В прятки с Бесстрашием. Часть 2

Алексис

Саунд: Chris Spheeris — Eros

На приютившую меня ближайшие несколько дней дружелюбную фракцию опускаются вечерние сумерки. Смотрю на ровную, словно зеркало, гладь озера, опускаюсь на песок возле кромки воды и глубоко вздыхаю влажный воздух, разглядывая постепенно темнеющее небо. Ласковый ветерок нежно облизывает мое лицо, принося прохладу и облегчение. Странно, но я не чувствую себя так уж неуютно на новом месте, как бывало раньше. Здесь спокойно и легко, вот только сердце стянуто тяжелыми цепями. Тихий плеск волн действует умиротворяюще, помогая восстановить хоть какое-то подобие душевного равновесия. Не хочется вновь и вновь возвращаться мыслями к постоянно мелькавшим перед глазами событиям последних дней, от которых совсем уж паршиво настолько, что в пору удавиться, но через несколько дней запланирована атака на полигон недовольных, а мне нужно многое обдумать и, наконец, решить, что делать дальше не только со своей жизнью, но и с отголосками моего прошлого, не желавшими выпускать из своих оков, намертво стягивая грудь.

А все было так прекрасно, даже глубинную боль в так и не затягивающейся внутренней ране смогло заглушить надеждой, и я вдруг смогла уже поверить в то, что несмотря ни на что, все же заслужила свой персональный кусок оглушающего счастья, ради которого всеми силами цеплялась за эту жизнь. Забавно, правда? И это было большой ошибкой. Нельзя было расслабляться. Нельзя было позволить себе смалодушничать и забыться, ведь другие никогда и ничего не забудут. Мне не стереть с себя такого черного пятна, как работа на недовольных, пусть и не по своей воле. Правильно говорят, что никто не сможет осудить тебя сильнее, чем ты сам, а каждый наш совершенный или не совершенный поступок будет иметь свои определенные последствия, которые, как бы ни было нечестно, сука, будут неизбежно преследовать и бить отдачей не только по нам, но и по самым дорогим нашему сердцу людям. Бить изощренно, больно, исподтишка по самым уязвимым местам, разрушая наше будущее.

И ничего особо не предвещало такого повального пинка поддых, я даже и подумать не могла, что самые страшные обвинения мне предъявят именно те, кому я доверяла и не боялась повернуться спиной. Друзья, которые, кажется, все прекрасно понимали и во всем поддерживали, как-то резко ополчились, сплотившись против меня, и так пакостно теперь на душе и жутко мутит. Прикрываю глаза и делаю медленный вдох, беспощадная память услужливо возвращает меня в прошлое и сердце прошивает раскаленными гвоздями, а во рту разливается мерзкий привкус горечи.

Ощущение первого настоящего полета ни с чем не сравнимо и ужасно волнительно, сколько бы ты ни зубрил на подкорку теорию, не прошел тренировочных полетов на симуляторах, не был подготовлен морально, а невероятный восторг, вместе с адреналином захватывает все твое существо полностью не только от ощущений, но и от понимания того, чего нам это может дать в будущем, что время превращается в совершенно быстротечную субстанцию. Но и, конечно, напряжение от ответственности еще то, скажу я вам — мурашки по позвоночнику и лопаткам обеспечены. Пока летели, Майра «обрадовала» и повергла в шок тем, что честь впервые испытывать аппарат, а потом еще и составить подробный отчет инженерам, отдана именно нам. Вот уж молодцы да умнички просто. А я все гадала, чего это Эрудиты так тщательно меня проверяли, гоняя по всем тестам, а тут вон оно чего, авиаперевозчик у них имеется, и молчали, паразиты. Замечательно! А нескромная гордость-то во мне вся извертелась, когда и первая посадка прошла успешно. Рано радовалась, чего уж.

Время тянется ужасно медленно, когда чего-то ждешь. Лидер и старшие командиры отправились по следам сбежавшего Райна, оставив Алекса и его группу охранять пилотов и транспорт, на случай нападения хантеров. Пока бойцы проверяли территорию, я все не могла отделаться от странного ощущения, что всё слишком уж ладненько и будто за нами кто-то пристально наблюдает, вот только никаких следов чужого присутствия замечено не было. Через стекла кабины оглядывала лес, посадочную поляну, сканирующего окрестности Алекса, то и дело бросающего внимательные взгляды в мою сторону, в полуха слушая переговаривающихся Майру и ЭнЖи, а внутри беспокойство только нарастало, переходя чуть ли не в паранойю. А с ним и странное раздражение на Солнце.

Мало того, что он отвлекается, рискуя что-то упустить и подставиться, так еще и ухмыляется, как самодовольный котяра… Или что, Алекс считает, что я ни на что не способное тепличное существо, за которым нужен глаз да глаз? Вон, и Майки приказал, не отходить от нас ни на шаг. Кажется, Солнце забыл, что я тоже боец… Так, стоп! Ох, чего это я, как баба-то ПМСная завелась, что хочется устроить ему некислую взбучку? Са-амую малость.

Вероятно, это нервное, ведь столько всего произошло за последнее время, все эти переброски, нападение на неофитов, история с Олли и… предложение. Если честно, от Алекса это было неожиданно. Как-то не представлялось мне, что для него важно, чтобы отношения были оформлены официально. А мне? Раньше, как казалось, было важно — праздник, улыбки, друзья, а сейчас я понимаю, что если люди любят друг друга, то им плевать на всю мишуру и показуху. Мы столько пережили, он искал меня. Он любит меня, я знаю, чувствую. И в эту секунду я совершенно отчетливо, четко, ясно осознаю насколько люблю этого человека. Люблю. Это самое лучшее ощущение на свете. В груди затеплилось, собственно, я, конечно, и не собиралась отбрыкиваться, я хочу связать свою жизнь именно с Алексом, хочу за него замуж, но можно ведь сделать это тихо-мирно — я, он и все! На нас и так постоянно все пялятся, кому не лень, шушукаются по углам, полируют нам кости, косятся, подкалывают, к чему привлекать лишнее внимание, от которого так становится неуютно.

Но стоило Алексу заявиться на борт авиаперевозчика, как новый виток необъяснимого раздражения накатил, это всё сказывается волнение, усталость, поэтому быстро ретировалась в ближайшие кустики, чтобы не наговорить лишнего и не ругаться. Вот домой вернемся, там и поговорим, и поворчим, и помиримся… Воздух в лесу упоительный, вкусный и свежий, я глотала его взахлеб большими глотками. Немного отдышавшись от накатившего раздражения, я заметила в отдалении группу ребят, явно что-то с интересом рассматривающих. Оттуда же слышались привычные переругивания Пэм, ревностно следящим за своим мужем, и я решила подойти и посмотреть, что такое они там отыскали. Может, хоть это как-нибудь отвлечет от невеселых дум.

Ребята заметили меня, как-то разом замолчали и все повернулись в мою сторону. И взгляды у них были странно настораживающие. Недобрые. Сразу же невольно почувствовав себя школьницей, против которой сговорились подружки, я постаралась прогнать неприятное ощущение и подавить опять невесть откуда всплывшее раздражение. Чего они на меня пялятся, на мне картин нет и цветы не растут ©. Или все-таки они говорили обо мне, а теперь пытаются это скрыть? Косые взгляды последнее время неотступно преследуют меня. От них не скрыться, не спрятаться. Никто ничего не говорит, но я же чувствую… Я пришла с «той» стороны, я стала чужая в своем собственном, родном доме, и пусть все это было деталями и частью эксперимента, но тех Бесстрашных, которых я убила, это не вернет…

Я уже была совсем близко от ребят, когда мне наперерез выскочила Пэм и заорала:

— Какого хрена сюда прешься? Тебя звали? Тебе что, одного мужика мало, так ты решила всех вокруг опылить? Оно, вообще-то, понятно, на такого, как Алекс, надежды нет, мы-то все уже подумали было, что он остепенился, да вот только стоило на полигоне появиться Эйми, как она опять обосновалась в его кровати! Так что ты все правильно делаешь, да с опылением поаккуратнее, потому что патлы-то я тебе повыдергиваю, если будешь на моего мужа зыркать…

Она что-то еще говорила, кажется кто-то подошел, и они все начали орать, а у меня заложило уши, и я совершенно ничего не слышу и не чувствую, кроме неясного гула и какой-то страшной, изматывающей душевной боли. Я даже вздрогнула. А как же… Ах вот, значит, как! Все эти разговоры, что он меня узнал, что искал и любил. Все это ерунда, и он на полигоне спал с Эйми? Да нет, быть такого не может! Он уверял меня, что Эйми — это дело прошлое, что они всего лишь друзья, да и вообще… с чего ему с Эйми спать, если она уже тогда, по его словам сошлась с Громли? И даже Скай он не сказал об этом ни слова. А мы их ходили, разыскивали… Боже, какая гадость!

— Предатель! Она год работала на недовольных! Убивала Бесстрашных! — доносилось до моих ушей, и я чувствовала, что кто-то подается вперед, прямо на меня, намереваясь то ли ударить, то ли схватить… Тело среагировало мгновенно и автоматически, уклоняясь в сторону от объекта, и, поднырнув под руку, заломила ее и взяла атакующего в захват.

— Видите, она напала! Ну помогите же мне! — крикнула Фокси, пока я держала ее. Когда до меня дошло, что я делаю, я резко отпустила девушку и отпрянула в сторону. Да что, вообще, происходит, твою мать! Кто-то ударил меня по голове так, что я едва не упала. Я поняла: на меня нападает толпа, и в голове внезапно вспыхивают все тренировки с Алексом, когда мы были еще на полигоне. «Скай, тебе не справиться с толпой, даже не пытайся, забьют. Несмотря на то, что нападают одновременно всегда только трое, остальные стоят и ждут подходящего момента, постарайся столкнуть их, свалить как можно больше народу, чтобы они максимально мешали друг другу и беги, беги в укрытие, что есть мочи!»

Я дернула на себя Фокси и толкнула ее в сторону, где стояли сразу несколько человек, сбивая их с ног. От всколыхнувшегося в крови адреналина я сделала это настолько сильно, что девушка упала, и в группе возникла заминка. Они уже кричали, кто во что горазд, осыпая страшными обвинениями в расчетливых убийствах и охоте на своих, в том, что по вине недовольных Уеллнеры потеряли ребенка, парни достали оружие, и я осознала — сейчас или никогда. Некогда думать, что случилось, почему именно сейчас их прорвало… Важно добежать до Алекса, он во всем разберется. Почему мне так подумалось, тоже не знала, но я инстинктивно искала защиты именно у него.

— Алекс! — крикнула я ему во всю мощь своего голоса. Он появился из-за «вертушки», пару секунд недоумевающе смотрел на нашу процессию, ноздри хищно раздувались, почувствовав опасность. Напряжен. Готов защищать меня, что бы ни случилось, и со всех ног кинулся ко мне, заталкивая за широкую спину, как стеной отгораживая от этого кошмара…

И без того на душе было погано, а теперь я буду подсознательно готовиться такое услышать от каждого. Мерзко. Страшно. Горько. Они тогда напали на Алекса, и если бы не вернулись Матиас и старшие, то могли и… Они могли его убить из-за меня. Потом выяснилось, что это произошло из-за воздействия какого-то неизвестного нам токсина, вызывающего агрессию, вот только, агрессия ребят была сплоченной и направленной персонально на меня, и они просто выплеснули то, о чем подспудно думали. Теперь мне, наверное, нет места во фракции, среди них, потому что без доверия не будет никакого согласия.

