что был суровый воин, а сейчас в глазах плещется чуть ли не паника.

— Да, это именно то, что я хотела услышать! — я вскакиваю с его колен, хватаю одежду и скрываюсь в ванной. Когда выхожу, он все так же сидит на кресле, схватившись за голову, будто это поможет ему привести мысли в порядок. Я, вообще-то, знала, что с ним мне просто не будет, но вот чтобы до такой степени… Не думая больше ни о чем, я выбегаю из комнаты, шарахнув дверью.

Джон

Из ступора меня выводит резкий звук бахнувшей о косяк двери. Да, твою мать! Джесси… Она сказала, что у нас будет… Не может быть, этого просто… Док ясно дал мне понять, что никаких детей у нас быть не может больше. Что травматический выкидыш на таком сроке что-то там повредил и про малявок нам теперь можно забыть. И вот теперь она говорит мне… Что была в Эрудиции, что у нас будет мальчик.

Я не могу поверить, просто… боюсь. Я уже пережил однажды страшное разочарование и потерю, и я не смогу пережить это еще раз. Я тогда гладил ее живот и представлял, как возьму на руки своего сына, и у него обязательно будут и отец, и мать и я скажу ему, что женщины самые прекрасные на свете существа, особенно когда найдешь свою единственную. А потом… ничего не стало, и в груди вырос кошмарный обжигающий шар, который не давал дышать, и я молился, чтобы Джесси выжила… А ребенок… Его не было больше. Это было страшное время, и я просто… не знал, как ей сказать, я так боялся, что если покажу, как мне больно, она будет винить себя и ей будет только хуже от этого.

Я понимал, что она переживает, я знаю, какая она скрытная и подружек, с которыми она может поговорить, у нее нет. Значит, я так растворился в своем горе и не подумал, что ей-то уж наверняка хуже, чем мне. Если я представлял малыша, только зная, что он растет где-то внутри моей жены, то каково ей было ощущать все это, а потом… Черт, это ведь она ушла… Она ведь… твою мать, ебановрот!

Бестолково побегав по комнате, пытаясь одеться как можно быстрее, я выбегаю в коридоры Бесстрашия, встречающие мня гулким эхом торопливых шагов и тяжелого дыхания.

— Джесси, — во всю мощь своего голоса зову я жену, не надеясь на ответ, — Джесси, прости меня!

Куда она могла пойти? Никаких у нее любимых мест нет, а она сейчас в таком состоянии… Пропасть, надо первым делом проверить пропасть!

Я замечаю ее, как только поворачиваю к реке. Она стоит у перил и смотрит в бездну, будто советуясь с ней как ей жить дальше. А бездна любезно приглашает ее к себе, зазывая игривым шумом реки, маленькими капельками, время от времени достающими до переправы…

— Джес, — тихонько зову я ее, удивляясь, отчего у меня такой сиплый голос, — Джесси, прошу выслушай меня…

Она поворачивает ко мне голову и опускает глаза, но я успеваю заметить в отблесках ртутного света всю грусть и печаль, которая в них затаилась. Как мне хочется, чтобы она не смотрела на меня так, ведь я знаю, как она умеет смотреть. Я же… безумно люблю ее, ее улыбку, которая потрясла меня в первую же минуту, как только я ее увидел, ее светло-карие, теплые глаза, которые покорили меня почти что с первого взгляда. Я влюбился, как мальчишка, как пацан, но у меня не хватило смелости признаться в этом. Как не хватило смелости признаться, как сильно я хочу сына, как я хочу любить их обоих, отдавать им свою жизнь каждую секунду. Надо вспомнить… вспомнить все слова, которые говорят в таких случаях… как же это непросто… все мысли куда-то разбежались и я ничего не соображаю. Надо что-то сказать, а не просто пялиться на нее, но я… Я просто подхожу к ней медленно, все ближе и… подхватываю в объятия, прижимая к себе так, что она всхлипнула.

— Малышка, прости меня, прости пожалуйста! Я не знаю, я совершенно…

— Ты просто скажи, хочешь ты этого ребенка или нет? — сквозь слезы говорит она мне. — А то я уже не знаю, что и думать!

— Джесси, доктора сказали мне, что у тебя не может быть детей после того случая. Понимаешь? Я уже надежду потерял, я все это время пытался смириться и не выдать ничем своего состояния, потому что я люблю тебя больше жизни и боялся сделать тебе еще больнее! Я не хотел лишать тебя надежды, которой был лишен сам. Прости, прости меня, малышка!

— Боже мой, Джони, господи… Но ведь я была в Эрудиции и мне ясно дали понять, что все в порядке, у нас будет мальчик, надавали кучу витаминов…

— Витаминов? — переспрашиваю, глядя на самую любимую свою женщину, которая будет пить витамины и родит мне ребенка. Да твою мать, да как в это поверить? Мне хочется смеяться в голос, но я смотрю на нее и она расплывается у меня перед глазами. — Правда, Джесс? Ты ведь будешь их пить, да? И у нас будет…

— Джони, прости меня, — она, обняв меня за шею, прижимается крепко-крепко, — я не знала всего этого, не знала, что они тебе сказали. Я думала, что ты… ну понимаешь… не хочешь детей…

— Я хочу. Очень, — ставлю ее на ноги, а дышать мне все труднее от нахлынувших эмоций, — Джесси, обещай мне, что будешь себя беречь, пожалуйста. Я так люблю тебя, малышка, больше жизни!

— Обещаю, любимый, — она зарывается поглубже в одежду у меня на груди, а я целую ее в светлую теплую макушку.

***

Часть 3 (Матиас/Дани)

Дани

Полтора года спустя после битвы у озера

Темнота вокруг сгущается, не дает вздохнуть. Я чувствую себя в замкнутом пространстве капсулы и ничего не могу сделать. Шевелиться получается с трудом, я как будто в гробу, задыхаюсь, теряю силы на попытки крикнуть, позвать на помощь… Паника сжимает внутренности холодными лапами, я стучу по крышке и не могу успокоиться! Я не знаю, что происходит, когда и как все закончится. И голос звучит в голове:

— Дани, все хорошо, ты не одна…

Открыв глаза, я не сразу понимаю, где я нахожусь. Потолок высоко, я на кровати, укрытая одеялом, вся в поту. Фу-у-у, какое одеяло жаркое, ужас! Будто в печке побывала. Смотрю на вторую половину кровати и вижу… пустоту. Мат… Где Мат?!

— Мат! Матиас!

Муж вбегает в комнату и немедленно сгребает меня в охапку.

— Тише, Дани, малышка, я тут. Все хорошо, это только кошмар!

— Зачем ты ушел? Когда ты не со мной, мне все время снятся кошмары.

— Я вставал к малышу, он плакал. АрТи чувствует тебя, я заметил, что он всегда плачет, когда тебе снится что-нибудь плохое. — Я обнимаю мужа покрепче и зарываюсь лицом в его грудь.

— Хреновая из меня мамаша, я тебя предупреждала. Кошмары мои, а вред от них ребенку.

— Не выдумывай, Дани, скажи лучше, что тебе снилось? Говорят, если рассказать кошмар, он больше не приснится.

— Да, я знаю, но… я не то чтобы помню, на самом деле мне кажется, что это больше похоже на воспоминания. Мне кажется, то, что мне снится со мной уже было, очень похожи ощущения на те, что я испытывала когда-то. Будто меня заперли в каком-то небольшом замкнутом пространстве, а потом кто-то приходит мне на помощь… Пока я думаю, что я в безвыходном положении, мне страшно, а в тот момент, когда я понимаю, что не одна, сразу же просыпаюсь.

— Майки предполагал, да мы все уверены были, что нам кто-то помогает. Ведь писал же кто-то послания на зеркале. Ты правда не помнишь кто это?

— Ты знаешь… кажется это был ребенок. Мальчик, но не маленький, а уже больше подросток.

Мат хмурится и, подняв мое лицо в себе, недоверчиво на меня смотрит.

— Дань, ты ничего не путаешь? Тебе помогал… ребенок? — Я выворачиваюсь и прислоняюсь к мужу обратно.

— Да не знаю я! Говорю же, все на уровне ощущений. Может, это мне показалось, фиг знает. Да я вообще…

Из детской доносится требовательный плач нашего сына. Ричарда Тайлера, как напыщенно назвал его Матиас, АрТи, как зовут его все остальные. Я вскакиваю с колен мужа и бегу к мальчонке. Никогда бы не подумала, что буду так любить этот момент, когда берешь малявку на руки, а он тянется к груди, такой теплый, и пахнет чем-то таким… щемящим. Детским, до слез.

АрТи видит меня, замолкает, улыбается. Мать моя, как же он на Матиаса похож, никак не могу перестать удивляться. Вообще-то, я не чадолюбива и как-то не особенно детей хотела, но когда он родился… Меня просто перелопатило. И Мат так радовался, что я разрешила поверить себе в сказку. Да, разрешила.

Малыш причмокивая, засыпает, а я так не хочу возвращать его в кроватку. Обожаю этот момент, мне так тихо, спокойно, и кажется, что ничего и никогда с нами не произойдет плохого. Матиас присаживается на подлокотник кресла и целует меня в макушку.

— Дани, ты непередаваемо хороша. Самое лучшее, что есть в моей жизни, это ты и АрТи.

— Я люблю тебя, Матиас, — я прикрываю глаза и позволяю себе раствориться в эмоциях. Мне так и не удалось вспомнить, что было со мной в тот год, пока я была где-то и что было за пару месяцев до моего исчезновения, меня посещают только кошмары, которые бывают похожи на правду. Может быть, память еще вернется, но что-то подсказывает мне, что это информация не очень то веселая.

Но я одно точно знаю — рядом со мной самый лучший парень, о котором только можно было мечтать. Самый любимый. И что бы нас ни ждало в будущем, пока мы вместе, мы способны пережить очень многое.

***

Часть 4 (Кевин/Аниша)

Аниша

В то же время

— Твою мать, Дейв, ты орешь всю ночь, а теперь еще и днем принимаешься орать! Тебе не надоело?

Я трясу малыша на руках, а он хлоп-хлоп синими глазюками и улыбается. А только положишь его и все, ор стоит на всю фракцию! Я не сплю уже три ночи, лохматая, с синяками под глазами и, что самое ужасное, все время голодная. Кажется, что есть могу все время, просто не отходя от холодильника ни на шаг. Дейвид замолкает, наконец, и мне выдается минутка, чтобы быстренько чем-нибудь закинуться. Время завтрака давно прошло, а обед еще и не думал начинаться ©, поэтому в пищеблок я прусь в одной Кевинской рубашке — одеваться лень, да и некому меня сейчас рассматривать.

Обозрев, что наши повара сегодня накашеварили, я вытаскиваю куски прямо из кастрюли. Блин, вкусно, чуть пальцы себе не откусила…

— Если ты так будешь жрать, Аниша, тебе придется переходить в Дружелюбие, потому что ты поезд не только не догонишь, ты еще и в вагонную дверь не влезешь, — звучит у меня за спиной издевательский голос, самый ненавистный в мире. Шерил, прислонившись к столу, пожевывает лист салата и больше всего напоминает длинного черного жирафа.

— А тебе-то какое дело, за своей фигурой следи, — огрызаюсь я, и аппетит, конечно же, сразу пропадает.

— Так, я и слежу. Мне вот есть для кого стараться. А ты, что же, замуж вышла, личинку выродила и думаешь, что все, можно расплыться, как квашне? Кевин бочку с салом рядом с собой терпеть не будет…

— Тебе почем знать, что будет терпеть рядом с собой Кевин? Губы-то давно закатать надо бы уже!

— А ты не говори, что мне делать. Я-то ведь по доброте душевной предупредила тебя, свято место пусто не бывает! Ну-ка припомни, когда Кев спал с тобой последний раз? Задумалась? Вот то-то!

— Это не твое блядское дело, когда мне с мужем своим спать! Тебе все равно в нашей постели ничего не светит!

— Ну это как сказать! Недаром, наверное, Кевин вчера в баре говорил, что он в ужасе от того, как ты растолстела, и что у него не стоит на корову весом в двести фунтов. Так что, можно сказать, что я в курсе ваших дел. Как и все, кому он вчера жаловался, — она так гадко улыбается, что мне в голову вся кровь, что была в наличии, бросается. Ну Кевин, блядь. Ну блядь…

Я выскакиваю из кухни, как ошпаренная, отчаянно себя ругая, за то, что не могу сдержать эмоции. Надо было рассмеяться ей в лицо, сказать, что у нас все заебись, беда только в том, что Кевин действительно старается прийти, когда я уже сплю, а уйти, когда я еще не встала, пропрыгав всю ночь возле малька. Правда, надо отдать ему должное, что он тоже к нему встаёт, когда ему не в патруль или не в рейд, но все равно… И вчера он пришел поздно и пахло от него пивом, правда был в баре, тем более, что Алекс с Лекси приехали. Неужели Шерил правду говорит? Как с этим жить-то?