Невольно, как-то вспоминается одна из наших ссор, еще во время инициации, когда Алекс отчитывал меня за украденную мирную сыворотку, говоря, что я должна ему соответствовать. Тогда я жутко обижалась, а на самом же деле он был прав — всё, что я сделала, будет бросать тень и на него. Он — командир, он отвечает за своих людей, а если свяжет свою жизнь с «предательницей»… рано или поздно это решение обернется против нас обоих. Почему больнее всего мы делаем тем людям, которых любим? И что мне делать? Отказаться от него выше моих сил, не смогу я жить без него, но и не хочу подставлять Алекса под удар, осуждения и портить его жизнь своим запятнанным прошлым. Адский выбор, невозможно, просто невозможно трудный.

Мы могли бы уехать, далеко. Воздушный полигон восстановят, и я буду помогать обучать новых рекрутов. Мы можем там остаться навсегда, можем, но я не имею никакого ни права, ни желания заставлять Алекса отказаться от своей семьи, родителей, от братьев и Люси, от друзей, близких… Я не хочу, чтобы он от них отказывался, а потом ненавидел меня за то, что ему пришлось делать такой сложный выбор.

Когда мы вернулись в город, у нас не было возможности поговорить: они отправились в Бесстрашие, а мы с Майрой в Эрудицию, чтобы доложить о завершении операции и вполне удачном первом полете, составить с помощью инженеров план доработки и защитных систем для воздушного транспорта. То, что удалось увернуться от попадания выпущенных ракет — просто самое настоящее чудо, не более, кто бы что ни говорил. Нам нужны облегченные машины, маневренные, с хорошим самонаводящимся вооружением, чтобы иметь возможность осуществлять защиту и боевую поддержку с воздуха, иначе наши враги с помощью своих «вертушек» будут иметь значительное преимущество и совершать диверсии, нападая на город, на наши колонны с бойцами, а противостоять нам нечем. Два дня ушло на бесконечные споры, обсуждения, разработки мало-мальски доступного плана в кратчайшие сроки. Осмотр сбитых останков техники, упавшей на завод, дал нам небольшое представление о возможностях недовольных. При нападении на поезд, у «вертушек» на вооружении был только крупнокалиберный пулемет, а теперь еще и ракеты появились, которые явно извне, что дальше, гранатометы, плазменные и импульсные пушки туда прикрутят, или разрывные снаряды станут сверху на город скидывать, как на воздушный полигон… Тогда нам безоговорочная хана. Зато загрузившись работой по самую маковку, смогла абстрагироваться от своих проблем, правда, не надолго, по возвращении во фракцию, пагубное ощущение горечи не заставило себя ждать, наполняя леденющим чувством тревоги, ежесекундно ощущая лопатками сверлящие спину взгляды. И душонка в пятки укатилась.

Надо было пойти к нему — знаю, что Алекс меня искал, поговорить, объясниться, многое обсудить, но… н смогла. Я была разбита вдребезги, нужно собраться, что-то решить для себя. А еще мне дико страшно. В ушах сразу всплыли обвинения ребят, панически забились боем барабанных перепонок: «Предатель!» «Убить!»

Из самого сердца вопли отчаянья… надрыв скрученных нервов. Я не могу так! Сожаления. Чувство вины. Вечный упрек застрял острой занозой в душе. Только горькие всхлипывания. Только отчаянные попытки дышать. И досада, душащая изнутри, никак не хотела уходить, не позволяла даже на секунду забыть злых слов. А нам еще воевать, и как теперь доверять этим людям свою спину?

Конечно, Алекс быстро узнал, что я вернулась, нашел меня в подвале, куда я забилась, трясясь то ли от отчаяния, то ли от холода и сырости помещения, и утопая в гложущих самую душу мыслях и… Еще эта Эйми… Я не была готова это обсуждать. Да, черт ее возьми! Нет, я ж давно не сказочница, всё понимаю, что меня считали погибшей. Он имел все основания думать, что меня больше нет, и делать все, что хочет. Он мужчина. Да и бабник раньше был, еще тот, чего уж. И к Скай подкатывал. Да еще и заявил, что — «Любая баба будет моей, если я этого захочу!» А это я как должна понимать, а? Нет, секс для разрядки — сексу с любимым человеком рознь. Не в монахи же теперь записываться.

Ну почему именно она? И когда? Когда он сделал это… когда совсем потерял надежду и стало невыносимо больно? И еще эта «таблетка от недотраха»… Ишь ты, несчастная какая, Громли бросил! Но и хлопать варежкой не рекомендуется — так, что ли, выходит? Противно и мерзко. Да какого… опять вихляет эта маниакальная ревность. Почему? Это всё в прошлом, на которое и не стоит оглядываться. Поругались, почти вдрызг.

Пф-ф, ну, а как же?! Разозлился, взбесился — кулаком хрясь, железякой в стену, долбанул дверью, и пошел свою любимую грушу колошматить… Упрямый, до чего ж упрямый! И снова слезы. Горькие всхлипывания, обнятые коленки, дрожащие плечи, прикушенная губа. Все должно было быть не так! Все должно было быть иначе! Совсем по-другому… Знал бы кто, как тяжело мне без него. Как я хочу быть с ним, чувствовать, отдавать всю свою заботу, нежность, ласку только ему. Он всё для меня, я люблю его больше жизни, и готова любить всегда, вопреки всему, любого, каким бы он ни был.

Но Алекс не понял меня. Посчитал, что я неправа, и отвергаю его. Да как он, вообще, мог такое подумать? Мой такой сильный, храбрый Бесстрашный, хороший, нежный, но в то же время невозможно упертый, всегда уверенный в правильности своих действий и правоте, вот хоть ты тресни. И я не смогла подобрать те самые правильные слова, потому что мысли спутались и казалось, что меня кто-то схватил за горло и держал, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть, ни сказать именно то, что хотела. У нас всё было хорошо, мир да согласие, но стоило мне не согласиться в чем-то с ним, как Алекс начал страшно злиться. Кричать. Ругаться. Зачем же он так со мной поступает, если любит? Ведь я дорога ему. Он же искал меня… Искал! Дышать напрочь забываю. Я плакала там от боли и страха, звала его… и он почувствовал, нашел. Сердце заколотилось, щеки в огне… зажимаю руки коленками, чтобы не тряслись. Какая я глупая, о-о-ох… Увы, некое осмысление своей неправоты не освобождает меня от мыслей, и они тягостные, мучительные, и сосущая под ложечкой колючая тоска не оставляет. И обидно, немножко…

«Если я правильно тебя понял, то трахаться со мной ты не отказываешься, но в остальном тебе нужно личное пространство? Бабы всегда на меня вешались только по одной причине, и теперь ты даешь мне понять, что ты тоже…» Вот так, опять двадцать пять, еще бы снова обвинил до кучи в том, что я его использую, а я всего-навсего лишь просила немного времени побыть одной, чтобы осмыслить все и решить, как дальше уживаться со своими демонами. Всего чуть-чуть времени. Ну что, неужели я так много прошу? Чего так было злиться? Меня не тотально контролировать нужно, а просто понимать, доверять, подставлять свое твердое плечо в тот момент, когда это необходимо. Я не робот, не декоративная зверюшка, и не вещь, не частная собственность, а человек, со своими мыслями, страхами, недостатками, достоинствами и чувствами. И я хочу, чтобы он любил меня такой — какая я есть. Зачем на меня давить, чтобы под эмоциями во мне заскреблась «мисс побег», и я опять наворотила неизбежного, принеся еще больше плодов своих решений сгоряча? Мало, что ли, уже того, что я один раз сбежала, до сих пор не расхлебаемся никак…

И, да, конечно, я испугалась. Я девочка, в конце-концов, и бываю слабой, ну и что, что не боюсь лезть под пули, зато пищу при одном виде маленького таракана, и мне никто раньше предложений не делал. Семья — это же не игра, а ответственность, и на всю жизнь. Местами будет трудно, со взаимными непониманием, раздражением и обидами — так бывает, ничего, справимся. Но нам будет хорошо вместе. Мы любим друг друга. И это прекрасно. Ну, по крайней мере, я хочу чтобы для нас было именно так — на всю счастливую жизнь. Поэтому-то и нужно успокоиться и обо всем подумать, взять себя в руки, ведь это не тот случай, когда необходимо спрятаться за своего мужчину и позволить ему самому все решать.

А где мне было еще успокаиваться, если ставшие родными стены Ямы оказались холодными, темными и чужими. Такие родные коридоры, которые видели так много моего смеха, слез, радости, грусти, разговоров, молчания, а может быть, и чего-то большего. А окружающие люди, как мне стало казаться, сжигали испепеляющими взглядами так, что я дергалась от собственной тени и не знала уже, во что верить и на что надеяться. Какого черта каждый считает, что имеет право осудить? Какого хрена они все думают, что что-то понимают? Не думать. Вычеркнуть. Забыть. Но каждый шаг, отдающийся под каменными сводами гулким эхо, давался с трудом, эти своды тяжким грузом недружелюбно давили со всех сторон, будто гнали прочь.

И я, вроде бы сильная, столько всего пережившая. Выдержавшая. А не могу там сейчас находиться. Сбежала? Опять? Наверное, да. Но только для того, чтобы вернуться. Ноги сами понесли меня в административный корпус, попросить у лидера несколько дней передышки. Он хмурился, как-то слишком пристально меня разглядывая, но… добродушно, что ли. И позвав в свой кабинет, видимо, всё прекрасно понимая, поинтересовался:

— Скажи мне, ты действительно устала и хочешь отдохнуть или ты просто сбегаешь от проблем?

— Я устала и хочу отдохнуть. — Полуправда. А у лидера уголок губ дрогнул в такой знакомой ухмылке. Ладно, врать у меня не очень получается. — И я бегу от проблем.

— Но ты по­нима­ешь, что это не вы­ход?

Конечно, понимаю, но как объяснить ему, что сил не хватает на то, чтобы справиться со своей совестью и осуждениями? А потом лидер рассказал мне всё, что произошло с ним. Всё. Про то, как попал под экспериментальное моделирование, не ведая став оружием в чужих руках, и о страшных последствиях этих манипуляций. Как боролся сам с собой и той темной сущностью, пытавшейся поглотить его. И не сдавался. Лидер знал, каково это. Как это сложно, когда остаешься один, против всего мира… Я слушала затаив дыхание, боясь не расслышать или пропустить хоть что-то и только восхищалась, как человек, пережив подобное, не сломался, выстоял, справился со всем. Как мог себя чувствовать после такого? Но справился! Может, и у меня получится?

«Те­бе не нуж­но ни­кому ни­чего до­казы­вать, всег­да най­дут­ся лю­ди, ко­торым ты не нра­вишь­ся по ка­ким-то при­чинам, а уж ес­ли ты от­но­сишь­ся как-то к силь­ным ми­ра се­го, то та­кие лю­ди бу­дут стоп­ро­цен­тно. Нуж­но быть к это­му го­товым и не пы­тать­ся им про­тивос­то­ять, а дей­ство­вать по со­вес­ти и по за­кону. Таким все рав­но ни­чего не до­кажешь, да это­го и не на­до».

Такие простые, но необходимые и правильные слова — и дышать, действительно стало немного легче и свободнее. Или же стало легче оттого, что он единственный понимает то, что больше понять просто никто не может. И глаза, мудрые, по пережитому опыту, источающие поддержку, помогали определиться на том самом перепутье: где хорошо, где плохо, а где и вовсе невыносимо. Нужно только перешагнуть эту пресловутую грань из воспоминаний, выедающих душу, которую я сама воздвигаю. Это сложно, но необходимо, иначе тогда ничего не будет иметь смысла, не будет будущего. А я ничего так не хочу, как этого будущего! И именно с тем, кто в моей душе захватил власть навеки. Солнце. Ох, как же сердце колотится…

Невольно улыбка наползает на лицо, вместе с краской. Я обхватываю плечи руками и поднимаю голову вверх, устремляя взгляд в черное полотно небосклона, где разливается мягкий свет от большой, желтой луны и выдыхаю. Лидер всё понял, и дал мне неделю на отпуск, выдав на прощание такую неожиданную фразу, отчего мое сердце превратилось в шарик и чуть не улетело в небо.

«И… Лек­си. Доб­ро по­жало­вать в семью», — ошарашил, и чуть улыбнулся, от чего серые глаза, окруженные лучиками мимических морщинок потеплели.

На меня отец родной так тепло не смотрел никогда и не поддерживал. Да что там, я не могу вспомнить от него слова доброго в свой адрес. А грозный, суровый лидер Бесстрашия возился с потерявшейся в себе девчонкой, разговаривает, старался направить и помочь найти выход из трудного положения. Поверил мне и… принял в семью.

Семья. А в груди расцветает искрящееся ощущение радости. Я хочу семью, большую, счастливую, которой у меня не было. Господи, как же хочу… Где радостный детский визг до потолка, шквал смеха, голые пятки по полу, разбросанные повсюду игрушки, пятна от сладостей, маленькие ладошки, носики, улыбки, теплые щечки и поцарапанные коленки, на которые нужно подуть и обязательно поцеловать, чтобы все прошло. И, конечно, любимый муж. И я совершенно безумно хочу, чтобы это был Алекс. Почему-то мне кажется, что он будет притворно хмуриться, пряча смех в глазах, отчитывая малышню за проделки, а потом закидывать их на крепкую шею или плечи, позволяя висеть на себе, как обезьянкам. И ни в коем случае, никогда не станет себя вести так, как мой отец.

Вот и Джоанна говорит, что Алекс добрый и невероятный человек, просто характер у него непростой… Разговор с этой женщиной смог как-то развеять мои страхи и печали, которые терзали меня несколько дней, пока я находилась в Дружелюбии. Даже напряжение схлынуло, позволяя привести перекрученные нервы в порядок, а то совсем дерганной стала. А уж если вернуться к событиям вчерашнего дня, так вообще волосы дыбом встают… И что на меня нашло?

Задумчиво ковыряясь в запеканке из овощей, я пыталась выбрать хоть что-то приемлемое для себя… Как они тут живут, практически на подножном корме? Овощи, бе-е… Никогда не смогла бы стать Дружелюбной, я мяса хочу, я Бесстрашная! Я хищница! М-м-м, как же хочется в Яму, съесть горячую котлету, утащенную с Алексовой тарелки. Да-да, он теперь всегда помнит о том, как я таскала у него самые аппетитные кусочки, и заранее уже набирает еды и на меня.

Предательские слезы в очередной раз навернулись на глаза. Я так безумно скучаю. Хочу чтобы Солнце подхватил на руки… Вообще-то, чтобы Солнце даже просто рядом был уже было бы достаточно. Почему он меня не ищет? Так сильно обозлился? Но ведь я ничего плохого не сделала, лишь только… Хотела побыть наедине с собой, разобраться во всем, в чувствах, в своем непростом положении во фракции. И да, не готова я сейчас выяснять отношения с ребятами. Может быть, и правда, они не хотели всего этого, и может быть, я сама себе надумала, но… сложно. Вот если бы Алекс приехал, сразу все стало бы, как надо. Я тогда поняла бы, что нужна ему, что он меня любит. А так… Сижу тут, чего я жду? Завтра домой поеду, не могу я тут… Я к нему хочу! Вдруг он тоже скучает?

— Отчего такая красавица грустит, — врезался в мысли чей-то слащавый голос. Меня опять заставили обрядиться в оранжевый сарафан, видимых татушек у меня нет, так что, наверное, этот Дружелюбный принял меня за свою. — Ты что из переходников? А чего одна сидишь?

Да, точно ведь, сейчас еще и инициация… Ну вот, теперь придется объяснять, кто я такая и что здесь делаю, а мне не то что говорить, рот открывать не хочется.

— Послушайте, я… — начала объяснять, когда парень присел рядом, нагло пристроив свою тарелку возле моей.

— Не волнуйся, красавица! Девушка, да еще такая чудесная, здесь редкость. Я тебе покажу здесь все.

Я уже хотела сказать, вежливо, что в проводниках я не нуждаюсь, когда почувствовала, как рука Дружелюбного смяла сарафан, оголяя мою ногу и пробираясь выше, туда, куда… ему, вообще, не положено. Вот так Дружелюбие! От такой наглости я не то что зависла на несколько секунд, я даже осознать не успела, как рукой, которая, казалось, жила абсолютно своей жизнью, схватила кувшин с водой и вдарила по лбу моего несостоявшегося, теперь я надеюсь, ухажера. Парень схватился за лоб, выкрикивая возмущения, а я уже вскочила, опрокинув стол, чтоб не мешал, заломила недоловеласу руки и ткнула его мордой в землю.

— Ты фто, быфая Беффтрафная, фто ли? — прошамкал он, а я не переставала себе удивляться. Ну и как это понимать и что вообще на меня нашло? Чего я на людей кидаюсь, или я тоже надышалась газом, и меня не отпустило до сих пор?

— Уважать девушек надо, урод гребанный! — доверительно сообщила ему на ушко, пока к нам бежали охранники. Ох, сейчас начнется…

— Что тут происходит? — спросил высокий темноволосый мужчина, в котором я узнала главного помощника Джоанны. Во время нашей инициации, когда у нас был отпуск, именно он распределял обязанности и работы. — Если мы позволяем находиться в Дружелюбии членам других фракции, то мы требуем от них соблюдения наших постулатов.

— Все в порядке, Джордж, это я виноват, — удрученно сказал парень. — Надо уже зарубить себе на носу, что все самые красивые девчонки подались в Бесстрашие…

— Эй, поговори еще! — возмущенно выкрикнула девушка с другого столика. — И свои красивые есть, глаза разуй!

— Алексис, вам придется пройти к Джоанне. Это нехороший инцидент.

Ну и ладно, все равно мне надоела ваша запеканка. Даже если и выгонит меня Джоанна, значит, хватит мне тут куковать, да я и сама хотела уже убираться отсюда, нет сил видеть эти придурковатые лица.

Но Джоанна появилась не сразу. Мне пришлось ее ждать какое-то время в кабинете, сидя в довольно удобном кресле и вдыхая аромат трав, развешенных вдоль стены. Кстати, здорово успокаивали, я чувствовала себя гораздо лучше и, когда Джоанна пришла, я уже была почти готова к пропесочиванию.

Женщина подошла ко мне, подняла за подбородок мое лицо к себе и мягко улыбнулась.

— Какая же ты красивая и юная, Лекси. Как много у тебя впереди, вот только одной тебе решать, какое будет у тебя будущее, радужное или серое.

— Все это прекрасно, но давайте вы просто скажете все что полагается говорить в таких случаях, и я пойду собирать вещи, — пробурчала, потому что было стыдно.

— Хорошо, — легко согласилась Джоанна. — Но сначала я хочу предложить тебе выпить со мной чаю.

— С мирной сывороткой?

— А вы тоже своих гостей угощаете чайком с симуляцией? — пока она говорила, собирала с висящих на стенах пучков понемногу травок. — Нет, я всего лишь предлагаю тебе выпить успокоительный чай, травяной. Никаких наркотиков и воздействий на мозг.

Пока Джоанна возилась с заварочником, травами, от которых шел такой упоительный запах, что становилось уютно и тепло, расспрашивала меня, как дела во фракции, особенно интересно ей было слушать о детях Эвансов и Итонов и менее интересно о подготовке к атаке и все что связано с войной. Очень радовалась, узнав, что у Анишки будет ребенок, оказалось, Джоанна в курсе с кем Алекс дружит, кто с кем поет, кто с кем конфликтует.

— Алекс часто приезжает к вам? — не переставая удивляться, спросила женщину.

— Я ему на самом деле вместо бабушки. Мама Эшли умерла в родах, и девочку взяли воспитывать Финны. Потом их убили и Эшли попала в интернат. А интернат — это моя вотчина, так что, можно сказать, что Эшли моя воспитанница. Ох, и шилопопая была девочка, что хочу сказать, откуда только мы ее не доставали… — Я опустила голову, сдерживая смех: так вот в кого близнецы такие шебутные чертята. — И я очень радовалась, когда Эшли привезла мне своего первенца… Знаешь, это был совершенно чудесный ребенок. Через меня прошло много детей, можно сказать половина всех людей во фракции воспитана мной, но Алекс… Он покорил меня с первого взгляда своими не по-детски разумными, стальными глазами. И знаешь, никто не верил, что они останутся у него такими, все говорили — изменятся! Но нет, сероглазый так и остался…

Да, глаза у мужской старшей половины Эвансов, действительно бесподобные. Серые, но у каждого свой особенный оттенок. У лидера, например, больше отдают в серебро, у Вика похожи на плавленный свинец, а у Солнца яркая сталь, как лезвия его любимых ножей. Я невольно улыбаюсь, ох, как же интересно было бы посмотреть на Алекса маленького! Смешной, наверное, был. Мысли о детях всегда мягким клубком растворялись у меня в груди. Я очень люблю детей, а они чаще всего любят меня, а Алекс… У него просто замечательный отец, что бы он там ни говорил, и очень любит его, значит, сам Алекс тоже может быть славным папой. Конечно, может, о чем я, стоит только увидеть, как он возится с Кнопкой. Права была Анишка, ох, права, от одного такого зрелища сразу хочется родить ему малявочку. Принцессу.

— …тебя беспокоит. — Ну вот, Джоанна что-то говорила, а я опять отвлеклась и все прослушала.

— Простите, я не расслышала, задумалась. Повторите, пожалуйста!

— Я вижу, что тебя что-то тревожит, девочка. Я давно уже за тобой наблюдаю. Ты ходишь очень грустная, ни с кем не общаешься, все время сидишь на берегу озера, думки свои гоняешь. Алекс мне как родной внук, больше всего на свете мне хотелось бы ему счастья.

— Мне тоже, — как-то само вырвалось, и я опустила глаза. Еще подумала, что надо контролировать свои реакции, а то я, улыбаясь как дура, сижу, то говорю прямо то, что думаю.