Кевин находится в тренажерке, в окружении новобранцев, объясняет им правила боя на палках. Неофиты уже разбирают инвентарь, и мне приходится вобрать в кулак себя всю, чтобы не начать скандалить прямо тут.

— А ну-ка, пошли со мной, — я хватаю его за локоть и тяну за собой в коридор.

— Ани, что случилось? С Дейвом что-то? — серьезно спрашивает Кевин, отходя от толпы на два шага. — Если с мальком все в порядке, я тут занят вообще-то немного!

— Занят? Ты занят! Для меня ты всегда занят, да? А Шерил в жилетку поплакаться, какая у тебя жена хуевая, ты, значит, нашел время!

Кевин смотрит на меня недовольно и кричит с интересом наблюдающим за нами ребятам:

— Тайлер, я отойду на минутку, ты за главного! — и больно сжав мое плечо, выталкивает меня в коридор. — А теперь постарайся внятно и без истерики мне объяснить, ради чего такого охуенно важного ты отвлекаешь меня от тренировки.

— Ах, прости, прости, прости, у тебя важное дело такое, а тут я, да со своими истериками… Я пойду, пожалуй, лучше вещи соберу и в общагу съеду, раз я тебе так мешаю! — я выворачиваю у него свою руку и, мазнув его хвостом, бегу от него по коридору прочь.

— Ани, прекращай дурить, — кричит он мне, — ну не выставляй ты меня идиотом опять! Аниша! Да стой ты! — он догоняет меня и разворачивает к себе лицом. — Что случилось-то? Чего ты опять на меня взъелась?

— Может, тебе нужно поменьше по барам шляться и язык развязывать, жалуясь на жизнь?

— Да с чего ты это взяла? Тебя прикалывает доебываться до меня в самый неподходящий момент?

— А когда мне до тебя доебываться, если ты все время хрен знает где шляешься? Мне одна птичка на хвосте принесла, как ты вчера на всю фракцию жаловался, а мне легко сейчас думаешь? Я вместо того, чтобы в рейды ходить и на поезда запрыгивать, хожу в твоих рубашках, потому что другая одежда мне на груди не сходится! Да и вообще… Ты на меня не смотришь даже, не то чтобы разговаривать! И это Дейви еще не ходит даже! А что дальше будет! Я корова жирная, да? — слезы сами текут, и я ничего не могу с этим сделать. Он такой… красивый, подтянутый… А я… а-а-а!

— Ниш, мы вчера с Алексом в гараже были. Перебирали его любимый внедорожник. Ему надо было помочь. Я не был вчера в баре. Шерил напиздела тебе, а ты и поверила…

— Правда? — размазывая слезы по щекам, спрашиваю, недоверчиво на него глядя.

— Малыш, ну конечно. Выпили немного, Алекс меня поздравил с рождением Дейва, и уж тем более мне никогда не пришло бы в голову жаловаться на тебя. Особенно, когда… у нас так все хорошо, — Кевин убирает с моего лица упавшие на него влажные от слёз и пота прядки.

— А откуда ты знаешь, что это именно Шерил мне все это сказала?

— Ты сама только что мне сказала, да и кто у нас во фракции еще такой тупой? Ниш, ты же знаешь, я только тебя люблю!

— Ты трахаться со мной не хочешь!

— Это еще с чего ты решила? — изумленно таращится на меня Кевин, а во взгляде уже плохо скрываемая смешинка.

— Шерил сказала, что у тебя не стоит на меня, такую корову… — мне уже неудобно как-то становится за свою истерику, а Кевин неожиданно хватает меня, тесно к себе прижимая, выдыхает мне в губы.

— Хочешь проверить? — и целует, так жарко, что пол из-под ног уходит. Черт возьми, как же мне этого не хватало. Зарываюсь привычно в его волосы, растрепливая их, а поцелуй все глубже становится и все сильнее кружится голова. Кевин резко прижимает мои берда к своим. — Чувствуешь, а? Это теперь так называется? — дыхание прерывистое, загнанное, и от тела идет жар, что у меня заливает щеки румянцем. Невозможно совершенно себя контролировать, я уже мало что соображая, притягиваю его к себе, целуя с упоением. Чуть приподнявшись на цыпочки, трусь телом о него вверх-вниз, еще сильнее распаляя желание в своем мужчине. Кевин, медленно втянув в себя воздух сквозь сжатые зубы, чертыхается и, подхватив меня под бедра, тащит в нашу комнату.

Дверь с треском отделяет нас от внешнего мира, и больше для нас ничего не существует. Только дробный стук пуговиц с разодранной рубашки, только треск разрываемой ткани белья. Горячее обжигающее дыхание, сильные руки, сводящие с ума поцелуи… Его движения во мне, те самые, которых так не хватает. Я не могу себя больше сдерживать, стоны срываются с губ сами собой…

Мы так и стоим, прислонившись к закрытой двери и пытаясь выровнять дыхание. Точнее, Кевин стоит, а я сижу на его бедрах и мне совсем не хочется двигаться. Мне так хорошо, как, наверное, никогда не было. До постели так и не добрались, как в старые добрые времена…

— Почему, Кевин? — шепчу, потершись щекой о его плечо. — Почему ты избегал меня? Я тебе не нравлюсь больше?

— Нишка, вот что ты за дурь опять придумала?

— Мы видимся редко, а когда ты приходишь, то стараешься побыстрее спать лечь…

— Малыш, я тебя жалел, я вижу, что ты устаешь, думал Дейви подрастет, все наладится. А пока он такой маленький и у тебя все силы на него уходят, я ж понимаю, что тебе не до меня. Иногда прихожу, ты уже спишь, я, может, и хотел бы тебя разбудить, но мне жалко, вот я и смотрю на тебя, такую красивую… Ниш, я так люблю тебя, а ты все не успокоишься!

— В гробу успокоимся, а сейчас самое время куролесить, — я с удовольствием чмокаю его во вкусно пахнущую щеку.

— Кев, ты там? — раздается из-за двери так внезапно, что я подпрыгиваю, а кулак, как отбойный молоток, продолжает колотиться в нашу дверь. — Твои неофиты сказали, что ты к себе пошел, Кевин!

Я спрыгиваю с рук мужа и, хихикнув, заворачиваюсь в его рубашку. По другому не могу — пуговиц нет. Кевин, подмигнув мне, застегивает ширинку и затолкав меня за спину, открывает дверь. На пороге Алекс ухмыляется самой своей гаденькой улыбочкой.

— Алекс, какого хера тебе надо? — недовольно спрашивает у него Кевин.

— Я только хотел узнать, вы с нами на церемонию оглашения лидера поедете или своим ходом? — Да твою же мать! Я закрываю ладошкой рот — совсем забыла, что сегодня будут Матиаса с Виком оглашать, они как раз прошли лидерскую инициацию и их выбрали… Черт, черт, черт, уже сегодня? С ума сойти, с этими бессонными ночами я вообще обо всем забыла.

— Мы сами поедем. Встретимся в Хубе.

— Анишке скажи, ее Лекси ждет. Наряжаться, прихорашиваться, короче времени надо вагон, а его уже почти совсем нет. Если через час выезжать, то появимся впритык. Давай, не опаздывайте.

— Откуда ты знаешь, что Нишка тут? — насмешливо хмурясь, улыбается Кевин. — Может, она в детских?

— Твоя группа сдала тебя с потрохами, — поигрывая бровями, отвечает ему Алекс, — и потом, я слышал, как ты застегивал ширинку, — Кев, чертыхаясь, пихает Алекса в плечо, оба ржут, как сивые мерины. Ну вот и что смешного? Блин, а вот надеть нечего, это уже совсем не смешно. Твою мать! Сколько нужно времени, чтобы через час уже быть готовой?

***

Часть 5 (Алекс/Алексис)

Алексис

Три месяца спустя, после битвы на озере

— Волнуешься?

— Да! Нет! Ну… немного.

А сама готова бегом сорваться в ближайший лес, и поминай как звали. Вот уж не думала, что первый рабочий день доставит столько волнений.

— Да брось, детка, — Алекс щурится на зимнем солнце, пряча улыбку, легонько встряхивая меня за плечи. — У тебя все получится, вот увидишь! Тем более я всегда буду рядом, если что.

— Хорошо. Только, Алекс, — нахмурившись, тыкаю я в него пальцем, — без твоих штучек, ясно!

— Ну, конечно, детка, — со всей серьезностью кивает, расправив широкие плечи, а в глазах черти пляшут. Но вдруг хмурится, что складочка между бровей образовалась. — Но если хоть один козел, станет подваливать к моей жене…

— Твоей женой я стану только после отбоя, Солнце, со всеми вытекающими приятными последствиями. Дай только добраться до комнаты. — Я тяну примирительно, почти многообещающе, быстро показав язык, желая отвлечь мужа. — А сейчас, мне нужно работать.

— Черт, жена, — он хватает меня порывисто, притянув к себе, — ну кто говорит такие вещи мужчине, когда до отбоя хрен знает сколько еще времени? И ты так соблазнительно выглядишь, в новой пилотной форме Бесстрашия, что я теперь буду думать только о том, чтобы поскорее ее с тебя снять… — он шепчет на ушко, обдавая жарким дыханием, что меня пробирает сладкая дрожь. Ой, что ж делает-то?

— Алекс, немедленно перестань, — выпутываясь из любимых рук, я отпрыгиваю в сторону, легонько ущипнув этого хитрого негодника за живот. — Иначе мы сорвем все построение.

Я выглядываю из-за угла корпуса, проверяя, чтобы никто нас не увидел, а муж закатывает глаза, притворно насупившись.

— И, вообще, соблюдайте субординацию, боец.

— Ну вот, уже лучше, в голосе проявились командные Эвансовские нотки. И ты больше не дрожишь, как листочек на ветру. Давай, Лекси, глубоко вздохни и… поцелуй меня.

— Алекс, — шиплю я, краснея до ушей, глядя на невозмутимое лицо мужа.

— А что такого? — приподняв правую бровь домиком, ахает он. — Пусть все знают, что ты моя жена. И должен же я как-то дожить до отбоя? Ну что, поцелуешь меня, детка?

— Ладно, только один разок, а то не смогу остановиться, — нежно мурчу, устраивая ладошку на коротко стриженном затылке и притягивая к себе подставленные под поцелуй губы. М-м-м, вот хитрюга, знает же, как на меня действует, и беззастенчиво пользуется. Прихватываю его влажные губы, оглаживая языком, он тут же перехватывает инициативу в свои руки, углубляя поцелуй, делая его жарче. Ох, как бы теперь самой дожить до отбоя…

— М-м-м, девочка моя сладкая, нам сейчас придется искать укромный уголок… — вышептывает Алекс в губы, обнимая меня.

— Ты первый начал, я не виновата. Всё, Солнце, тебе пора идти, — с трудом оторвавшись от своего мужчины, пытаюсь вернуть себе дыхание.

— А может, ну их нахрен всех, а?

— Нет, Солнце, так нельзя, ты же знаешь. Ну хватит, иди Алекс, иди, — подталкиваю его к углу. — Нам пора. И запомни, без шуточек, знаю я тебя.

— Как скажешь, детка, — покладисто отвечает Солнце, прикрывая глаза ресницами. — Я люблю тебя, жена.

— А я тебя люблю, муж. Иди уже. Нельзя опаздывать в первый же день.

— Как насчет еще одного поцелуя?

— Алекс, прекрати, так нечестно.

— Ну всего одного? — фыркает, делая самые умилительные глазки.

— Кадет Алекс Эванс, встать в строй! Живо! — чеканю я под его смешок.

— Есть, встать в строй, инструктор! — рапортует он, и добавляет тише: — Вот сейчас совсем строго было. Я уже почти боюсь! Но вечером я поймаю тебя и никуда не отпущу, так что имей в виду — сочтемся, детка, — и подмигивает, улыбаясь, ловит мое невесомое, одними губами «люблю тебя, Солнце!», после чего скрывается в направлении плаца.