— Алекс, на самом деле отгораживается от мира огромным непроницаемым панцирем, который тебе, Лекси, удалось пробить.

— Да вот… А что же он тогда не едет? — вышло отчаянно, словно крик души.

— Он приедет. Я уверена — что бы между вами ни случилось, он приедет и найдет тебя, если он до сих пор не здесь, значит, обстоятельства не дают ему.

— Или… он понял, что связавшись со мной, у него будет слишком много проблем.

— Я скажу тебе по секрету, Лекси, что Алекс последний из тех, кто боится проблем. Скорее, даже человек, который их специально находит, чтобы жизнь не казалось слишком тривиальной.

— Я такая же, наверное…

— Почему ты так думаешь?

Ну вот что ей сказать? Что я совсем запуталась? Да, скорее всего, это будет самое правильное. Но начав говорить, я почему-то не смогла остановиться. Как-то вышло, что я рассказала Джоанне историю моего непростого детства, и то, как оказалась у недовольных и то, как вернулась в Бесстрашие. Всё рассказала, ничего не утаив. И как Алекс узнал меня в другой девушке, и как я к ней же его приревновала.

— Он убежал, а я уехала. И вот я так хочу его увидеть, а он… наверное, разочаровался уже во мне.

Джоанна опустила чашку с чаем на блюдечко и задумчиво на меня посмотрела.

— Говорят, что девочка инстинктивно ищет мужчину, похожего на своего отца… Ты боишься, что со временем Алекс своим тотальным контролем будет тебе его напоминать?

Я удивленно подняла голову и уставилась на Джоанну. Я вообще не думала в таком ракурсе, но сейчас, когда она это произнесла… поняла, что да, именно какая-то внутренняя боль и паника оттого, что Алекс, иногда подавляет меня, как подавлял Фред, пугала невообразимо. И вот это его стремление все вокруг контролировать. И то, что он в гневе бывает такой… непредсказуемый.

— Да, девочка, Эвансы они такие. Трах, бах, кулаком хрясь, запустить чего-нибудь, чтоб разбилось. Но при этом они чертовски отходчивы и обаятельны. Алекс тоже ищет себя. И он почти уже нашел, и вместе с тобой у него все получится. А у тебя будет самый любящий муж, Алексис. Я слишком хорошо знаю его отца, Алекс никогда не станет таким же, как твой отец, потому что он урожденный Бесстрашный. И у него обостренное чувство ответственности и справедливости. Просто нужно некоторые… особенности этих мужчин принимать как должное и все наладится!

— Да я люблю его каким бы он ни был, Джоанна! Вот только я тоже хочу, чтобы он был счастлив! А будет ли он счастлив со мной, если меня отвергает вся фракция?

— И ничего не вся, а только некоторые, это раз. А во-вторых… Лекси, он будет счастлив с тобой, потому любит тебя. Никогда я не видела у него такого взгляда, каким он смотрит на тебя, никогда он не приезжал советоваться со мной, как ему лучше поступить в отношении с девушкой, а по твоему вопросу он приезжал дважды. Ты со временем все поймешь, и что сказать, и что сделать, чтобы у вас все было хорошо.

Проговорили мы долго. Поблагодарив эту милую женщину, я ушла к озеру полная надежд, что все еще обязательно наладится, и нужно перестать себя изводить. Вещи собраны, с первым поездом поеду домой, в Бесстрашие. Вновь запрокидывая голову вверх и прикрывая глаза, надеясь справиться со всеми навалившимися проблемами, призывая все свои силы, чтобы пережить еще одну долгую ночь, наполненную тоской, но приближающую к отъезду, все мысли мои о нем… О том, кто ни на секунду не выходит из головы, кто захватил мое сердце, заставляя его быстрее колотиться. О том, кто когда-то надежно занял свое место в моей душе, согрев и отвоевав ее для себя.

— I walk a lonely road,

По это­му пу­ти

The only one that I have ever known.

Один иду, а где ещё ид­ти?

Don’t know where it goes,

В край лю­бой ве­ди -

But it’s home to me and I walk alone.

Дом мой бу­дет там, ведь я один.

Боже мой… Голос. Его завораживающий голос, который разносится над гладью воды. Низкий, с чуть ощутимой хрипотцой. И ласковый, внимательный, сосредоточившийся на мне, полный любви взгляд. Крупная фигура, приближающаяся размашистыми шагами. Это он. Его глаза, а в них всё, два серых омута — утонуть можно. И улыбка, как мой персональный, мгновенно согревающий лучик солнца. Одно мгновение, чтобы разглядеть, понять. Он тут. Искал меня. Нашел. Вобрать в себя весь спектр его эмоций до капельки. Прерывающееся дыхание, сердце из-за дикого вихря переполняющих чувств, заходится в безумном ритме, так и норовя переломать все ребра, быстро-быстро моргающие ресницы, и пальцы, нервно комкающие песок. Один миг, чтобы осознать — он нужен мне, как воздух. Как земля под ногами, которая не дает провалиться в бездну. Как вода, наполняющая жизнью. Весь, полностью. Самый лучший. Самый любимый. Самый. А больше мне ничего для счастья и не надо. Ведь вместе у нас всё получится.

Алекс

Озеро Дружелюбное, место свиданий всех парочек, приезжающих сюда. Обычно все идут на пляж или в рощу, но я знаю, где Лекси. Я показывал ей это местечко во время отпуска, и тогда она жалела, что нам уже нужно было уезжать, и мы так и не устроили свидание здесь. Если ей где и думается хорошо, то только возле воды, да и Скай, пока она еще не вспомнила, тоже привела меня к озеру. И я не ошибся.

Еще издалека я замечаю ее светлую головку, в лунном свете ее хорошо видно. Она сидит прямо на берегу, теплый влажный ветерок поигрывает с ее отросшими локонами, и мне она кажется самым прекрасным, что я видел в своей жизни. Сначала я останавливаюсь прикидывая, как лучше ее окликнуть, но… уже через секунду я вижу самую короткую дорогу к ее сердцу.

Саунд: Green Day Boulevard Of Broken Dreams (Acapella)

— I walk a lonely road,

По этому пути

The only one that I have ever known.

Один иду, а где ещё идти?

Don’t know where it goes,

В край любой веди -

But it’s home to me and I walk alone.

Дом мой будет там, ведь я один.

Она оборачивается, дернувшись, но я сразу понимаю — она узнала меня. Пока я иду к ней, напевая, она не отводит от меня взгляда, и это дает надежду.

I walk this empty street

Нет людей нигде,

On the Boulevard of Broken Dreams,

Пуст бульвар несбыточных надежд,

Where the city sleeps

От дневных рутин

and I’m the only one and I walk alone.

Ночью город спит, и я один.

I walk alone,

Иду один,

I walk alone.

Иду один.

Когда я допеваю до куплета, она подхватывает слова, а у меня по рукам бегут мурашки от ее голоса. Ведь я так давно его не слышал…

— My shadow’s the only one that walks beside me,

Иду я вместе со своею тенью,

My shallow heart’s the only thing that’s beating.

Мой ритм — сердца моего биение.

Sometimes I wish someone out there will find me,

И кто-то станет для меня спасением,

'Til then I walk alone.

До тех пор я одна.

— Де-е-евушка, вы замечательно поете! Не хотели бы спеть дуэтом? — ухмыляясь, спрашиваю я ее, присаживаясь рядом.

— Как ты меня нашел?

— Я сначала просто очень сильно по тебе скучал, а потом ноги сами привели меня к тебе, я даже не знаю, как так вышло.

Она вздыхает, ничего не говорит, только смотрит на тихую гладь воды, и глаза ее в лунном свете слегка влажно блестят.

— Если ты пришел снова…

— Я не могу без тебя, Алексис. И не хочу, — прерываю я ее, пока мы снова не наговорили друг другу глупостей. — И знаю, что ты тоже не хочешь. Не гони меня, нет ничего такого, чего мы не могли бы обсудить. Слушай… я знаю, я не должен был… спать с Эйми, я вообще сделал в своей жизни немало ошибок. Если бы ты смогла когда-нибудь меня простить, мы с тобой не упустили бы шанс построить свою собственную жизнь. И если мы от нее сейчас откажемся… Не будет ли это самой большой нашей ошибкой? Я правда хочу быть с тобой, и мне все равно, будем мы женаты при этом или нет, если именно это тебя пугает!

— Алекс, — тянет она и отворачивается, смахивая слезы со щек, — ну разве в Эйми дело? Я же не тупая, все прекрасно понимаю. Только… Принять это не получается слишком просто. Я же вижу, что происходит, и поверь мне, Эйми тут совсем не главное!

Она вздыхает и кладет голову мне на плечо. Я тянусь к ней, подцепив подбородок пальцами, аккуратно поднимаю ее лицо к себе.

— Все до единого человека, которые надышались газом и наговорили тебе глупостей, сожалеют об этом, — объясняю ей, со всей возможной прямотой. — Они действительно сожалеют и признают: все, что они говорили, было вызвано отравлением!

— Знаешь, есть такая пословица, «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».

— Детка, решать, конечно, только тебе, но… Вспомни, как вы общались на полигоне, ведь это та же самая группа. Как Чешира первый поверил тебе, когда мы Анишку спасали, Матиас и Майки защищали тебя, да и все остальные поддерживали и прикрывали, помогали вспоминать, приняли тебя, ты спокойно жила среди нас. Некоторые даже узнали тебя, так что туфта эта вся их переброска, все равно видно кто есть кто. Все эти эксперименты с сознанием, это самое гнусное, что только может быть. Эрудиты обследуют сейчас тот бункер, что ребята нашли, и есть предположения, что это бункер довоенных времен, как наши полигоны, вот только недовольные его очень сильно охраняли.

— Ты уверен, что недовольные? Потому что «вертушка» была безупречных!

— Точно?

— Абсолютно. У недовольных нет таких ракет, это совершенно точно. Да и летающие аппараты если и были, то не применялись еще. Когда бы они успели вырастить пилотов? Если бы у недовольных пилоты были, я бы о них знала.

— Значит, действительно, там есть что-то, важное для них. Дин говорит, что это поможет нам пролить свет на то, из-за чего тогда началась война… — я уставился на водную гладь изо всех сил подбирая слова. — Лекси, каждый человек имеет право на второй шанс, согласись? Мы как-то совсем погрязли в этих античеловеческих экспериментах, и понятно, что вот так взять и принять все это очень сложно, но… Они, правда, очень сожалеют об этом. Чешира орал, что он готов ответить на твои вопросы под сывороткой правды, только бы ты их простила.

— Пэм меня ненавидит очень даже искренне, — я не вижу, но понимаю, что Лекси улыбается, а в голосе прослушиваются шутливые нотки.