Всё, глубокий вдох — выдох, и отправляюсь следом, глядя, как высокая фигура пристраивается впереди шеренги. Майра прячет усмешку, посмотрев на нас, а ее муж подозрительно и сурово косится на Алекса. Командир Уильямс строгий и спуску никому не даст, но я знаю, что мой муж со всем справится. Он смотрит с такой поддержкой и гордостью, что все волнение мигом улетучивается. Мой самый большой, самый сильный бесстрашный. Самый любимый на всем белом свете! Мой муж. Моё Солнце. Оставивший командование и привилегии во фракции, поехавший со мной к черту на куличики, став новобранцем, лишь бы быть рядом. Счастье ты моё!

— Новобранцы, смирно! — гаркает Эдвард, вышагивая вперед. — Как вы все знаете, вас отобрали для подготовки освоения воздушного пространства. Для нас это совершенно новый вид ведения боя, поэтому легко не будет. К сожалению, с победой над недовольными опасность для нашего общества, уклада жизни и всей цивилизации в целом осталась. Наш полигон специализируется на всех видах воздушного боя, способов пилотирования летательных аппаратов, в том числе и космических. Вы все кадеты, вам будет даны позывные SKY (S — space (космос), K — kadet (ученик, рекрут), Y — yclept (именуемый)), которые означают, что вы кадеты воздушно-космического полигона. Три или четыре цифры после означают ваш ранг, номер отряда и месяц рождения. Для чего и почему нужно это обучение, расскажет командир полигона, полковник Майра Уильямс.

— На взятых с вражеского полигона жестких дисках была информация, касающаяся нашего прошлого, — начала Майра. — Все вы видели обучающий фильм, созданный нашими учеными, и знаете, что мы недоступны сейчас для наших врагов, но они очень скоро станут доступны для нас. Они находятся на орбите нашей планеты, базируются на обратной стороне спутника «Луна». Сейчас они находятся в положении, когда у них нет ресурсов, чтобы уничтожить наш город, но у нас есть возможность добраться до них, и поэтому нам необходимо в кратчайшие сроки обучить пилотов и построить максимальное количество шаттлов, чтобы иметь возможность защищать наших людей и свести на минимум угрозу, которую представляют собой безупречные. Наши ученые создают системы распознавания и защиты от их летательных аппаратов, устанавливаются мощные радары и средства противовоздушной обороны. Но это не значит, что мы должны сидеть в подполье и не пытаться защитить себя всеми возможными методами. Надеюсь, вы все готовы к тяготам обучения и примите их достойно!

— Так точно, командир! — дружным хором отвечают кадеты, среди которых по стойке смирно стоит Алекс. Не только мне идет летная форма, и я вижу, как поглядывают на него девицы из его группы. Да твою мать… Невозможно не думать о нашем будущем, но никаких девиц я не хочу видеть рядом с моим мужем! Самый высокий и статный в отряде, он, конечно, выделяется, сейчас, когда на нем не лежит тяжким бременем ответственность за ребят в его облике опять появилось что-то ребячливое. Но в данный момент он очень серьезно смотрит перед собой, зачитывая клятву SKY.

— «Обязуюсь служить и защищать фракцию, город и всех населяющих его людей, полигоны, и другие земли, переходящие под управление Бесстрашных. Клянусь в верности лидерам пяти фракций, клянусь до последней капли крови отстаивать интересы моего народа…»

Фильм, который распространили Эрудиты, до сих пор вызывает у меня содрогания и чувство внутренней дрожи. Если верить тому, что добыли Бесстрашные на полигоне, то начиналось все довольно невинно.

Ученые прошлого задались вопросом, насколько возможно построить компьютер, который смог бы взаимодействовать с биологическими системами человека.

В рамках PROGECT Cyborg один из испытателей имплантировал чип в руку человека. Чип посылал сигнал, который позволял компьютеру отслеживать ученого, открывая перед ним двери и включая компьютеры, когда он входил в помещение. За этим экспериментом последовали и другие, в рамках которых профессор имплантировал чип своей жене, а потом еще один себе. Соответствующий чип позволили ему ощущать, что она делает, и ученые назвали это электронной телепатией.

Более поздние эксперименты привели ученых ближе к объединению электроники и техники с биологией. Они начали использовать роботов для передачи информации через датчики в клетки головного мозга, выращенные в культуре, чтобы эти клетки обрабатывали информацию и взаимодействовали с внешними раздражителями.

Люди, поверившие ученым и начавшие объединять новейшие технологии с биологическим материалом стали называть себя улучшителями. Первыми примерами подобного взаимодействия стали вживления в человеческое тело магнитов. Это нужно было не только для того, чтобы было удобнее поднимать тяжелые вещи. Человеческое тело постепенно адаптируется к магниту и начинает посылать биотоки, мозг рассматривает посылаемые им сигналы, как другую биологическую часть тела. Вроде как, если надеть очки, то человек начинает лучше видеть. А магниты позволяли лучше чуствовать магнитное поле.

Вслед за этими исследованиями появилась новая организация, которая начала продвигать в массы достижения ученых, с целью улучшить человечество с помощью технологий, для расширения возможностей человека и создания нового этапа эволюции. Увеличение продолжительности жизни, крионика, нанохирургия, нано-пластика, «умные» протезы, нейронные интерфейсы, имплантируемые компьютеры и регенеративная медицина — все это должно было поставить человечество на новую ступень развития.

Сначала все шло довольно неплохо. Людям стали доступны технологии, которые могли избавить из не только от болезней и уродств, по показаниям. За большие деньги люди делали пластические операции, улучшали форму носа или губ, вставляли «умные протезы» и все были счастливы. Но со временем стали разрастаться подпольные организации, которое проводили улучшения всем желающим, независимо от того, были у них показания для этого или нет. Быстрые способы похудения, улучшения внешности, улучшения памяти, возможность стать выше ростом, изучить языки… Все больше и чаще люди стали прибегать к вживлению, изменению и воздействию на свое тело самых разнообразных технологий. Стали доступны такие методы, как преобразование интеллекта, что позволяло им перемещаться в пространстве, передавать мысли на расстоянии, как мы разговариваем по коммуникатору.

Но то, что задумывалось как спасение, приобрело неожиданный поворот. Человечество бросилось в этот проект как в омут с головой. Если в ком-то где-то был какой-то недостаток, его можно было исправить, улучшить себя и это приобрело небывалый размах. Все ресурсы, все деньги, что были у людей, уходили на вживление в свое тело всего, что только было возможно. Совсем немного времени понадобилось на то, чтобы экспериментаторы почувствовали себя выше тех, кто ничего не желал делать со своим телом. Они первые выдвинули идею, что человеческая раса — это всего лишь ранний прототип, для того чтобы с помощью технологий, имплантатов и генной инженерии они смогли развиться во что-то совершенно запредельное, называемое «постчеловечеством».

Постчеловек стал определяться и видеть себя как создание, которое нельзя назвать человеком по обычным, знакомым нам стандартам. Они говорили, что также далеки от обычного человека, как мы от приматов. Они утверждали, что полностью могут контролировать свои эмоции и психическое состояние, оставляя в нем место для радости и любви. Но постепенно полный контроль вытеснил из «постлюдей» это понятие. Они перестали чувствовать, одна только жажда к постоянному улучшению заполнила их. А чувство превосходства над «приматами» завершили этот путь.

Безупречные объявили себя хозяевами Земли. Они не хотели слушать тех, кто отказывался улучшать себя искусственно, они стали делать это насильно, пытаясь внедрить свои технологии повсеместно. Обычные люди стали скрываться, уходить в подполья… и разгорелась война, в которой силы оказались равны, несмотря на все потуги безупречных. К счастью не все правители углубились в идею улучшения и безупречным пришлось срочно убираться с нашей планеты, чтобы спасти всех своих адептов.

Безупречные, построив космическую станцию покинули планету, разорив ее полностью и оставив остальных умирать на ней. Но люди выжили, и это были наши предки. Они смогли из остатков цивилизации построить общество и выжить, все же некоторые наработки и технологии от безупречных остались на Земле и не все они были губительны для человека. Много лет понадобилось для того, чтобы выйти на тот уровень выживания, который есть у нас теперь.

Со временем технологии безупречных вышли на новый уровень, и они смогли придумать порталы, позволяющие проникать на Землю, так как их космические корабли, построенные на станции, по неизвестной причине не могли преодолеть атмосферу планеты. Проникнув на Землю, они задействовали свои старые лаборатории, которые использовали еще до войны и свои же разработки, которые оставили тут. Обнаружив, что планета все еще обитаема, они решили использовать нас для своих экспериментов, а со временем и уничтожить. Но сейчас мы нашли способ не пустить их сюда, а значит, у нас есть время подготовиться к встрече с ними. И уж пусть они нам поверят, мы это время не упустим.

— Кадеты! — продолжает командир Уильямс. — Вы переходите под непосредственное командование и будете проходить свое обучение у пилота высшей категории Алексис Эванс, которая будет следить за вашими летными тренировками. Остальные этапы обучения, включающие в себя силовые и другие виды тренировок, будут вести лучшие бойцы нашего полигона. Как поняли?

— Так точно, сэр! — рапортуют кадеты, а я еще больше выпрямляюсь.

— Сержант Эванс, вам слово!

— Спасибо, командир. Прежде всего хочу приветствовать кадетов и предупредить: вы выбрали не самый легкий путь. Но также хочу со всей ответственностью заявить, что оно того стоит! Нам предстоит…

Слова складываются в предложения, но смотрю я на ничего не выражающее лицо Алекса, и понимаю, чего ему это стоит. Не только кадеты выбрали нелегкий путь, мы тоже плывем против течения. Но мы знаем для чего это делаем. И мне очень трудно не улыбаться, когда я вижу, как подрагивает в тщательно запрятываемой усмешке уголок его губ…

***

Около года спустя

— Майра, а мне обязательно туда ходить? У меня столько работы, а рекруты и без командования прекрасно повеселятся, и потом, я не думаю, что они будут так уж сильно рады нашему присутствию…

Я задумчиво перебираю свои небогатые украшения, катая жемчужные бусины между пальцами. Алекса нет уже несколько недель; с момента как я встретилась с ним в образе Скай, мы не расставались так надолго, и тоска зашкаливает уже все известные границы. Зачистки не помогли, диверсионные группы недовольных все равно появляются время от времени в разных местах, приходится координировать группы для поиска и атаки на них. Нам казалось, что их не осталось совсем, но они просто попрятались, когда запахло жареным, разбрелись по континенту на своих мобильных базах. И все-таки среди них все еще есть безупречные, потому что если они где и нападают, то атаки их хорошо продуманы и действия слажены.

Алекс разрывается между полигонами, и я боюсь, что лидер отошлет его командовать какими-нибудь войсками для поиска и ликвидации вражеских мобильных баз, а мне нужно тут еще закончить начатое. И хоть все рекруты уже обучены основам и азам летного дела, работы еще много. У меня нет сомнений, конечно, я выберу мужа, но сейчас его отъезды стали все чаще и продолжительнее. Я вижу, что он стремится ко мне изо всех сил, но есть обстоятельства, которые сильнее нас, и я понимаю это. Потому и терплю.

— Лекси, — Майра откладывает в сторону вещи, которые перебирает последние полчаса, и присаживается рядом со мной. — То, что ты командир, накладывает много дополнительных обязательств, и одно их них — налаживание связи со своими подчиненными. Если ты будешь шарахаться от всех праздников или сидеть на них букой, это тебе плюсов не добавит и отношения с рекрутами не улучшит.

— В моем понимании у меня вообще не должно быть с ними никаких отношений. Когда я даю слабину и чуть отпускаю вожжи, они норовят сесть на шею! — хмуро отвечаю ей. Ну как она не понимает, она ведь… тоже очень красивая, неужели у нее не было этих проблем? Каждый в той или иной степени наглости рекрут, норовит осчастливить меня знаками внимания, хоть я ничего и не делаю для этого. Даже краситься перестала! И это притом что всем прекрасно известно, кто у меня муж! Конечно, границы никто не переходит, но я уже опасаюсь даже представить, что будет при расслабляющей атмосфере праздника. И Алекс еще не скоро приедет. С ним-то можно было бы без проблем сходить куда угодно.

— И это тоже опыт. Лекси, мхом покроешься, и потом, тебя же никто не заставляет там сидеть до упаду. Официальная часть и банкет, и все. Это ведь годовщина победы над недовольными, такое нельзя игнорировать!

В банкетном зале, как и всегда на праздниках Бесстрашных — шумно и весело. Наши рекруты готовят что-то грандиозное, Майра сразу растворяется в толпе, потом уже я вижу ее в компании старших, которые, несмотря на субординацию, тоже пришли в полном составе.

Ребята из нашей группы сразу же меня замечают и начинают зазывать к себе, так что мои опасения ни капельки не оправдываются, никто ничуть не стесняется старших, веселье только набирает обороты. Парни шутят, девчонки смеются, и на какой-то момент я совсем забываю, что я командир и инструктор, хорошее настроение искрится вокруг и кружит голову.

— О-о-о, Лекси, смотри, сейчас Дилан будет выступать со своей группой! — вскрикивает девочка из нашего потока. О, да, Дилан, как же… Наглый, абсолютно ничего не стесняющийся парень, которые доставляет кучу, просто огромное количество проблем, пытаясь показать мне свое расположение. И хоть от Алекса удается это скрывать, я не могу не понимать, что рано или поздно это вылезет наружу. Хорошо, что они хоть в разных потоках.

— А что у него за группа? Они поют или что?

— А ты никогда не видела? — распахивает глаза Бесстрашная, будто я совершила что-то ужасное. — Они танцуют, сейчас все увидишь.

И точно, Дилан, в кепке с длинным козырьком, выходит на середину сцены и ставит переносной аудиоцентр. Все собравшиеся приветствуют его свистом и криками, а он качает руками, чтобы приветствовали громче, и улыбается. Я тоже хлопаю, а он замечает меня среди зрителей, показывает на меня рукой и подмигивает. О, спасибо, очень мило, чтобы это еще значило?

Парень наклоняется, включает свою установку, свет гаснет, выхватывая софитами только Дилана на сцене, и зал наполняет нежная, плавная музыка. Все затаивают дыхание, потому что вид Дилана совсем не вяжется с тем, что звучит из колонок. Он стоит, замерев, и тело его приходит в движение. До сих пор я видела его только на ринге и на тренажерах, конечно, замечала, как он двигается и его пластику, но что такое можно вытворять… даже для меня это удивительно.

Все его тело напоминает волну, перетекающую от руки к руке, от плеч к ногам и обратно. Видение это завораживает и одновременно вызывает восторг. Внезапно музыка на полсекунды замерев, превращается в динамичную, ритм ее будто все вокруг приводит в движение, а на сцену выбегают еще несколько мальчишек из моей же группы. Я невольно улыбаюсь, а Дилан… послав в мою сторону воздушный поцелуй, начинает выделывать на сцене сложнейшие кульбиты, абсолютно синхронно с другими ребятами.

Бесстрашные скандируют, видимо, название группы, подбадривая мальчишек, а на сцене творится совсем уж что-то невообразимое. Вот их энергию, да в мирных целях, бурчу я про себя, как отработать в тренажере, так мы ноем, а как выделывать кульбиты в танцах, так… Ну надо же как здорово, глаз не оторвать! Затолкав поглубже свои инструкторские вредничания, я совершенно искренне хлопаю в такт, потому что и правда прикольно мальчишки танцуют, что уж там!

Танец заканчивается, а Дилан, в буквальном смысле скатившись со сцены, направляется прямо к нам. Ну вот, сейчас начнется…

— Я видел, что вам понравилось, командир. Может, теперь вы скажете, что я молодец!

— Танец захватывающий, Дилан, ты прав. Признаться, я не ожидала, теперь буду знать, какие задания вам больше по душе.

— Ты лукавишь, Лекси, тебе очень понравилось! И ты боишься признать это, потому что проспорила!

— Чего это я еще проспорила? — ахаю я от такой наглости. — Не было у нас никаких споров!

— А вот и был! Ты сама сказала, что я могу просить у тебя все, что захочу, если ты меня похвалишь! Ребя, было такое?

— Да, было, — смеются со всех сторон эти засранцы, а я вспоминаю, что и правда сорвалось у меня однажды такое… Вот черт, влипла.

— Ну. И чего же ты хочешь? Имей в виду, субординацию никто не отменяет, даже на празднике.

— Ничего такого, командир. Прошу, всего лишь, составить нам компанию в танце!

— Ты с ума сошел? — вскидываю я руки, будто защищаясь. — Я даже близко не умею так, как вы! Или это просто месть такая?

— Лекси, это всего лишь танец. От тебя требуется только составить компанию и повторять за нами! — Дилан машет рукой куда-то в сторону, и начинает играть легкая, веселенькая музыка, похожая на польку. А ну это я умею, че уж, в школе искусств и не такому нас учили.

Девицы визжат, и все выстраиваются в один большой хоровод. Сначала мы просто скачем под музыку в одном направлении, потом в другом, пото разбиваемся на пары, и постепенно обжигающий ритм танца захватывает меня. Я сама не замечаю, как улыбка перерастает в смех, и веселье поглощает полностью и без остатка. Я вообще обо всем забываю, девчонки и ребята меняются в танце парами, кружатся держась за руки и снова образовывают круг. Что-то подобное мне помнится из детства, из того самого, когда еще не было войны, родители были вместе и все было хорошо. Музыка уже подходит к концу, и конечно, я оказываюсь в паре с Диланом, как же иначе. На последних аккордах он опять кружит меня, а я даже не успеваю никак это пресечь.

Музыка обрывается, Дилан наконец отпускает меня, и все хлопают, улыбаясь друг другу, и благодарят за компанию.

— Ну вот видишь, я же говорил, что тебе понравится, Лекси, — Дилан возвышается надо мной, и я хочу уже сказать ему, чтобы не забывался, когда до слуха долетают сильные размеренные хлопки. Сердечко делает кульбит, и я, резко оглянувшись, натыкаюсь взглядом… на сидящего в зале Алекса, мерно бьющего ладонью об ладонь. Улыбается, но складочка залегла между бровей и выражение лица не предвещает ничего хорошего. Ну вот, чего я сделала-то? Неужели и правда мне нужно быть совсем нелюдимой, чтобы муж был спокоен?

— Стоило только на пару дней уехать, как жена предается разврату! — выдает он, а у меня брови на лоб лезут.

— Ты что, дорогой, какой разврат, это всего лишь танец!

— Да уж, — невозмутимо отвечает он, — танец, а этот пацан слюни до пола развесил, или ты думаешь я не замечаю, как он на тебя пялится! И кстати, очень неплохо у тебя получается, никогда раньше не замечал, что ты так здорово танцуешь! Что еще я про тебя не знаю?

— Дорогой, тебе не стыдно ревновать вот уж совсем на пустом месте? Я даже не знала, что это будет за танец, просто поддержала компанию!

Я присаживаюсь рядом с ним и хватаю стакан, лишь бы только занять предательски задрожавшие руки. Опять он ведет себя как собственник, хотя сто раз мы уже все это проходили, но нет, стоит только немного развлечься, и все, сразу вот тебе складочка, вот тебе недовольство. Но хоть не орет, мебель не ломает… Это раньше справиться с вспышками его гнева было практически невозможно, их можно было только переждать, но Алекс научился держать себя в руках. Но и я тоже ни в чем не виновата!

— О, здорово, — восклицает он, изо всех сил стараясь ничем не выдавать своих истинных чувств, — тогда ты будешь не против, если я поддержу компанию в следующий раз, танцуя с какой-нибудь красоткой!

— Алекс! Ты! И танцуешь? — ахаю я, кладя руки на столик и подаваясь ближе, оказываясь к нему почти впритык, а по лицу расползается лукавая улыбка, потому как никогда не видела мужа в таком амплуа. — Да ради того, чтобы на это посмотреть, я засуну свою ревность куда ты только скажешь!

— А вот покладистая жена мне нравится! Давай, покажи какой ты еще умеешь быть послушной!

Он так близко, что я чувствую его запах, голова начинает кружиться и кажется, горло совсем пересыхает, становится трудно дышать. Как было плохо без него, без его ласковых глаз и веселой улыбки. Он, наконец, вернулся. И я точно знаю, что Алекс тоже скучал, потому-то и постарался закончить все свои дела быстрее, чтобы быть рядом. Он тоже придвигается ко мне ближе, ухмылка не сходит с его губ. Он явно дразнит меня! Глаза, светящиеся отливом, сейчас хищно щурятся, выдавая его с головой, и тяжелое дыхание сопровождает каждое слово.

— О-о-о, товарищ командир! — включаюсь я в игру. — А мне нравятся ваши командные нотки! Пойду, пожалуй, надену паранджу, чтобы их светлость дядя Эйт, не так сильно гневались, — я поднимаюсь и делаю несколько шагов на выход, когда огромная ручища перехватывает мое запястье.

— Мне кажется, ты никуда не собиралась уходить? — он тоже встает со своего места и разглядывает меня из-под полуопущенных ресниц. — А вот я, пожалуй, увидел здесь все, что было нужно. Я долго ехал, дорога неблизкая, так что встретимся в спальне, дорогая. — Он делает попытку уйти, но я кладу руку ему на плечо.

— Я так скучала по тебе, Солнце, а ты ёрничаешь. — Вообще-то обидно даже, почему он так себя ведет. И встречу я нашу совсем не так представляла. Знаю же, знаю, он тоже скучал, что это еще за приступы ревности на пустом месте. Опять! Я так люблю его, так рада, что Алекс вернулся, а он вместо того, чтобы обнять меня, злится из-за глупого парнишки, решившего бравадно покрасоваться.

— Вовсе нет. Тебе весело, ты же не зря наряжалась, оставайся, я просто хочу немного отдохнуть, — он опять улыбается, но улыбка эта выходит какой-то кривой. Да что же это такое? Что делать? Срывая голос, пытаться доказать обратное? Но ведь я ничего плохого не сделала. А будет ли он слушать? Или не давая даже возможности объяснить, просто скажет какую-нибудь гадость из-за того, что разозлен… Я сначала отпускаю его, недоумевая из-за такой реакции. Но буквально через минуту, плюнув на все, решительно иду к выходу из зала. Нет, нельзя это так оставлять, неважно что он там увидел и подумал, я его и только его, он должен знать об этом!

— Алекс! — заметив его фигуру, выходящую из административного корпуса, я бросаюсь следом. Он останавливается и оборачивается, а я, приблизившись к нему, цепляюсь пальчиками за полы его распахнутой куртки, притягиваю к себе ближе и обнимаю за шею, тут же оказываясь в кольце любимых рук. Ладошкой глажу по щеке. Колючая. Сутки ехал до полигона. Пальчиком ласково за ушко — глаза прикрывает ресницами, наклоняясь ко мне. Сначала лишь слегка прихватить такие манящие и необходимые губы, оглаживая и двигая языком, чтобы потом впиться жарким поцелуем в его рот, бесцеремонно пробираясь сквозь все преграды. Ох уж это замершее сердце, решившее теперь вырваться из груди, дыхание становится прерывистым и частым, рваным. Секунда на вдох, и вновь вернуться к его губам, в его объятия. — Я люблю только тебя, слышишь? И не смей намекать мне, что может быть по-другому!

Тишина окутывает полумрак возле административного корпуса, который в это время совсем безлюден, ведь атмосфера праздника стянула всех желающих внутрь помещения. Алекс смотрит на меня пристально, никак не желая разглаживать складочку между бровей, а большой палец нежно поглаживает мою щеку.

— Ты все еще сердишься, — уточняю я, кусая губы от напряжения. — Алекс, почему ты молчишь? Зачем ты так?

Алекс вдруг резко пихает меня к стене корпуса, сильной рукой прижимая к ней спиной, заставив тихонько пискнуть от неожиданности, и тишину прорезает звук его низкого голоса:

— А что я должен делать, если первое, что вижу по возвращении, это как мою жену обхаживает какой-то придурок?

— Никто меня не обхаживал! Ну, что ты такое говоришь? Я вообще не понимаю, почему ты думаешь, что я бы позволила себя кому-то обхаживать? — Я и до этого не чувствовала за собой вины, а теперь меня откровенно печалит его реакция. — Я только твоя, Солнце, неужели ты этого еще не понял до сих пор? Иди ко мне, кажется, кто-то хотел послушания… — тихо зову, забираясь ладошками под его футболку на животе, оглаживая и легонько проведя ногтями.

— Я все это время мечтал, как я вернусь и первое, что сделаю, это поцелую свою жену, — убрав мою выбившую прядь волос за ухо, заверяет Алекс, обволакивая своим взглядом. Когда он так смотрит, у меня начинают гореть щеки и все тело бьет, словно в ознобе. — А дальше я старался не думать, потому что все мои мысли о тебе заканчивались только одним. Сама догадаешься чем, или рассказать? — хрипло выдыхает он в шею и прикусывает трепыхающуюся жилку, стискивая в своих руках.

— Попробую догадаться.