— Пэм ненавидит всех девушек в радиусе десяти миль в окружении своего мужа. Ревнует его ко всем подряд, не поверишь, но даже к некоторым парням! — Лекси уже откровенно смеется, и я понимаю, что самый высокий барьер взят. — Лекси, я ни на чем не настаиваю, я тебе уже говорил, и когда вопрос стал о переброске, и сейчас, я тебя поддержу в любом случае, потому что люблю тебя. Но ты хотя бы поговори с ребятами, посмотри им в глаза, и ты увидишь, что все не так, как ты думаешь. А что касается нас с тобой… Ты меня совершенно не так поняла, когда я сказал, что хочу быть с тобой ежечасно. Я имел в виду, что я готов разделить с тобой и все проблемы, и всю радость, которая, я уверен, ждет нас в жизни. Это совсем не значит, что я буду ходить за тобой по пятам и совать нос везде, даже туда, куда не просят… — я чувствую, что она улыбается, и понимаю, что все правильно пока говорю.

— А как же твоя семья, Алекс? — тихо шепчет она. — Я не хочу, чтобы ты расставался с ними из-за меня!

— Лекси, ты моя семья. И это самое главное. Будем мы с тобой женаты или нет, неважно. Кровное родство это все отлично, но мы живем для будущего, детка. Мы обязательно будем помнить прошлое, но жить прошлым, это значит упустить будущее.

— А как же Скай?

— А что не так?

— Она нравилась тебе. Когда я облизывала твою щеку на дне рождения, я, между прочим, все почувствовала и вовсе не твой пистолет упирался мне в бедро!

— А ты как хотела? Парни довольно примитивные существа, много нам, что ли, надо? — со смешком выдаю я ей. — Другое дело, если бы я не увидел тебя, я не стал бы присматриваться к той девушке, пытаясь понять, отчего она мне напоминает умершего человека и сходить с ума. Лекси! Мне кроме тебя никто не нужен, правда. У нас многое было, но сейчас я понял, ты все для меня. Может быть, мы… попробуем начать все сначала?

Лекси запрокидывает голову, рассматривая ночное небо, и тяжело вздыхает.

— Я всегда убегала. Джоанна права, все наши проблемы родом из детства. Когда отец начал пить, первое что делала моя мама, это прятала меня в комнате и велела сидеть там, пока она не разрешит выйти. Когда он начал распускать руки, я убегала к соседям, чаще всего к Тому, помнишь Эрудита, из-за которого мы тогда поругались. Я всегда убегала, искала защиты и… чувствовала себя совершенно одинокой, несмотря на то, что родители Тома, а потом и сам Том всегда меня привечали…

— Но ведь у вас ничего не было… с этим Томом? — я знаю, что сейчас совершенно не то время и не тот случай… но ничего не могу с собой поделать. Голос сам собой становится напряженным и угрожающим, и я чувствую, как Лекси опять напрягается.

— Нет. У нас ничего никогда не было. Я для него всегда была соседской малявкой с проблемами, а примерно за несколько месяцев до своего перехода, он женился на своей девушке и они благополучно отбыли в Эрудицию. Но я не об этом. Я всегда убегаю, прячусь, если в моей жизни происходят какие-то… эмоциональные события, мне проще пережить их где-то глубоко зарывшись в норку, и чтобы никто не трогал. Тогда я чувствую себя в безопасности, и у меня появляется способность нормально все осмыслить и разложить по полочкам.

— Я этого не знал. Я привык к тому, что девицы все время набивают себе цену, заставляя меня чувствовать себя идиотом. Губы надула, отвернулась, разговаривать не хочет… Ты даже не представляешь, как это всегда меня бесило! Все эти игры бабские! В тебе меня покорила искренность на грани наивности, ты всегда такая настоящая, открытая. Не боишься сказать как есть, все твои действия естественные и живые! Прости меня, я вдруг испугался, что ты стала такой же, как они.

— Нет, на самом деле. Все девушки сомневаются, когда им делают предложение, ты меня просил о таком ответственном шаге, и я просто… растерялась. Так много событий произошло в один момент и я… совсем запуталась. Но я точно знаю одно, я люблю тебя, Солнце, хочу быть с тобой, всегда, всю жизнь. Ты прав, конечно, все заслуживают шанса, я поговорю с ребятами, нам ведь еще надо наступать.

— У нас все будет хорошо, Лекси, — я обнимаю ее за плечи одной рукой, прижимая к себе. — Но я хочу тебя предупредить, я очень жадный, — шепчу я ей на ушко, а она хихикает, — я тебя схвачу и никому больше не отдам, — подхватываю ее и сажаю себе на колени, вплетая ладонь в ее волосы, заставляя повернуться ко мне для поцелуя. Она отвечает мне, как всегда, пылко и искренне, и я понимаю, что теперь мы точно вместе, и все у нас будет. — Слушай, — оторвавшись, говорю я ей с ухмылкой, — как насчет реванша?

— Какого еще реванша, — шутливо хмурится Лекси, пристально меня разглядывая.

— Ну раз уж мы оказались на озере, я хочу взять реванш. Ты меня обогнала на озере возле полигона, и сказала, что я плавать не умею. Вот я и хочу узнать, во-первых, где ты так хорошо научилась плавать, во-вторых, хочу тебя обогнать…

— А вот и не дождешься, — она вскакивает, отпрыгивая от меня на шаг, быстро вылезает из сарафана, и в одном белье бежит в воду. — Ну, и куда плывем?

— Вон туда, — догнав ее и нащупав дно ногами, показываю в сторону лодочной станции, — кто первый коснется пирса, тот и выиграл.

— Заметано, — кричит Лекс и ныряет под воду. Обогнать ее тут несложно, если знать, что в этом месте у озера есть течение. Оно проходит у самого берега, это источник, и он холодный, несмотря на то, что само озеро очень теплое даже зимой. Но если плыть по этому течению, оно хоть и небыстрое, но достаточное, чтобы оказаться у станции быстрее ее.

Я прячусь под пирсом и слышу, как она зовет меня, озираясь, явно потеряв из вида. Поднырнув, подплываю к ней под водой и хватаю за ноги, вызвав такую бурю визгов, что думаю, сюда сейчас сюда сбежиться все Дружелюбие.

— Лекси, Лекси, мне очень нравится твой голос, но кажется, я сейчас оглохну!

— Ты напугал меня… Разве можно так? — кричит Лекс, но с лица не сходит улыбка, хотя она, развернувшись, бьет меня по груди кулачками. — Я чуть тапки не отбросила, сначала тебя потеряла, потом под водой ноги что-то коснулось! Господи…

— Да нет, это всего лишь я, — я прижимаю ее к своей груди, все теснее, обхватывая ладонью ее талию. Она замирает на секунду, а потом обнимает меня за шею руками.

— Можешь… и сейчас попросить меня не прижиматься к тебе так тесно… — шепчет, гладя мне прямо в глаза.

— Не могу, — еле шевеля губами, только и могу прошептать, подхватывая ее и сажая себе на бедра. Ладошки проходятся по моим плечам, и она пальчиками щекочет за ухом, вырвав из меня рваный вздох. Осознание того, что я держу в объятиях женщину, которую люблю и хочу больше всего на свете, дурманит, выветривает из головы все остальные мысли, беспокойства, недопонимания… Она непередаваемо прекрасна в лунном свете, и весь мир концентрируется сейчас в ее руках, обнимающих меня за шею, в теплом дыхании, равно вырывающимся из ее припухших влажных губ, потрясающем мокром теле, которое прижимается ко мне так близко, что кажется готово раствориться во мне… Если бы только можно было совсем не дышать и впитывать, впитывать эти мгновения, смотреть неотрывно в эти две маленькие голубовато-зеленые вселенные, которое сейчас поглощают меня, утягивая и пленяя. Больше всего на свете, мне хочется, чтобы она поцеловала меня, сама, потому что если я сделаю это… мне кажется, я просто сойду с ума.

Лекси, будто прочитав мои мысли, кладет руку на затылок, и медленно, то ли сомневаясь, то ли играя, тянется ко мне… Я вспоминаю все моменты наших отношений со Скай, как мне хотелось поцеловать девушку, но было нельзя, и вот теперь передо мной моя любимая, а я все равно медлю. Есть что-то завораживающее в этом моменте, перед поцелуем, когда губы так близко, что дыхание чувствуется жарким, легким дуновением, и поцелуй вот-вот произойдет, она это знает, и я, но мы все медлим, сближаясь концентрируя желание, накаляя воздух вокруг электрическими искрами, проскакивающими между нами. Она смотрит на меня не отрываясь, капельки на ее ресницах и коже, влажно поблескивают, в лунном сиянии и она все ближе… Губы приоткрываются, и язычок, коротко высунувшись, проходится по ним, облизывая… Я чувствую, как по моему телу прокатывает горячая волна, затуманивая сознание.

Чуть подавшись вперед, я мгновенно сокращаю между нами расстояние, потому что больше я ничего не соображаю. Она отвечает на поцелуй, прихватывая мои губы, проводя по ним языком, и я полностью отдаюсь во власть ее поцелуя. Самого сладкого и чувственного в моей жизни. Одной рукой придерживая ее, другой обхватываю девичье тело, вжимаю в себя, все сильнее, будто она сейчас растворится или исчезнет. Но это не сон и не сказка, эта она, в моих объятиях, и я чувствую, как она любит меня, ее нежность и страсть одновременно, и у меня начинает кружиться голова от всего этого. Не было в моей жизни ничего подобного и, господи, какое же счастье, что есть сейчас.

Поцелуй становится все глубже и горячее, девочка моя, она знает, как вызвать во мне желание, как доставить мне удовольствие… Уже все труднее сдерживаться, да и атмосфера теплого осеннего вечера располагает ко всяким не очень-то невинным мыслям… Лекси отрывается от меня воздуха глотнуть, дышит часто, да и я не лучше, вокруг становится совсем темно и прохладно, а мне жарко, будто у меня внутри разливается жидкое пламя и просит выхода наружу… Шаловливый язычок, облизав мою щеку, тянется к тоннельке, знаю, сейчас схулиганит, но нет. Она втяивает в себя мочку, нежно посасывая, а я не могу больше, я беспорядочно целую ее шею, ключицы, меня просто с ума сводит ее горячее тело… Пальцы, пробираясь все ближе к заветному местечку, проникают под мокрую ткань трусиков, утопая в смазке, а Лекси выгибает спину и стонет в голос, совершенно не стесняясь, потому что ни у нее, ни у меня самообладания ни на грош не остается.

Первые капли дождя мы не чувствуем, потому что эмоции и наслаждение просто поглощают нас полностью, а вот когда дождь обрушивается стеной, Лекси отстраняется от меня и поднимает голову, открыв рот и ловя капельки языком. А мне нужно время, чтобы справиться с собой.

— Детка любимая, все это очень романтично, но у меня на берегу форма осталась, со всей выкладкой, сейчас вся вымокнет! — улыбаясь, говорю ей, стараясь перекричать шум ливня.

— Ой, Алекс, точно, форма! И мой сарафан! — кричит Лекси и трепыхается у меня в руках. — Выпусти меня скорее, надо же…

— Поцелуешь — отпущу, — бормочу я, хотя она права, конечно, одежду надо забрать с берега.

— Давай, теперь ты меня, я тебя сегодня уже целовала, — смеясь, отвечает мне Лекси, складывая губы трубочкой. Улыбнувшись, я целую ее губки, а капли дождя смешиваясь с нашей лаской, попадают в рот, наполняя живительной влагой. Оторваться все никак не получается, ни ей, ни мне не хочется размыкать объятий, но в чувство нас приводит довольно ощутимый раскат грома, пророкотавший где-то далеко, и становится понятно, что сваливать надо срочно.