А тело уже отзывается на каждое его прикосновение, даже абсолютно легкое, затрагивающее только теплым дыханием. Он притискивает меня к стене, наваливаясь сверху, сжимает грудь, вырывая сдавленный стон, который старается заглушить своим поцелуем. Прикусывает нижнюю губу, оттягивая, языком заглаживая резкость, и снова теплой чередой касаний перемещается на шею. Дрожащие от возбуждения пальцы, с трудом справившиеся с тяжелой пряжкой ремня, расстегивают молнию и освобождают его от тесного плена. Превосходно зная, что у моего отважного Бесстрашного от таких махинаций в глазах потемнеет, прохожусь пальчиками по всей длине и, чувствуя, как у самой начинают дрожать колени, сжимаю член у самого основания, лаская, вынуждая его толкнуться в ладонь.

— Тебе так нравится изводить меня?! А ты знаешь, что у нас за это бывает? — Алекс сощуривается многообещающе, оглядывая меня, мерцая затуманенным взглядом, уголок губ дрожит в скрываемой усмешке.

— М-м-м, ну? — коварно облизнув вмиг пересохшие от волнения губы, тяну я. — И что же?

— Выбирай себе наказание, — жарко шепчет он мне на ухо, довольно ощутимо прикусывая мочку. — Или я сам его для тебя выберу!

Вот, значит, как.

С большим удовольствием я ощущаю под пальцами всё его возбуждение и взвинченность, которые можно почувствовать каждой клеточкой, и на мгновение ослабляю хватку, снова пробежавшись по члену легкими прикосновениями. Останавливаюсь, поглаживая головку большим пальцем, играя с пирсингом, желая продлить пытку. Он такой горячий, напряженный, отзывающийся на ласку мягкими толчками. Волны жара исходившие от нас, накатывают с новой силой, рассыпая по коже мурашки. Мягкие губы Алекса жадно и медленно скользят по шее, заставляя изгибаться и дрожать. Изо всех сил стараюсь сдерживать стоны, что на самом деле очень сложно, потому муж, просто зарывшись ладонью в мои волосы, притягивает голову к себе, закрывая мне рот поцелуем. Поцелуем настолько властным и безумно жадным, обжигая частым дыханием лицо и шею, словно только и ждал, чтобы добраться до заветного источника.

И вот, когда я чувствую, что терпеть эту пытку больше невозможно, Алекс, разорвав поцелуй и судорожно оглядываясь, заталкивает меня в удачно так подвернувшуюся кладовку. И там уже без дальнейших объяснений, прижав к стене, задирает подол платья, не дающий свободы движениям, обнажая бедра. Длинные пальцы ловко и решительно отодвигают полоску кружева и, чуть касаясь, пройдясь подушечками, проникают внутрь, обволакиваясь во влаге, заставляя тихонько скулить.

— О, Алекс, пожалуйста, только не дразни…

— Девочка моя сладкая, скажи мне, что хочешь меня, — шепот такой хриплый, и ласки его пальцев становятся нежнее.

— Я хочу тебя, безумно хочу…

Победно ухмыляется, внимательно следя за реакцией на свои действия, за вздымающейся грудью и пересохшими от нетерпения губами, прекрасно понимая, что я принадлежу только ему. И душой и телом. И хочу только его. Обвив сильную шею рукой, закрывая глаза, я отдаюсь в плен любимых рук. Не хочу больше ждать, не могу, но… пальцы покидают моё тело и спускаются на внутреннюю сторону бедер, вынуждая раскрыть их шире. Губы скользят по груди, прикусывая стянувшийся сосок через ткань и… ох, выше, еще один мягкий укус в шею, язык чертит влажную дорожку по щеке к уху, и все это окончательно сносит мне голову. Пульс исчезает, я перестаю дышать, выгибаясь в напряженную дугу, пульсирующую изнутри. Еще, пожалуйста еще, да!

Резко прижав Алекса к себе, я тянусь за поцелуем, несдержанно прихватывая, яростно, почти кусая. Я хочу его прямо сейчас, немедленно, именно сейчас. Он торопится, вжимая меня в стену, загнанно дышит, находя большим пальцем клитор, и легонько надавливает. Одновременно свободной рукой закидывая мою ногу себе на бедро, удерживая ее, продолжая ласкать круговыми движениями, нагло заглушая рвущиеся стоны своими поцелуями. Губу себе я, кажется, или ему, все-таки прокусила, во рту ощущается медный привкус крови.

Отрывается на мгновение, пристально всматриваясь в мои глаза, и вновь возвращается к губам, но теперь все иначе. Больше ни грамма нежности, никаких ласк и томления, только не сейчас, в таком состоянии пульсирующего возбуждения, которого не было долгое время пока он отсутствовал, даже мимолетное касание чувствуется в сотню раз острее, расплываясь горячими импульсами наслаждения от самого эпицентра. Убрав пальцы, Алекс направляет себя внутрь, делая один нетерпеливый, глубокий толчок. Выгнувшись в руках мужа, воздуха хватает только выдавить приглушенный полустон, оборвавшийся во всхлип от следующего толчка, дарящего новую волну удовольствия. И мне кажется, что воздух напрочь перекрыли. И мне хочется податься ему навстречу, но он желает сам все контролировать, удерживая меня на месте и сильно стискивая ладонью бедро, упиваясь своей властью и превосходством. Новый резкий толчок, жадный вдох аромата мужского тела, низкий взрык из его горла, я целую крепкую шею, где на чуть солоноватой коже расцветают багровые отметины.

Его горячие ладони скользят по телу и, кажется, они везде, Алекс, конечно же, знает его наизусть, каждый миллиметр, но будто заново изучает. Он вдвигается еще глубже внутрь, толкаясь с бешеным напором, демонстрируя всю силу своего желания и мощь. И нужно бы попросить его быть немножко сдержанней, но я совсем перестаю что-либо соображать, забываю, как связать два слова или вообще разговаривать, только сбивчиво нашептывая его имя, выдыхая между толчками, судорожно стискивая руками раскачанные плечищи. Ох, я и не помню как нужно дышать, находясь на пределе, а Алекс понимает это и без слов, подхватывает на руки, устраивая на своих бедрах, дав возможность, наконец, обхватить свою поясницу ногами и податься вперед, полностью пропуская его член в себя.

Срывающиеся вздохи, перемешивающиеся хриплыми стонами Алекса, ласкающие мой слух, ритм сердца, дико толкающегося в грудине, и вкус его дыхания… Он то вторгается полностью, на всю глубину доступного ему тела, то дразняще оставляет только небольшую часть себя во мне, принуждая извиваться и битья дрожью в своих руках, то ли отдаваясь до капельки, то ли обладая без остатка. Подстраиваюсь под сумасшедший темп проникновений и приглушенно хныкаю, закусывая, чтобы не слишком шуметь, воротник его куртки, которую и скинуть не было времени, царапая жесткий материал трясущимися пальцами, окончательно подталкиваясь к сладостному пику, не имеющему никакого отношения ни к чему рассудочному… Только соприкасающиеся влажные тела, жадные губы, сладкие стоны и настойчивые движения между бедер. И мне кажется, что такого безумно-повального сумасшествия у нас никогда не было.

Взрыв, яркие искры перед глазами, крупная дрожь, пробирающая до нутра, и захлебнувшийся стон удовольствия… Сладкие судороги сводят наши тела почти одновременно, лишь по инерции он, сделав еще пару движений, вжимается в меня сильнее, потерпев бедствие и утонув в накативших ощущениях непередаваемой гаммы оргазма, полностью растворяясь в них. Я обмираю в его руках, нежно гладя по взмокшим от пота коротким волосам, касаясь губами скулы, уха, чувствительного местечка за ним. Наслаждаюсь тесными объятиями и теплыми поцелуями на своей шее, куда Алекс загнанно утыкается, стараясь поймать потерянный вдох. И озноб путешествует по нашим телам затяжными волнами.

— Детка моя любимая, если ты будешь меня всегда так встречать, я, наверное, буду уезжать почаще, а потом неожиданно возвращаться, чтобы получить порцию ласк от своей любимой женщины, — почти беззвучно смеется Алекс, все еще тяжело дыша. Поставив меня на ноги, но не позволяя отстраниться, прижимает к своей груди, шумно вбирающей воздух. — И прости меня, я вовсе не хотел ни на что намекать, просто… когда я вижу около тебя пускающих слюни мужиков, я не могу мыслить здраво.

— Ну… хотя бы мебель на месте, уже хорошо, не находишь? Ты лучше никуда больше не уезжай. Это все оттого, что нам нельзя надолго расставаться. А я готова награждать тебя по первому же требованию, всем чем пожелаешь… — мурлыкаю я, смачно целуя его в щеку, покрытую жесткой щетиной. Мне невозможно хорошо, тепло рядом с ним, совсем спокойно и уютно. И можно снова прижиматься к нему, чувствовать его тепло… видеть любовь в серо-стальных глазах. — Алекс, я так тебя люблю, и очень-очень сильно скучала! Наконец-то ты вернулся, хороший мой.

***

Два месяца спустя

— Сегодня у нас пройдет финальная стадия твоего обучения, — объявляю я мужу, пока мы направляемся на взлетное поле, заставленное двумя шеренгами летных аппаратов. — Воздушный бой с наземным противником. Твоя задача — обнаружение и уничтожение всех боевых целей в отмеченном секторе подготовленного маршрута, а их запрятано немало. Будешь вести полет на скорости сто пятьдесят узлов, уворачиваться от имитированного огня противника и одновременно стрелять. От начала и до конца теста, я буду только сторонним наблюдателем и направлять по возможности, все манипуляции проводишь лично. В общем, придется попотеть, дорогой.

— Всегда готов попотеть рядом с тобой, дорогая, — беспардонно отзывается Алекс, сосредоточенно осматривая и проверяя аппарат.

— Алекс, только прошу тебя, спокойнее. Нужно быть максимально собранным, но не напряженным. А ты напрягаешься и начинаешь резко дергать ручку управления и машина уползает в сторону из-за слишком большой амплитуды движений. Все подобные тесты на симуляторах у тебя пройдены успешно. Но это — не симулятор. И сложность маршрута в том, что он проходит не только по равнине, но и в районе каньона, где полно скал.

— Да знаю я, знаю, — чуть насупившись, отбивается Алекс, скрывая свое раздражение. — Лекси, думаешь мне станет спокойнее, если ты будешь постоянно напоминать о моих ошибках?

— Как инструктор я обязана напоминать тебе об ошибках, чтобы ты их избегал, — выключив режим «жена», отвечаю, стараясь не обращать внимания на его недовольство. Ну, сейчас он хотя бы больше не ворчит и не огрызается, как в первые месяцы тренировок, злясь на то, что ему что-то не дается сразу. Мы даже ругались несколько раз из-за этого, и я очень хорошо стала понимать Алекса, да чего уж там, я искренне удивляюсь, как он нас не прибил во время инициации за непослушание, потому как полностью прочувствовала на собственной шкуре, что значит кого-то обучать. А то, что среди рекрутов мой муж, немного усложняет задачу, ведь я и наорать на него не могу, как на остальных, если выведут, рискуя ущемить мужскую гордость. Тем более, у него непростой характер, требующий особого подхода. — У всех есть свои ошибки, Алекс, абсолютно у всех, и ты это знаешь, но продолжаешь хмуриться так, словно должен быть исключением. Моя работа в том и заключается, чтобы выявлять все недочеты и помогать исправлять, потому что в воздухе допущенная ошибка будет стоить пилоту жизни. Ты отлично летаешь, Алекс. У тебя хорошие рефлексы и реакция, что дает возможность стать прекрасным пилотом. Но это не значит, что ты можешь пренебрегать советами инструктора! — продолжаю я его увещевать спокойным тоном, но вижу по выражению лица, что муж не слишком доволен. Да твою мать! — Ладно, приступай к заданию. Удачи, Солнце!

Забравшись в кабину, пристегнувшись, нацепив шлемофоны на головы, я наблюдаю, как муж проводит предполетный осмотр систем и датчиков, включает зажигание. Лопасти размеренно раскручиваются, набирая обороты. Производит отрыв, разгон от земли и плавный ход вверх. С удовольствием отмечаю, как хорошо у него получается одновременно задействовать все системы управления машиной, что, кстати, очень нелегко и не сразу Алексу удавалось. На самом деле все рекруты уже прошли финальную стадию обучения, а теперь набираются опыта и совершенствуют свое мастерство на практике, но из-за частых отлучек по поручениям лидера, у Алекса меньше часов пилотирования, чем у остальных, и соответственно, не было возможности закончить свое обучение. А мне, вот кровь из носа надо, чтобы он прошел гладко этот тест.

Через полчаса мы выходим на старт спецмаршрута для ведения учебных боевых действий, машина планирует, заходя на виражи. Полет над равнинами проходит почти идеально, у наших аппаратов появилась защитная система, разработанная учеными, предупреждающая об атаке наведенных снарядов, и Алекс чисто отрабатывает все цели, мастерски уворачиваясь. Я украдкой поглядываю на него, сосредоточен, серьезен, хотя в блестящих от адреналина глазах витает шалый огонек, ощущая настоящую гордость и понимаю, что свою безмерную бесшабашность ему удается приструнить, осознавая всю ответственность.

— Ну как, детка, — подмигивает мой Бесстрашный, бросив лукавый взгляд, — неплохо у меня получается, а? Что скажешь?

— Неплохо, вот если также гладко пройдешь и каньон, уничтожив все огневые точки, то можешь требовать от меня любой награды. Только следи за креном и тангажем при висении. Ты снова вцепился в штурвал, как в руль своего внедорожника. Здесь не требуется таких энергичных движений. Расслабься.

— Я и расслаблен, — тут же парирует Алекс, чуть ли не обиженным тоном, — просто чуть сильнее сдвинул ручку, вот и повело.

— А ты не сдвигай так резко, это при виражах необходимо, а не при зависании. Машина и так тебя прекрасно слушается, а будешь дергать, то оторвешь ее вообще своей ручищей и мы рухнем, — начинаю я зудеть, чувствуя, как по спине ползет испарина. — Мягче, мягче, плавнее. Ну, представь, что ты… меня гладишь. Учись правильно распределять свою силу, ты же не киборгам бошки отрываешь!

— Лекси, если я представлю, что тебя глажу, то тогда мы точно рухнем, — громовой смех заглушает даже гул винтов. Я закатываю глаза, тьфу ты, неудачное сравнение. Хорошо, что диспетчеры за год привыкли к нашим шуточкам, и больше не ржут в эфире. А девицы из его группы, так вообще сподобились нарисовать ему на летном комбинезоне улыбающееся солнышко во всю спину. То-то Алекс радовался… — Зато, я целуюсь лучше тебя, — нагло объявляет этот паршивец, ухмыляясь до ушей.

— Пф-ф-ф, чему удивляться, у тебя-то опыт побогаче моего будет, — подкалываю его, намекая на совсем вопиющий случай, когда застала его в тренажерном зале обжимающим девицу. Только у них это называлось «работать над растяжкой».

— О-о-о, включился режим «ревнивая жена»? — хохочет Алекс, бросая на меня быстрый взгляд и опять отворачивается вздыхая.

— И нечего тут хохмить, вздыхать и хмуриться, а то я прямо вот первый день на свете живу! И вообще, следите лучше за обстановкой, младший капрал Эванс.

— Как скажете, сержант Эванс, — парирует муж, выделяя мое звание, а мне опять становится не по себе.

Да-да, я приревновала. И закатила ему целый концерт с фанфарами, швыряясь в него тяжелыми предметами и расколошматив настольную лампу. Правда, она отлетела от стены прямо мне в лоб, что пришлось Алексу тащить меня в лазарет, обещая, если только со мной все хорошо, то он вспомнит старые добрые времена «упора лежа» и прута. Пришлось даже пустить слезу, дабы избежать прилюдной трепки, вины за собой этот поганец не признал, и теперь подкалывает меня каждый раз, когда речь заходит о других девицах.

Конечно, Алекс изменился, но не до такой степени, чтобы тема ревности ушла с нашего горизонта насовсем. Часто, гораздо чаще, чем мне хотелось бы, я замечаю слишком уж откровенные и горячие взгляды, бросаемые на моего мужа. И хоть ответа с его стороны они не находят, все равно мне тревожно. Я ему доверяю, но… Всегда остается это пресловутое «но». Алекс сам говорит, что леопард никогда не изменит свои пятна. А уж когда я застала откровенную камасутру в тренажерке, тут уж извините! И хоть Алекс потом божился, что это всего лишь в рамках тренировки и упражнений, я все равно до сих пор не могу не злиться вспоминая это.

— Лекси… — едва сдерживая ухмылку, окликает меня Алекс. — У тебя сейчас пар из ушей пойдет. Выброси ты из головы весь этот бред, я люблю только тебя!

— Давай, Алекс, посерьезнее, подходим к горам.

Педаль до упора, ручка вправо, и машина уверенно уходит в сторону, огибая высокий выступ, по которому следом бежит большая тень. Вот на виражах у него вообще никаких проблем не возникает, чего-чего, а лавировать между препятствиями он умудряется с ловкостью циркача, только диву даюсь. Сразу вспоминаются гонки на внедорожниках на дальнем полигоне, правда тогда он специально врезался в бутафорную стену… Ой, желудок подскакивает к горлу и кровь отливает от лица, когда машина пропикировав вверх носом, выныривает среди сводов камней и набирает высоту. Ненавижу я летать вторым пилотом, так и хочется схватить штурвал и контролировать управление самой. Сложно абстрагироваться и полностью доверять свою жизнь кому-то, особенно после того, как кадеты по первости так и норовили угробить меня вместе с собой. Но в финальном тесте я даже подстраховывать не имею права, иначе его не засчитают.

— Вижу цель, прямо по курсу, на пять часов, — рапортует Алекс, поглядывая на приборы, отщелкивая тумблеры.

— Уничтожить.

Быстрые манипуляции по экрану систем наведения, крепкий палец жмет на кнопку, и я охаю, когда одна из ракет зрелищно отправляется по назначению, неся за собой огненный шлейф. Долбит так, что горы стонут, вздрогнув, камни и булыжники летят в стороны, утопая в сполохах огня. Машина рвет носом клубы дыма, заходя в небо брюхом вверх, а воздух прошивают имитационные снаряды.

— Подлети с другой стороны, у тебя скорость поворотов пятьдесят градусов в секунду, так что успеешь быстро уйти от огня.

— Да ну, я его и так достану, вот увидишь.

Система наведения сигналит о захвате цели, и еще одна ракета уходит в серые своды, напироманив каменный фейерверк. Алекс хмыкает, доволен. Ну, правильно, мальчишки любят игрушки помощнее.

— Ракеты с нашего вооружения прицельно бьют до пяти миль, но в ближнем воздушном бою, лучшее оружие — скорострельный пулемет. Давай-ка, покажи мне, что и им ты также ловко стреляешь.

Глазки закатывает, пожав плечами, кружа над каньоном, но пара имитационных лучей проходят рядом с фюзеляжем, не давая приблизиться к цели. Бросает на меня недовольный взгляд, катнув желваками. Ага, это тебе не ракету выпустить. Новый заход на вираж, мотор ревет сытым зверем, машина резко поднимается и пикирует вниз, осыпая землю стальным градом патронов, высекая искры. Ух, люблю я этот пулемет, аж до дрожи.

— Заходи на правый поворот, держись как можно ниже углублений в каньоне.

— Ну и зачем это? — щурится скептически. — Если там скрытые позиции противника, то я подставляюсь по полной, став открытой мишенью в замкнутом пространстве.

— А компьютерная система тебе на что? Пользуйся аппаратурой и следи за сигналами обнаружения не только визуально, но и на экране. Не всегда у тебя будет возможность для маневра, чтобы близко, при необходимости подойти к противнику. Ты также должен уметь становиться невидимым, чтобы быть недоступным для его артиллерии, а потом появляться внезапно.

Нырок между прощелинами, скидывает скорость, подбираясь к точке за уступами. Напрягается, пот выступает по вискам, но держит себя в руках. Здесь работа почти ювелирная, малейшее отклонение с курса принесет аварию. Машина зависает, я глаз не отвожу от его рук, удерживающих ручку управления. Старается смягчить свои движения, аккуратно ее передвигая и выравнивая крен. А у меня против воли сердце замирает, я забываю, как дышать, и в глазах чернильные пятна. От волнения губу прикусываю, во рту появляется солоноватый вкус. Ну же! Давай, у тебя всё получится!

Взрык мотора, штурвал на себя, и резко обратно, буквально проплыв над острой скалой, ныряет носом вперед, повиснув в воздухе, и визг шестистволок заполняет окрестности, расшибая цель на клочки. Ого! Шумно выдыхаю, сглатывая слюну в пересохшем горле, глядя, как Алекс подозрительно косится, вцепляюсь в планшет, отметить набранные очки и прося про себя, чтобы он не заметил трясущихся пальцев. Ему же не объяснишь, что я просто жутко волнуюсь и тревогу душевную испытываю по другому поводу, а не сомневаюсь в нем, как в пилоте.

— Все цели уничтожены! Поздравляю, Солнце, ты успешно выполнил задание и прошел тест, — как только мы приземляемся, объявляю я. — И, вообще, Алекс, я тобой горжусь! — совершенно искренне проговариваю, наблюдая, как складочка между его бровей разглаживается.

— Да я сам собой горжусь, не поверишь, — самодовольно тянет он, ухмыляясь как большой котяра, а мне остается только качать головой. Напыщенности ему отвалили с лихвой еще при рождении. — Иди ко мне скорее жена, выключай уже «инструктора» и поцелуй мужа, наконец, дабы окончательно удостовериться, что он у тебя самый лучший.

— Только не лопни от гордости, — я снимаю шлемофон, отстегиваюсь и, подбираясь ближе к мужу, тянусь за поцелуем. Алекс быстренько перехватывает инициативу, сажая меня к себе на колени, и мне ничего не остается, как признаться самой себе, что целуется он, конечно… М-м-м…

— А ты знаешь, — жарко шепчет он мне, отстранившись на секунду, — я был неправ, ты просто само совершенство… В отношении поцелуев тоже!

— До отбоя еще далеко, не увлекайся, Алекс, — мурчу, нежно поглаживая его за ушком, а он медленно набирает воздуха в грудину, и глаза его начинают темнеть.

— Ты рада, что мы скоро окажемся в городе? — переводит муж разговор на другую тему, однако не спуская меня с колен, очень даже откровенно поглаживая по спине. — Фракция собирает всех, не участвующих непосредственно в операциях на церемонию оглашения лидера. Мату и Виктору будет приятно видеть нас.

— Алекс, я… — немного отпихнувшись от него, глубоко вздыхаю. — Не уверена, что у меня получится закончить все дела и освободиться. Все финальные тесты закончились, но бумажную волокиту никто не отменял.

— Ты не хочешь увидеться с Анишкой? Вживую, а не на мониторе? Да и вообще, надо хоть иногда показываться в родных пенатах. На малявок Мата и Кевина посмотреть опять же… — улыбается он, хотя в глазах читается откровенное недоумение, с чего это я пытаюсь увильнуть от такой желаемой поездки во фракцию.

А я, конечно же, очень хотела бы поехать на оглашение новых лидеров Бесстрашия, и по Анишке, да чего уж там, я по всем соскучилась. Вот только, одно утро, внезапно принесшее дурноту, совершенно выбило меня из колеи, после чего пришлось отправиться в лазарет и…

Осмотр медика, анализ крови, небольшое ожидание, а потом чуть земля не уходит из-под ног. Нервный озноб пронзает все тело. Что делать и как реагировать? Как сказать и как он сам отреагирует? Чувство паники и растерянность накатывают с новой силой, заставляя сжиматься в комок. Стараясь дышать спокойнее, я прячу глаза от Алекса, все еще не найдя в себе смелости рассказать. Один взгляд, и он сразу поймет, что со мной что-то не так. Сказать ему сейчас или подождать, когда он сам скажет хоть что-то, вселяющее надежду… А вдруг, это ему совсем не нужно?

— Может, посмотришь и сама вдохновишься, а, жена? — сам того не ведая, муж задевает вопросом по терзающей внутри занозе, но так и не подав ободряющего ощущения. Шутит ли он или серьезно?

— А чего мне вдохновляться, я-то в любой момент согласная, это ты как-то больше не заговариваешь, а я что?

— Ты у нас командир… Как я могу подваливать к командиру с такими вопросами? — улыбается, пожав широкими плечами. — Я ж тоже не без понятия…

— Ясно, — отворачиваюсь я, ощущая какую-то вспышку раздражения. Такая то ли покладистость мужа, то ли его нежелание брать ответственность, касающуюся наших личных отношений, меня отчетливо пугает, складывается впечатление, что появление чего-то нового и прекрасного в нашей жизни ни к чему хорошему привести не сможет, а только сделает его несчастным. — То есть, ты считаешь, что карьера для меня самое главное, и ради этого я готова отказаться от детей?