Выбравшись на берег, я укутываю Лекси в свою куртку, как в платье и, подхватывая на руки, бегом отношу свое сокровище в помещение лодочной станции, благо у меня там обустроено гнездышко, давно, еще в период бурной бесстрашной юности…

В пристройку мы вваливаемся все мокрые, но при этом безудержно смеясь, как могут смеяться бесшабашные, молодые, влюбленные… Я аккуратно ставлю Лекси на пол, а она обнимает меня, продолжая тихонечко хихикать.

— Ты чего? — спрашиваю, убирая мокрые волосы, упавшие на ее щеку.

— Не знаю, но мне так весело, просто до восторга! У меня всегда такая реакция на дождь, он будто дает мне силы чувствовать… жизнь!

— Я это уже понял, — она так хороша, красивая, юная, пахнущая свежестью и дождем, что я просто не могу ее отпустить, но нужно зажечь лампу и закутаться уже во что-нибудь сухое. С трудом оторвавшись от девушки, я нахожу кучу тряпья, и Лекси, замотавшись во все это, усаживается на широкий матрас, который у меня тут… приготовлен. Сащится и почти сразу же валится на него, вытягиваясь во весь рост. А я тем временем разжигаю старую керосиновую лампу, и комната озаряется мягким теплым светом.

— М-м-м, как же хорошо, и до конца отпуска еще несколько дней… Алекс, ты со мной останешься тут?

— Ну конечно, детка! — я ложусь рядом с ней и провожу по ее лицу розой, которой запасся, пока её искал. Она распахивает глаза и смотрит на цветок.

— Алекс… Это мне?

— Ну… — меня неожиданно смущает вся эта ситуация. Я обычно не делаю этого, мне раньше как-то не приходило в голову дарить девушкам цветы, и я всегда насмехался над парнями, которые по ночам выбирались в окрестности Искренности, к Уолли, чтобы поживиться таким вот дефицитным, но приятным девушкам подарком. С девицами проблем у меня не было, все и так срасталось без вопросов, но сейчас… Не знаю, что на меня нашло. — Просто хотел… в общем, это сюрприз… Я помню, тебе раньше нравилось вплетать в волосы цветок.

— Това-а-а-арищ командир, — улыбаясь во весь рот, тянет Алексис. — Как это необычно!

— Это еще не все, — проводя цветком по ее шее, и ниже, по груди, говорю я, — у меня еще кое-что для тебя есть.

— И что же? — с придыханием спрашивает Лекси.

— Вот смотри, — я тянусь к рюкзаку, который заранее оставил тут, — у меня есть шоколадка, газировка, орешки, мармелад… ну и вот… — показываю ей бутылку виски.

— Значит, решил меня напоить, — поведя плечом, лукаво спрашивает она, а я вспоминаю все те дни, что мы со Скай ходили в разведку, и она точно также улыбалась, плечиком пожимала… Как я не сдох?

— А я тебе и не дам, это только для больших дядей!

Лекси смеется, встряхивает влажными волосами и вплетает в них розу, на манер того, как она делала это в Дружелюбии. Подползает ко мне и обхватывает за талию, сцепив руки замочком на животе.

— Я люблю тебя, дядя Эйт… Самый лучший и заботливый командир на свете! — я поворачиваюсь к ней, обнимаю, вдыхая терпкий сладковатый запах бутона, смешанный с ее собственным, женским.

— Так, я не понял, тебе понравилось или нет?

— Мне больше всего нравится, что ты обо мне заботишься… И давай мне скорее шоколадку, сто лет сладкого не ела! Дружелюбные почему-то кормили меня одними овощами! — она выхватывает у меня из руки плитку и откусывает сразу большой кусок. — М-м-м, как же вкусно!

— Кстати, Лекси, у меня есть потрясающая новость… Виктор очнулся!

— Серьезно? Правда, пришел в себя? Ура-а-а-а! — она забирается с ногами на матрас и начинает подпрыгивать. — Как же здорово, я знала, знала, что он выкарабкается!

— Да, похоже, что Кнопка его вытащила как-то, она сначала прорвалась к нему, не знаю, что там произошло, но ее нашли рядом с ним спящую, и она после этого проспала два дня. Потом повеселела, опять стала обычным ребенком. А Виктор после полной регенерации очнулся, Эшли с ним разговаривала уже…

— Алекс, — она бросается ко мне на шею, — это такая новость! Слушай, это надо срочно отметить! Давай, наливай мне свой вискарик, только немножко! — я протягиваю ей стаканчик, она отпивает немножко, откидывается на лежанку и глубоко вздыхает. — Как же хорошо!

— Лекси… я люблю тебя, детка сладкая, — я легонько дотрагиваюсь до ее губ, укладываясь рядом, и смотрю на нее сверху вниз, опираясь на локоть. Какая она все-таки красивая, как картинка. Хорошо, что она будет пилотом и не будет участвовать в бою напрямую. Хоть за это можно не волноваться. От ее губ пахнет розами, с едва заметной примесью виски и дождя. Я глажу пальцами ее щеку, а она прикрывает глаза. — Я не говорил тебе, но… завтра утром мне нужно быть во фракции.

— Как? Почему? Разве уже наступление?

— Нет, моя группа выдвигается в разведку, на опережение. Оливия подтвердила показания датчика, который ты прикрепила на вертушку, и теперь мы должны исследовать те квадраты. Ты знаешь, где оказался полигон недовольных?

— Где? — глаза ее загораются интересом, а я улыбаюсь.

— На дне озера. Вот потому-то мы и не могли их никак найти, нам просто в голову не пришло, что они могут его построить под толщей воды. То есть он уходит глубоко под землю, но на поверхности полигона то самое озеро, возле которого мы встретились. И выходы у него есть наземные, потому так далеко они уходят.

— Ясно… — тянет Лекси задумчиво, — и поэтому нужен был телепорт, неудобно ведь каждый раз преодолевать все эти тоннели, а так — раз и переместился. Еще один плюс — большинство недовольных не знает, где именно полигон. А значит, не выдаст их месторасположения. Умно, ничего не скажешь. А вы, значит, завтра выдвигаетесь… Алекс… — она смотрит на меня грустно, а я усмехаюсь.

— Да, но это будет только завтра, а у нас целая ночь в запасе… И я хочу провести ее так, чтобы мы никогда не смогли ее забыть, — тянусь к ее губам, но в последний момент уворачиваюсь, проводя влажную дорожку по ее щеке и ниже, по шее, наслаждаясь каждым мгновением нашей близости. Она вплетает пальцы в мои волосы, теснее прижимая меня к своему телу, но я отнимаю ее руки и, перецеловывая каждый пальчик, отвожу их от себя. — Лекси, я хочу, чтобы ты наслаждалась ощущениями от моих прикосновений. И только ими…

Саунд: Fallen To Pieces [Re — Recorded 2010] Helloween

Выпутываю ее из простыни, оголяя горячее стройное тело, разворачивая ее, как самый дорогой подарок. Неторопливо, томительно и нежно, поглаживая, проводя по коже сначала пальцами, а спускаясь ниже, уже всей ладонью, исследуя, будто открывая заново для себя потрясающей красоты тело. Воздух вдруг становится насыщенный, плотный, с примесью аромата жаждущих близости тел. Я медленно тяну его, стараясь как могу держать себя в руках, но вид девушки, готовой отдать мне всю себя, и ощущение ее желания поглощают, туманят рассудок. Возбуждение, уже разгоревшееся на озере, захватывает с новой силой, пронизывает меня полностью, я чувствую, как оно стекается в одну точку, доставляя мне мучительное удовольствие.

Я оглаживаю мягкую грудь с темными, стянувшимися в тугие горошины, сосками, которые притягивают, завораживают, заставляют против воли тянуться к ним губами. Обведя ореол языком, я легонько всасываю его в себя, нежно поигрывая языком. Лекси слегка выгибается и втягивает в грудь воздух, осторожно выдыхая, будто боясь спугнуть томную, атмосферу шелковистой чувственности. Я чувствую, что возбуждаюсь до предела, я ничего подобного не делал раньше и не думал, что это так… мощно. Сознание того, что необходимо сдержаться, как ни странно, будоражит сильнее, но в то же время дарит непередаваемые новые ощущения. Губы сменяют пальцы, легонько сжимая грудь, а потом ладони продолжают свое пытливое исследование, перемежая ласку с покусыванием и прихватыванием кожи губами. Спускаясь все ниже, к плоскому животу, я чувствую, как Лекси дышит чаще, комкая простыню, сжимая и разжимая кулачки, слегка выгибается, подставляясь под ласку. Я подбираюсь все ближе к самому нежному девичьему сокровенному месту, замедляя свои движения насколько это возможно, изо всех сил не поддаваясь распаляющему меня огню. Я так близко, что могу вдохнуть запах ее страсти, Лекси подается бедрами вперед, но мои ладони уже поднимаются выше…

— Тебе не холодно? — тихо спрашиваю ее, заметив, что она вся покрылась мурашками.

— Нет, мне просто безумно… приятно! Ты только… продолжай…

— Хорошо, но я хочу, чтобы ощущения были еще чувственнее, — поднявшись к ее лицу, я легонько целую ее в губы, поглаживая плечи и спускаясь вдоль ее рук, ухватываю запястья. Проведя губами по кисти, я прислоняю сначала одну ее руку к изголовью, приковывая магнитными наручниками, потом другую.

— Алекс, а что ты делаешь? — удивленно спрашивает Лекс, а я целую ее, не прекращая манипуляции с руками.

— Я хочу, чтобы ты полностью расслабилась и погрузилась в ощущения, детка, — вышептываю ей прямо в губы. — Ты мне доверяешь? — я отстраняюсь и смотрю ей в глаза, изо всех сил контролируя себя, потому что вся эта ситуация меня заводит просто не на шутку.

— Да, — еле слышно отвечает мне Лекси, не отрывая от меня взгляда.

— Тогда, закрой глазки… Закрой, детка, — прошу ее и, когда она подчиняется мне, аккуратно закрываю их повязкой. — Это чтобы ты не подглядывала, сладкая, — жарко шепчу я ей на ушко, еще больше дразня ее, разжигая в нас обоих нешуточное вожделение. Она запрокидывает голову и… облизывает пересохшие от частого дыхания губы. — Девочка моя, — опьяненный увиденным, мне кажется, что эта эротическая пытка не для меня… — если ты будешь так облизываться, я не смогу воплотить задуманное… — Лекси усмехается и намеренно медленно проводит языком по губам, а мне приходится призвать всю свою силу воли, чтобы отвести взгляд от этого зрелища, продолжая раздразнивать себя и ее. Мне чертовски нравится эта игра, эта женщина, распластанная передо мной, ее беспомощность, моя власть над ней и страсть, витающая в воздухе, заводят донельзя. Я отстраняюсь и окидываю ее взглядом всю, полностью, распятую на кровати, с завязанными глазами, такую… красивую и открытую. — Лекси, ты безумно, невозможно хороша, — я, пройдясь еще раз вдоль линии ее тела руками, тянусь и вытаскиваю цветок у нее из волос. Провожу им по лицу Лекси, очерчивая линию профиля и задержавшись на губах. — Это бутон розы, Лекс, ты чувствуешь, какой он нежный? — она едва улыбается и кивает. — Тебе нравится, как он пахнет? — еще раз провожу им по ее губам, чтобы дать прочувствовать все до конца, а нежные лепестки продолжают свое волнующее путешествие, спускаясь ниже, по шее, обводят ключицы, медленно подбираясь к ложбинке между округлостей, а потом по налившейся от желания груди, заставляя тело девушки то вытягиваться струной, то извиваться, ловя будоражащие ее ощущения…

— Что ты чувствуешь, Лекси? — контролируя свое дыхание, впрочем, не особенно успешно, вполголоса спрашиваю.