— Лекс, ничего такого я не считаю. Просто, когда придет время, ты дашь знать, и дело за малым.

— А ничего, что, вообще-то, мужчина в семье в первую очередь берет на себя ответственность?

— Знаешь, трудно оставаться мужчиной и брать на себя ответственность, когда у тебя жена в командирах ходит. Я, как могу, остаюсь мужчиной, но такие вещи теперь не мне решать, как я понимаю.

Говорит и отворачивается, и сердце уходит в пятки. Несколько глубоких вдохов не помогают справиться с охватывающей тревогой. Судорожно теребившие край формы пальцы, бессильно расцепляются, и руки опускаются вдоль тела. Я заглядываю ему в глаза, он прячет их под ресницами, и это доводит до паники еще сильнее. Он что, серьезно? Дело всё в том, оказывается, что я командир?

— Алекс, — я тяну ошарашенно, не веря своим ушам, — я и не думала, что ты так к этому относишься…

— Научиться пилотированию самой разнообразной техники — это очень необходимый и положительный опыт, но работа под началом жены не проходит бесследно, Лекс. Пока мы тут — ты главная и решаешь, как нам жить дальше. Я не могу принять решение за тебя и навязывать тебе детей, когда у тебя карьера в самом разгаре, — Алекс, кажется, говорит спокойно, но каждое слово заглушает биение сердца.

— Вот, значит, как все на самом деле! А я думала, ты любишь меня, поэтому и поехал со мной, а, оказывается, я тебя подавила, не позволяю взять на себя ответственность! Прекрасно ты все извернул, Алекс! — толкнув его в грудь ладошками, я выбираюсь из кабины, не выдержав нахлынувшего напряжения, отправляясь в сторону корпусов.

Удары сердца глухо отдаются в висках, смешиваясь с моими шагами, а головокружение и подкатывающая тошнота к горлу, не дают сосредоточиться на своих мыслях, распаляя обиду. Да, он бросил все ради меня и не отпустил одну на воздушный полигон, одним только этим жестом доказывая, насколько я ему дорога, и я ценю и люблю его за это еще сильнее.

Но я и подумать не могла, что мужское самолюбие и амбиции возьмут верх над чувствами, хоть прекрасно понимаю, что ему нелегко далось такое решение, но на то ведь мы и семья, чтобы делать все вместе, оберегать, заботиться, поддерживать друг друга, что бы ни случилось, где бы мы ни находились и несмотря ни на что. Быть всегда рядом, как мы и хотели, как он и обещал. А теперь муж думает, что для меня карьера может стоять на первом месте. Да не нужно мне никакое командование, мне он нужен! И я хочу и сделаю все, чтобы Алекс был счастлив!

Мы прекрасно осознавали, что пока будем служить на воздушном полигоне, нам придется взять на себя большую ответственность, выдвигая приоритеты обучения рекрутов вперед остальных, тем самым временно пожертвовать такой возможностью, как родить ребенка, пока не удастся выучить новых пилотов. Почему же он только сейчас говорит мне о том, что его что-то не устраивает?

Я себя просто извела за последние дни, не зная как подобрать слова и рассказать ему, о неожиданных изменениях в нашей жизни. Хоть это и глупо, но я боялась. А еще мне не верится, что любимый мужчина, который приносит только счастливые моменты, помогает справиться с прежними страхами, горечью и печалями, заставляющий улыбаться и смеяться в минуты отчаяния, согревающий своим теплом, который любит меня, и может думать о том, что наличие или отсутствие звания станет проблемой для рождения ребенка… И почему-то хочется провалиться сквозь землю от охватившей безысходности.

— Лекси! Постой, не уходи так! Лекс! — Его тяжелые шаги, угадывающиеся сзади, перепутать с чем бы то ни было просто невозможно. — Вот потому я и не поднимал больше этот вопрос! Знал, что не к добру! Лекс, да постой ты! — сильные руки резко перехватывают посреди взлетного поля и разворачивают к себе. А я закрываю глаза и с шумом втягиваю воздух в легкие, отгоняя дурноту.

— Нормальный мужчина остается мужиком в любом случае, и неважно, кто у него жена! А если тебе надо было только доминирование, то ты не на той женился!

— Лекси, я поехал за тобой, потому что я люблю тебя, я не мог не понимать, что нас здесь ожидает и чего это нам с тобой будет стоить, но согласился на эту службу сознательно! Ты пойми, я со всем справлюсь, но есть вещи на которые я не могу влиять, пока мы тут, а ты командуешь отрядом!

— Почему ты думаешь, что если ты оставил ради меня карьеру, то мне это не по силам? Когда это я говорила, что для меня семья не главное? И с чего ты вообще решил, что для меня карьера важнее тебя и нашего ребенка?

— Какого ребенка… Лекс… — Ну вот и проговорилась. Только становится еще страшнее, когда Алекс взъерошивает себе волосы на затылке, растерянно замирает и дышит чаще, тревожно заглядывая в глаза, а большая ладонь непроизвольно тянется к моему животу, но замирает, так и не прикоснувшись. Он что, испугался? Мой такой огромный и отважный бесстрашный мужчина может испугаться? Или он не понял? — Лекси, пожалуйста, скажи мне…

— Нашего ребенка, который появится, Эванс, хочешь ты этого или нет, уже через семь месяцев, и что бы ты ни говорил! — я почти проглатываю звуки от волнения, усиленно кивая в подтверждение своих слов, словно чем быстрее скажу, тем быстрее до него всё дойдет. — И как ты не можешь влиять… Алекс, ты же мой муж!

— Лекси, ты что… беременна? Правда, что ли? Лекс? Пожалуйста, посмотри на меня и скажи, что это правда… — последние слова Алекс почти шепчет, охрипнувшим голосом, накрывая мою холодную ладошку своей и сжимая, согревая и давая почувствовать свою поддержку. И взгляд его, до этого такой взволнованный, становится ласковым, и он тщательно скрывает беспокойство, озаряя меня светом своих счастливых глаз со стальным отливом, а улыбка, наверное, способна осветить всю планету, даря восхитительные чувства теплоты.

— Правда. Только вот не думала, что ты можешь надумать себе всякой ерунды, что мне карьера важнее. Я думала, ты сам не говоришь о детях, значит… не хочешь… — начинаю я, но тихое бормотание заглушает его счастливый смех.

— Всё, жена, хватит. Ну-ка, иди сюда, скорее, — руки бережно, но настойчиво сгребают меня в охапку, прижимая к своей груди. Я зарываюсь лицом в его одежду, вытирая струящиеся по щекам капли, и обнимаю мужа за талию. Вот глупая, чего ж я так боялась, ведь теперь совершенно очевидно, что Алекс искренне хотел маленького. И он так радуется. Надо было просто спросить, а не гадать и изводить себя. Как гора с плеч сваливается камнепадом, на душе становится легче, счастливее, невесомее. — Больше никаких пререканий. Слышишь меня? Я люблю тебя, Лекси, больше всего на свете и готов на все ради тебя. Но малявка… — голос возле самого уха, он с шумом втягивает воздух и выдыхает самое важное, что только можно было от него услышать: — Ты даже не представляешь себе, что это для меня значит, Лекс… Это самое прекрасное, что только могло произойти с нами!

— Это девочка, Алекс, — тихонечко шепчу ему я, а сердце так стучит в его груди, словно собирается выскочить оттуда и сбежать.

— Лекс… — пальцы уже поднимаются к щеке, поглаживая и поднимая мое лицо к себе.

В его глазах плещется радость и гордость, что я ношу под сердцем нашего ребенка. Нашу дочь. Наконец-то, и для нас взорвалась хлопушка под названием «бескрайнее счастье», окатывая с головы до пят своим конфетти, да, нам есть отчего чувствовать себя сверх счастливыми!

***

Алекс

5 лет спустя

— Давай, солнышко, пора вставать, — Лекси тянется ко мне, целуя щеку и мазнув по мне волосами. Я ловлю жену в тот самый момент, когда она уже решила, что сейчас займет душ первая.

— Куда? И ты считаешь, что можно будить утром мужа вот такими нежными поцелуями без последствий? — я укладываю Лекси себе на грудь и держу ее крепко, чтобы не вздумала сбежать.

— Последствия у нас обязательно будут, если мы не встанем прямо сейчас! Ты знаешь чем заканчиваются наши утренние лежбища!

— Конечно, знаю, потому и не хочу никуда идти! Они там и без нас справятся, ведь так? — я переворачиваю ее на спину, нависая над ней сверху. — Почему я не могу с утра насладиться моей женой?

— Потому что если кое-кто встанет раньше нас, то не поздоровится всей фракции, дорогой, и ты это знаешь! Давай, Алекс, отпусти меня, иначе… ты думаешь, я деревянная, что ли? Еще немножко и от моей решительности останутся одни приятные воспоминания…

— Я люблю тебя, моя девочка, — шепчу ей, зарываясь в ее волосы и вдыхая самый любимый аромат своей женщины, пока она потягивается подо мной, а я тонкой цепочкой поцелуев спускаюсь все ниже, сначала к груди, плавно переходя на уже округлившийся слегка животик. — Как поживает еще одна моя малышка? — спрашиваю, перецеловывая каждый сантиметр нежной, молочной кожи.

— Ой, Алекс, мне щекотно… — хихикает Лекси, брыкаясь, — все с малышкой нормально до тех пор, пока ты не начинаешь нежничать, — начинает она капризничать, а из коридора доносятся истошные вопли.

— Что это еще такое? — спрашиваю нахмурившись, пытаясь понять, кто ж так орет. Скатившись с Лекси, прислушиваюсь к звукам. — Опять, что ли, Гилморы ругаются?

— Ага, — тянет Лекси, завязывая волосы в хвост, — младшие. Сейчас поорут, а потом стонать будут на всю фракцию. У них ссоры по-другому не заканчиваются, ты ж знаешь, — жена смотрит на меня лукаво, а я пожимаю плечами.

— Ну, не самый плохой вариант. А как ты их отличаешь, старшие или младшие?

— Хех, если через пять минут стонать начнут, то младшие. Если через полчаса, старшие, стало быть. О, слышишь, притихли… — Лекси усмехается, хватает полотенце и исчезает в ванной, а я спускаю ноги с кровати… Да твою мать!

— Эрика! Эрика! А ну выходи, несносная девица, если я тебя сам найду, не пожалею, клянусь! — Опять моя дочь из комнаты сделала бассейн. Сколько раз говорить, нельзя воду лить на пол, так нет, опять по щиколотку вода. Очень, вот просто охуенно первое, что чувствовать, спустив ноги на пол, это прохладную водичку. Черт…

Я суюсь в детскую, и поняв, что там потоп не меньше, собственно оттуда к нам и натекло, выбегаю в коридор, в надежде, что мелкая, гадкая девица еще не успела далеко уйти. Это уже совсем заколебало. Ну то есть заебало в конец! Черт, все эти «Алекс не ругайся, она все впитывает как губка»! Можно подумать я один во фракции ругаюсь.

— Эрика, твою мать!

— Дорогой! — кричит мне вслед Лекси. — Найдешь малявку, тащи ее сюда, она, скорее всего, мокрая вся после утреннего заплыва!

— Ты вконец, просто окончательно избаловала нашу дочь! Она не слушается, убегает, прячется, разливает на пол воду и поджигает шторы. Я должен ее наказать!

— Конечно, дорогой. Вот только… найди ее сначала. — Жена посылает мне воздушный поцелуй и скрывается в нашей комнате, а я, с присвистом выдохнув, продолжаю забег.

— Народ, малявку никто не видел? — гаркаю на всю Яму, и ко мне поворачивается сразу сотня лиц, качая головами. Типа, нет, даже не знаем о ком речь. — Эрика! Лучше выходи сама! Потому что если я найду тебя, я пущу в ход ремень! Будешь отжиматься у меня до упада, а прут будет следить чтобы ты не отклячивала свой малявочный зад.

— Алекс, я надеюсь, ты не ребенка ищешь такими воплями? — окликает меня Эшли.

— Ее! Она меня не слушается и все время прячется. Я должен ее выдрать как сидорову козу!

— Ясно. Удачи тебе в поисках.

Черт. Вот и пойми этих девиц. Одна пожелала мне удачи, вторая… И это вместо того, чтобы помочь! К ним-то точно она бы вышла!

— Эрика! Давай так, — продолжаю орать на всю фракцию, — если ты выйдешь ко мне в течение пяти минут, я тебя накажу только за мокрый пол! За разбитые стаканы не буду наказывать!