— Алекс… ты мучаешь меня…

— Это всего лишь цветок, детка… — я веду бутоном по животу, отчего она слегка вздрагивает, видимо, потому что щекотно, и спускаюсь ниже, к внутренним сторонам бедер, заставляя Лекс сильнее раскрыться для меня. — Ты чувствуешь, какой он шелковистый и хрупкий? Прохладный и свежий, как дуновение ветра, — веду бутоном по ногам, спускаясь к самым пяткам, щекоча их. Лекси тихонько смеется, пытаясь уйти от щекотки, но я перехватываю ее ногу и, вбирая в себя каждый ее пальчик, продолжаю щекотать, на грани ласки и проигрывания.

— Я чувствую, что долго не смогу сдерживаться, любимый…

— От тебя этого и не требуется, просто получай удовольствие!

Наконец, я чувствую, что так больше не может продолжаться, и подключаю руки, продолжая гладить разгоряченное тело, не упуская ни один миллиметр нежной кожи, старательно избегая более интимных мест — для них еще не время. Проведя по ногам выше, я уже не могу сдерживаться, мне снова хочется дотронуться до нее губами, попробовать ее на вкус, ощутить ее нежность… Едва касаясь, я покрываю невесомыми поцелуями ее живот, проводя языком вокруг пупка, и, не сдержавшись, ласково прикусываю кожу. Лекси стонет, а у меня перехватывает дыхание — пожалуй, долго я сам долго не смогу этого выдержать. Меня уже начинает слегка потряхивать от вожделения, но я вижу, как ей нравится эта игра на грани, и я намерен доставить ей максимум удовольствия.

Мои губы снова сменяет цветок, и теперь я веду его прямо к ее влажной промежности. Разведя пошире ее ноги, я провожу бутоном по гладким складочкам, заставляя Лекси рвано хватать ртом воздух.

— А-а-а-а-алекс, — выстанывает она, — как это… восхитительно… а-а-а-ах, — стоны ее набирают громкость, и меня это в прямом смысле сводит с ума, до помутнения рассудка.

— Да, детка, я знаю… не сдерживайся, сладкая, я хочу тебя слышать, — я стараюсь как могу, но голос все равно вибрирует от страсти. Вид ее страждущего наслаждения тела меня распаляет и опьяняет одновременно. Я вижу, как между половых губок набухает возбуждаемый клитор, подобно тому бутону, что дарит ей наслаждение. Мне дико хочется дотронуться до него, но пока я стараюсь обуздать свое желание, однако с каждой минутой это становится все сложнее сделать.

Склоняясь к ее лобку, вдыхаю ее терпкий женский запах, но не дотрагиваюсь. Мне хочется видеть, как расцветает ее желание, для меня и благодаря мне. Тяжелое от вожделения дыхание сдерживать не получается, да я и не стремлюсь особо. Когда я слишком сильно выдыхаю, она стонет оттого, что горячий поток воздуха из моего рта опаляет ее возбужденный орган. Я дую сильнее, и она приподнимается немного, будто приглашая.

— А-а-а-алекс, я не могу больше… пожалуйста… это так… нестерпимо… — стонет она, и я легонько дотрагиваюсь до ее клитора, обводя его языком. Все ее тело вибрирует, подается на меня. Что творится у меня в паху — не описать словами. Все мое существо желает погасить этот пожар, это совершенно невозможно выносить. Лихорадочное возбуждение захватывает полностью, сердце отстукивает свой дикий ритм и дыхание рвется из груди вместе с едва сдерживаемым рычанием. Сознание фиксирует ее стоны, больше похожие на вскрики, такие откровенные, что у меня все плывет перед глазами. Подняв взгляд на нее, я вижу, как она сжимает и разжимает кулачки, исступленно кусает губы, а на лице ее такое удовольствие, что я понимаю — это мой предел. Как, вообще, себя контролируют, разве это возможно? Но не успеваю я полностью вобрать в себя ее клитор, как она, содрогнувись, вскрикивает и кончает, вытянувшись струной и запрокинув голову.

Пройдясь языком по все еще истекающему, трепещущему женскому органу, жарко перецеловывая ее всю, поднимаюсь выше, чтобы освободить ее от оков. Только оказавшись на свободе, она срывает повязку и обвивает меня чуть непослушными руками, притягивая к себе для поцелуя.

— Ну-ка, иди сюда, мой нежный командир, — увлекает за собой на кровать, заставляя перевернуться на спину, — теперь моя очередь, вот только не буду я тебя больше мучить, да и нежности не обещаю, — стоит мне оказаться в горизонтальном положении, как она садится мне на бедра так, что мой колом стоящий член погружается в нее на всю длину. — Давай, Алекс, я хочу чтобы ты кончил! — о, ч-ч-черт, как же это… Лекси, шевельнув бедрами, приподнимается и опускается на меня снова, крепко стискивая мои бедра коленями. Я судорожно сжимаю ее ягодицы, задавая темп, ощущая, какая она горячая и как плотно ее нутро обжимает меня. Чувствую, что я уже готов, еще немного и меня разметает от похоти и желания выплеснуть свою страсть, отчего движения становятся все более яростными и резкими. Я ничего практически не соображаю, кроме того, что из меня вырываются какие-то нечленораздельные звуки, я больше не владею собой совершенно, мной владеет она… Оргазм небывалой силы обрушивается на меня, и кажется, что ничего подобного со мной раньше не происходило.

Когда я открываю глаза и потихоньку прихожу в себя, ощущаю, что Лекси лежит у меня на груди, а ее волосы щекочут мне подбородок. Я глубоко вздыхаю, и она поднимается.

— Я тоже так хочу… когда-нибудь, — ухмыляясь, заявляет она мне.

— Как хочешь? — все еще плохо соображая, пытаюсь понять.

— Ну вот это… с наручниками… — она лукаво улыбается мне, поглядывая из-под полуопущенных ресниц.

— Ах ты, моя хулиганка, — я подхватываю ее за талию и опрокидываю на кровать, подминая под себя, — хочешь окончательно пленить командира? — бормочу, оглядывая ее припухшие после бешеной страсти губки. Она так яростно их кусала, что они теперь ярко бордового цвета.

— Очень уж это… замечательно, — она тянется ко мне за поцелуем, и я с удовольствием ей отвечаю. Под моей ногой ощущается что-то колючее, и я нащупываю тот самый бутон. Вплетаю его ей в волосы, пристально ее оглядывая, и никак не могу поверить, что держу ее в объятиях. Такую красивую, желанную… мою.

— Если это твое желание, то я всегда за, — отвечаю ей улыбаясь, — все будет, как ты захочешь, детка моя.

***

Ночь полностью захватывает свои права, и в маленькое окошко видна большая, фантастически красивая луна. Комната все также погружена в теплый полумрак, от лампы по стенам расходятся волшебные блики, создавая уют и мягкую интимную атмосферу.

Лекси прижимается ко мне спиной, зарывшись под мою руку, и водит пальчиком по татуировке, щекоча кожу. Ее головка покоится на ее же согнутом локте, а я зарываюсь в ее волосы, пахнущие цветами, с примесью ее духов или шампуня, не разобрать. Да и не важно, главное приятно. Я вдыхаю поглубже ее аромат, чтобы запомнить, запечатлеть, отпечатать в памяти, ведь именно к ней я буду стремится, возвращаться именно к ней. И она меня будет ждать, теперь я уверен в этом, как никогда.

— Алекс, — голос тихий, задумчивый и немного напряженный. Нелегкие думы посещают не только меня в этот час, как я погляжу.

— М-м-м? — я приподнимаюсь на локте, а она поворачивается ко мне лицом. — Тебя что-то беспокоит, Лекси? Ты мне все можешь сказать…

— Да я знаю… Я хотела спросить, а ты правда хотел на мне жениться?

— Конечно! Я и сейчас хочу, — улыбаясь, отвечаю я ей.

— А как проходят свадьбы в Бесстрашии? — мне кажется, что она сейчас лукаво скосит глаза и хитренько улыбнется, но она необычайно серьезна. Поднимается, садится, обхватив коленки руками, будто отгораживается.

— А как в Искренности проходят? — отвечаю ей вопросом на вопрос. — Мне вот всегда интересно было!

— В Искренности много шумихи. Всякие традиции, выкуп невесты, жених не должен видеть невесту до свадьбы, торжественная процессия в Морг-центре, клятвы и обмен кольцами. Потом подписываем документы, лидер говорит речь, что-то типа «ну, вот тебя и окрутили, иди детка» и все. Очень торжественно… и очень суетливо. Мне когда-то, когда я была маленькая, очень хотелось вот это все — платье, торжество, много народа… а теперь… Не хочется.

— А чего хочется?

— Чтобы все было тихо. Чтобы никого не было, только я и… ты, и чтобы мы просто поклялись вечно любить друг друга. Знаешь, я пока была там, у недовольных, я придумала клятву. Сама не знаю почему, я адресовала ее тому парню, что мне снился, которым оказался ты…

— И что же это за клятва?

— Тебе правда интересно?

— Конечно! — она поворачиватся ко мне, натянув простыню повыше, встает на колени и берет меня за руки. Прикрывает глаза и глубоко вздыхает.

— Я обязательно тебя найду. Я узнаю тебя, кто бы ты ни был, где бы ты ни находился, ты живешь в моем сердце, и я буду твоей, даже если нас разделяет само время и пространство. Я все равно буду любить тебя, вечно…

Утром темным, днем холодным тихо войду,

Отведу лучом покорным от тебя беду,

С любовью, нетленной…

Ты поверь мне, я не стану солнцем для других,

На твоем плече оставлю свет своей руки —

Свет всей вселенной…

Знаю, сердце разорваться может любя,

Это как с душой расстаться — жить без тебя…

Ты боль моя, любовь моя,

Я все тебе отдам любовь моя, всю себя.

Океаны расплескаться могут любя,

Это как с душой расстаться — жить без тебя

Ты боль моя, любовь моя,

И над тобою стану солнцем я, для тебя! *

Она замолкает, открывает глаза, а я слова не могу вымолвить, меня совершенно потрясло, захватило то, что сейчас произошло. Мне кажется, что эти слова шли из самой ее души, будто я прикоснулся к чему-то самому сокровенному в ней.

— Лекси… это… у меня слов нет. Я не знал, что в Искренности так принято, это и правда красиво.