Проходящие мимо какие-то девицы прыскают и спешат пройти дальше. У этого ребенка потрясающая способность прятаться. Вот только интересно в кого бы, а? И если поначалу это казалось милой шалостью, то теперь дело уже начинает принимать совершенно иной оборот. Никогда я не мог ее найти, и если уж она захочет схорониться… Не найти даже с датчиком. А, черт!

По датчику я понимаю, что малявка прячется где-то в районе скалодрома. Ну все, сейчас у меня кто-то получит! Бегу с датчиком туда. Так, ну и где же этот ребенок-то может быть?

— Эрика! Я знаю, что ты тут! Я тебя по датчику нашел! Давай, выходи! Мое предложение остается в силе! Если выйдешь сама, я не буду сильно наказывать!

Ебановрот, этот прибор показывает только расстояние в сто метров. Я и так знаю, что моя дочь тут где-то, ты мне, блядь, точку покажи. Но аппарат только мигает красным, типа, где-то тут. Внезапно меня посещает мысль, от которой холодеет спина. Задираю голову наверх… И нихрена там не вижу. Мне от от облегчения даже пот прошибает, слава богу, хоть не залезла наверх без страховки. Только я успеваю об этом подумать, как откуда-то раздается приглушенный писк.

— Папа! — я начинаю озираться, стараясь понять, откуда может быть звук. — Папочка, сними меня, пожалуйста, отсюда! — Боже, господи, где ребенок? Я не вижу ее!

— Рикки, солнышко сладкое, где ты? Я не вижу тебя!

— Я тут! На стеклянной крыше, папа! Ты только не ругайся…

Я не хочу туда смотреть. Потому что знаю, что там увижу. Малышку, стоящую на стеклянной крыше. Она держится за крепление, но… в любой момент может съехать, стекло может не выдержать, отпустит ручку и упадет, устанет… На меня нападает ступор, господи, ей только четыре! Она… Нет, пожалуйста!

— Солнышко, ты только держись крепче, ладно? Я тебя сейчас сниму оттуда!

— Папочка, я боюсь, а вдруг ты меня накажешь! Я лучше повыше залезу!

— Нет! — А черт, нельзя орать, вдруг испугается. — Просто посиди тихонько. Я тебя просто сниму оттуда, ладно?

— А потом сделаешь принцессу?

— Хорошо, сладкая, только сиди спокойно, ладно?

— Ладно. Договорились!

Как я нашел веревку, как делал обвязку, я не помню. Все проходит, как в тумане. Ну как же она смогла, как она вообще залезла сюда по отвесной стене? Как она не упала во время спуска? Как… Только вопросы и ни одного ответа. Когда я добираюсь до нее, у меня вибрирует все. Дрожь в руках никак не удаётся унять, и хочется только одного — прижать к себе дочь покрепче. Когда это, наконец, происходит — она не сорвалась, не упала, стекло не треснуло и она оказалась в моих объятиях, я думаю, что сдохну прямо там, висящий на двадцатиметровой высоте, с зажатой в руках дочерью.

— Папочка, — нежно тянет малявка, — ты такой сильный, такой ловкий! Я тебя так люблю!

Ах ты, твою мать…

— Я тоже тебя люблю, солнышко сладкое. Как же ты сюда залезла? Скажешь?

— Ну как, как? Сделала обвязку и полезла! А что такого-то? Меня мама учила…

Да, я не сразу за всеми переживаниями, увидел у нее на спине страховочный трос. Нет, я с этой малявкой с ума сойду.

— Эрика, — говорю я строго, — ты понимаешь, что нельзя так делать? Я думал, что ты можешь упасть и разбиться.

— А ты бы тогда плакал?

— Нет, но мне было бы очень грустно.

— Ты настоящий Бесстрашный, да, папочка?

— Да, как и ты, настоящая Бесстрашная, — я начинаю потихоньку спускаться, крепко держа малышку в руках.

— Бесстрашные ничего не боятся и никогда не сдаются, так?

— Да.

— А ты испугался!

— Чего это я испугался?

— Что я упаду. Ты испугался, я видела!

— Ты просто маленькая хитрюга. Нельзя так делать! Я вот накажу тебя теперь, ты попалась, и я буду делать с тобой все, что захочу!

— А ты знаешь, что я тебя люблю, папочка?

— Да, ты уже сегодня говорила…

— Я тебя люблю, а ты меня по попе, да? И где справедливость?

Все плохое настроение, все скрученные в тугой узел нервы, раздражение, гнев, досада, растворяются в тоненьком детском голосочке, декларирующем свои постулаты. Улыбка против воли наползает на лицо и смеха сдержать не получается. И между тем, мы спускаемся в Яму. Я отвязываю от дочери страховочный трос, но не отпускаю, а держу ее на руках.

— Ну вот что же мне с тобой делать?

— Как это что? Отпустить меня, конечно!

— Ладно. Иди уже к маме, пока я не передумал… — я отпускаю ее на ножки и слегка пришлепываю по попке. Она отходит на два шага, оборачивается, показывает мне язык и, когда я уже собираюсь уйти, она вдруг как-то громко вскрикивает, взмахивает руками и валится на землю. Тело действует быстрее, чем я соображаю, что происходит, и успеваю ее подхватить, пока она не стукнулась головой о бетон.

— Рикки, — испуганно спрашиваю я, — что у тебя случилось? Голова закружилась? Ты ударилась? Малыш, скажи, не молчи только! — Я тормошу маленькое тельце, и у меня начинает щемить в груди. Я хочу позвать на помощь, и не могу, горло сжимается. — Рикки! — Этот сип, это мой голос? Но по-другому не получается. — Солнышко, пожалуйста, скажи что с тобой все хорошо…

Я поднимаю ребенка на руки, головка и ручки безвольно свешивается…

— Что это у вас тут? В принцессу играете? — Лекси подходит ко мне со спины и заглядывает через плечо. — Давай, буди ее уже, нам в детские идти пора.

— Лекси, она упала и не реагирует ни на что… Я и не знаю…

— Алекс! У тебя мозги отшибло? Все с ней нормально, она розовая, дышит, вон улыбка до ушей. Давай целуй ее уже и заканчивайте ваши эти игрища! Воспитательница ждет!

Приглядевшись к личику дочери, я понимаю, что меня опять развели как последнего… Как хорошо, что с ней все хорошо. Моя детка маленькая. Я целую теплую, мягкую, атласную щечку, и Эрика обнимает меня за шею.

— Не сердись на меня, папочка. Ты самый лучший на свете. Правда-правда, — она смотрит на меня потрясающими голубыми глазами. Нет, не могу я на нее долго злиться. Хотя за потоп в комнате надо было выдрать хорошенько. Но я не буду. Лучше в детскую ее отнесу. — Папа, ты же больше не сердишься?

— Нет.

— А еще, я у Эрика в кабинете окно мячиком разбила… неча-а-аянно. А он сказал, что меня надо отшлепать. Но ты же не будешь меня шлепать? Пра-а-авда, па-а-апочка?

Бля, да как я могу ее шлепать-то, когда она на меня так смотрит? И пищит мне на ухо тоненьким голосочком. И прижимается так доверчиво… Вертит всеми, как хочет. Эта малолетняя тиранка, окончательно перехватила лидерство в семье, как только успела родиться. Научила молниеносно тушить пожары, избавляться от потопов, я лучше всех во фракции могу заменить разбитое окно и умею восстанавливать разрушенные стены. При этом умудряется оставаться самым очаровательным созданием и совершенно обезоруживает вот этим своим: «Папочка, любимый! Ты самый-самый лучший на свете!» и смачным поцелуем в нос, оставившим после себя липкие шоколадные следы, знает чертовка, что после этого от всех моих воспитательных порывов не остается и следа. В то время, когда девочки в ее возрасте играют в кукол, мишек или на худой конец в машинки, моя дочь предпочитает острые колюще-режущие предметы и обожает наблюдать, как вещи тонут или сгорают. Лекси говорит, что так она познает мир, а мне кажется, что она просто проверяет нас и фракцию на прочность…

Она обхватывает моё лицо, своими маленькими, теплыми ладошками и смачно целует в щеки:

— Фи-и, ты колючий…

— Колючий, говоришь? — трусь я об нее щекой, а она повизгивает и смеется. — А кто мою бритву в унитазе утопил? И пену для бритья всю куда-то дел, и мне очень интересно, куда?

— Понимаешь, папочка, — деловито принимается объяснять мне дочь, — мы с Ами и ДиМей готовили пирожные со взбитыми сливками, — «взбитые сливки» это, как я понимаю, моя пена, ну-ну, — у нас их все равно не хватило, и тогда Тим и АрТи предложили устроить маленький бумсик и засунули прямо в пену петарду! Папочка, это было так весело! Они все были в измазанные, а потом стали гоняться за нами, чтобы нас измазать тоже!

— А почему вы-то с девицами не были измазанные?

— Так мы спрятались! — дочь глядит на меня, как на умственно отсталого. И правда, если сунули петарду в сливки, надо прятаться. Что-то мне это напоминает… — Кстати, пап, а Кевин обещал мне из разведки ёжика принести, колючего. Мо-о-ожно? Ты же разрешишь, да? Я ему уже сказала, пусть приносит… — улыбается и морщит свой хорошенький носик, снова целунькая меня в щеку. У кого что, а у нас ежик… Чем больше колючек, тем лучше, да?

— Так, а что сказал дядя Майк на вашу эту невинную забаву?

— Он сказал, что его дети познают мир и это полезно. Папа, а что дядя ЭнЖи имел в виду, когда сказал, что это полезно?

— Он имел в виду, что вас всех выдрать надо, а потом посадить под домашний арест месяцев на несколько! Значит так, отправляешься в детскую…

— Папа, я не хочу идти в детскую, я хочу, чтобы ты остался и поиграл со мной! — оттопыривая нижнюю губу, плаксиво говорит дочь. — Ты обещал, что ты покажешь мне как Бесстрашные тренируются, — интересно, что это на меня нашло, и когда это я такое обещал? — Ну, пожалуйста, мне о-о-очень хочется посмотреть, как ты тренируешь больших дядек на ринге. Возьми меня с собой, ну папочка-а-а… — Ну вот, теперь нам большие дядьки нравятся!

— Рикки, я не могу. Мне работать надо. А ты будешь отвлекать… больших дядек. В детской сейчас ждет воспитательница и вся ваша компания, и АрТи с ДиМей, и Тим с Ами, Дейв, Чарли и Деклин*…

— Не хочу я ни к какой воспитательнице! И в детскую не пойду! — тут же дуется мой бесенок.

— Это всего на несколько часов, Солнышко! — Спокойствие, иначе она поймет, что своего добилась… — Только до вечера. А потом мама тебя заберет и вы поиграете, сколько душе угодно. И не вздумай сбежать, иначе… Придется тебя запереть в комнате одну. С домиком для кукол! Да-да, — она так смешно морщится, будто я предложил ей запереться в комнате полной улиток.

— Ладно, папочка, — вздыхает дочь, сдувая непослушную прядь с лица. А потом косится на меня лукавым взглядом, и слегка улыбается. — Я буду хорошей девочкой.

Ой, блядь, а вот это точно не к добру. Это определенно не к добру! Сидит на руках тихо, задумчиво, словно уже прикидывает, каким способом сбежит из детской, каких предварительно наделает хулиганств и где будет прятаться, пока я снова буду бегать по всей штаб-квартире и орать, разыскивая ее.

Я спускаю малявку на пол и сажусь перед ней на корточки.

— Слушай. Посиди в детской, недолго совсем. Будь послушной. Если обещаешь не шалить, вечером возьму тебя с собой кататься на поезде, ладно?

Личико ее так преображается, будто я пообещал ей все сокровища мира.

— Ты, правда, возьмешь меня на поезд? — шепчет так тихо, что я еле ее слышу, скорее догадываюсь.

— Да. Только ты и я. И скорость. Идет.

— Ты самый-самый лучший, папочка! — бросается мне на шею дочь, и я понимаю, что она никогда не была более искренней, чем сейчас.

______ THE END ______

______________________

* Эрике (Рикки) на этот момент 4 года, другие дети это:

Ричард Тайлер (АрТи) — старший сын Матиаса и Дани — 5 лет

Дайян Мари (ДиМей) — их средняя дочь — 4 года (погодки)

Тимур (Тим) и Аманда (Ами) — близнецы, 4 года, сын и дочь Майки (ЭнЖи) и Оливии

Дейвид (Дейв) — старший сын Кевина и Аниши, 5,5 лет

Чарльз (Чарли) — старший сын Джессики и Джона, 5,5 лет.

Деклин (Дек) — сын Виктора и Кристины, 3 года.