— На самом деле, в Искренности чаще всего клятвы пишутся заранее, — смущенно улыбнувшись, машет она рукой, — их зачитывает регистратор, ну там, живите в любви, берегите друг друга. Сами те, кто женятся, почти не говорят ничего, но я всегда хотела, чтобы у меня были именно искренние клятвы. Ну правда, я думала, что останусь в Искренности. А на полигоне, видимо, бессознательно тянулась к этому… Не знаю. Ну, а в Бесстрашии? Как там женятся?

— Ишь ты, хитренькая какая! Выходи за меня и узнаешь!

— Солнце, вообще-то, так нечестно, я тебе рассказала…

— Помнишь мой день рождения? Вот примерно так же, только ко всему этому еще брачная церемония и все.

— Ну примерно так я и думала, это ведь Бесстрашие. Шумно, весело, с размахом. Много народа, алкоголь рекой… А что за церемония?

— Будущие муж и жена обмениваются кровью, делают надрез на запястье и соединяют ранки так, чтобы кровь стала общей, перемешалась. При этом они говорят «теперь у нас одна кровь на двоих», это значит, они становятся одним целым, и показывают соединенные руки свидетелям, обычно — это вся фракция. А у мужа и жены на запястье остаются брачные шрамики.

— Интересно… а я не знала, надо же, как красиво и символично.

— Если тебя пугает только количество народа и шумиха, мы можем пожениться по-тихому, без свидетелей, и идея с клятвами твоя мне очень нравится. Лекси, я хочу, чтобы ты стала моей женой! Не потому, что я хочу заявить на тебя права или кому-то что-то доказать. Не потому, что это какая-то игра или мы примеряем на себя новые роли. А потому что мысль о том, что мы скрепили наш союз, будет поддерживать нас в трудную минуту, это как символ, как амулет, оберег… Это невидимая нить, которая свяжет нас, и мы всегда будем чувствовать ее!

Пока я говорю, беру ее за руки, слегка их пожимая, а Лекси низко опускает голову, будто задумавшись. Я понимаю, что ей не так легко решиться, и сам не знаю, почему для меня так важно, чтобы она ответила согласием. Но точно знаю, что сейчас я на все готов, только бы она согласилась. Она поднимает на меня глаза и улыбается.

— Это самое прекрасное, что я слышала от тебя, Алекс.

— Знаешь, многие Бесстрашные проводят эту церемонию вдали от всех, наедине, только друг для друга. Ведь мы не все время во фракции сидим, кто-то участвует в боях, на передовой и времени ждать осени совсем нет…

— А почему именно осени?

— Потому что есть один день, когда вся фракция собирается в штаб-квартире, за исключением тех, кто живет на дальних рубежах и полигонах. Тогда несколько парочек объединяются и скрепляют свои союзы на глазах у всех.

— А я вот не хочу на глазах у всех.

— А мы можем это сделать прямо сейчас. Только мы, только для нас.

— А что, это будет по-настоящему? Даже без свидетелей?

— Вот эта комната, лампа, роза и необычайно полная луна будут свидетелями нашего союза. А потом только бумаги подпишем в штаб-квартире… Нет ничего невозможного, Лекси. Для нас открыт весь мир. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, но вместе с тем, я не хочу тебя торопить. Если ты… сомневаешься…

Лекси подается вперед, обнимает меня, глубоко вздохнув, отстраняется и вытягивает вперед руки запястями вверх.

— Давай. Режь, — я улыбаюсь и целую каждое.

— Ты действительно хочешь этого? Уверена?

— Как никогда. Я согласна на все, Алекс, даже бежать за тобой сотню миль по стеклу. Я люблю тебя. Хочу быть всегда с тобой… и ты прав. Это наш оберег. Я очень этого хочу, уверена.

Я тянусь к своей портупее, вытаскиваю тонкий нож с резной ручкой, тот самый, который подарил ей когда-то, который нашел на разрушенном полигоне, и который теперь свяжет нас навсегда. Я стараюсь все делать медленно и торжественно, но руки все равно ходят ходуном. Это самый волнительный момент в моей жизни и самый… правильный. Да именно так, я уверен в этом, как никогда. Основательно прокаливаю лезвие зажигалкой и, плеснув на ее и на свое запястье виски, беру руку Лекси и разворачиваю запястьем к себе.

— Ты мне прочитала свою клятву. Я тоже хочу клянуться тебе. Беру тебя в жены, Алексис Плейсед. Хочу этого больше всего на свете, ты потрясающая женщина, самая главная в моей жизни. Мы играли с самой смертью и обыграли ее, мы победили и не сдались. Я хочу, чтобы так было и впредь, чтобы никакая смерть не могла разлучить нас.

I don’t wanna live

Нет в жизни желанья,

I don’t wanna breathe

Нет смысла в дыханье,

'les I feel you next to me

Чем больше между нами расстоянье

you take the pain I feel

Боль, когда ты рядом, проходит сама собой

waking up to you never felt so real

Никогда так не нуждался в близости с тобой

I don’t wanna sleep

Я не желаю дышать,

I don’t wanna dream

Не желаю мечтать -

'cause my dreams don’t comfort me

Ведь всем мечтам не бывать.

The way you make me feel

Ты умеешь приводить мои чувства в покой,

Waking up to you never felt so real

Никогда так не нуждался в близости с тобой

(Песня: Comatose Skillet)

— Я люблю тебя, Лекси! — делаю осторожный разрез на ее запястье и сразу же на своем, соединяя порезы, прижимая их друг другу как можно плотнее. — Пусть нашими свидетелями станут эти стены, этот пирс и это озеро, где все и случилось… теперь у нас одна кровь на двоих с тобой, Алексис Эванс. — я никогда не думал, что это будет так просто и в то же время вызовет смесь таких непростых и захватывающих эмоций. Лекс переводит взгляд с наших рук на меня, и по ее щекам скатываются две слезинки. — Вместе? Навсегда?

— Навсегда! Я люблю тебя, Алекс. — Она тянется и обнимает меня за шею, прижавшись к плечу, дотрагивается губами до моей щеки. — Поверить не могу… Мы, правда, сделали это?

— Точно. Сделали. Теперь надо порезы закрыть, чтоб не кровили. — я легонько дую на ее порез и вытираю с него кровь салфеткой. Достаю пластыри из слегка влажной выкладки и заклеиваю наши самые главные отметины.

— И что, это все?

— Надо только к лидеру будет зайти и подписать бумаги, что мы это сделали добровольно и все такое. Фамилию чтобы ты мою взяла, официально. Это уже юридические формальности. Кстати, если захочешь шумихи, как раз можно будет отметить это дело!

— А ты хочешь?

— Лекси, у нас скоро предстоит свадьба Анишки с Кевином, если они тоже, как и мы, не сбегут от всех. Мат, я уверен на Дани женится. Так что фракция без праздников в самое ближайшее время не останется, тут уж будь уверена! Как ты себя ощущаешь? Ты теперь Алексис Эванс, одна из нас!

— Алексис Эванс… Необычно, но я привыкну. Слушай, в Искренности, если пара расстается, то они просто снимают кольца, а в Бесстрашии как?

Я не могу не расхохотаться:

— Ну ты даешь, женщина, не успела выйти замуж, как спрашиваешь, что делать, если захочешь развестись…

— Ну, Алекс, ну не смейся! Я не об этом! Просто порезы — это так радикально… А почему не тату, например?

— Ты меня спрашиваешь? Не я же это придумал, а наши предки… Иди ко мне скорее! — я обнимаю ее и целую в висок. — Шрамы — это напоминание нам, наш опыт, они символизируют, что если мы вписали выбранного спутника в свою судьбу, то он останется там, как шрам остается на теле отметиной. Но если люди все-таки расстаются, то просто закрывают шрамик специальным телесным браслетом, если хотят вступить в новые отношения или сводят его регенерацией. Но в Бесстрашии почти не бывает разводов.

— Почему?

— Мы все тесно связаны со смертью, Лекси. Ты это поняла, скорее всего, уже давно. В Бесстрашии если и женятся, то, как правило, навсегда.

— Ты завтра… пойдешь туда, да? — она отстраняется и гладит мои щеки ладошками, тревожно на меня глядя. — Алекс, скажи мне, что все будет хорошо!

— Детка сладкая, конечно, все будет хорошо, — мысль о том, что она моя жена, что мы поженились, вызывает у меня какой-то первобытный восторг, что становится невозможно нормально дышать. Мне на самом деле, меньше всего сейчас хочется разговаривать о Райне и о войне, но она волнуется и мне очень хочется, чтобы она снова прыгала по матрасу и улыбалась… — Мы уже почти победили, Райн сдох наконец-то, командовать недовольными некому, да и сколько их осталось, этих недовольных? Почти все его командиры ушли в леса или к нам, и так понятно, что его партия проиграна. У него остались только киборги да бывшие Эрудиты, которым некуда деваться. Видишь, как хитро они устроились, что полигон у них под водой, не разбомбить с воздуха. А это значит, что нужно будет пробраться на территорию, захватить его штурмом и выдвигать свои условия.

— А если там будет ловушка? Если они специально заманят вас туда, а потом… сами вас захватят?

— Для этого мы и пойдем туда разведывать. Мы осмотримся, как и что, найдём уже этот вход туда, попробуем пробраться на территорию, чтобы понять, кто там командует и сколько у них сил. И тогда станет понятно, какие войска нам нужны и как лучше провести захват.

— А если безупречные взяли полигон в свои руки?

— Если безупречные… Райн сказал отцу, что мы их солдатики, для них это игра. Я думаю вряд ли они будут менять ее ход, это будет тогда… как минимум нечестно, и если у них есть жесткие правила, я думаю они будут этих правил придерживаться. А если нет… Знаешь, всегда остается вариант полного фиаско. Но мы живем, исходя из того, что все будет хорошо. Мы ведь видели с тобой этих безупречных на полигоне, мы нужны им, они живут за счет ресурсов городов. Вот только интересно стало, где же другие города, и кто там живет. Мы двести лет живем обособленно, последние двадцать много времени проводим за Стеной, и никто пока не объявлялся. Это странно.

— Алекс, а если удаться победить недовольных, мы будем бороться с вот этими… безупречными?

— Все будет зависеть от того, как они себя поведут после захвата основного полигона недовольных и какую роль сыграют в этом. Я так понял, они и так наделали дел, а все эти разговоры Райна о том, что они нас уничтожат… Я в них не верю, хотели бы они нас уничтожить, давно сделали бы это, что они продемонстрировали на воздушном полигоне. А они почему-то этого не сделали, и значит, либо у них нет технических возможностей, либо они не обладают полномочиями на это.

Лекси откидывается на подушки и тяжело вздыхает. Мне тоже тревожно, и очень волнительно, ведь мы входим в конечную фазу войны, может быть, уже на следующей неделе все закончится… и мы хоть какое-то время сможем пожить в мире и спокойствии. Мне очень этого хотелось бы, мы так давно не наслаждались жизнью просто потому что она есть, а не потому, что мы выжили. И я… правда хочу малявок, и хочу, чтобы они жили в мире, как я жил, хоть и недолго, но все же какое-то время после победы над Эрудицией все было тихо и спокойно.

— Все будет хорошо, девочка моя, мы разберемся с ними и конец войне, конец нашим тревогам. А безупречные… я думаю, что они умные, помнишь, как пленный пошел с нами на контакт, вступил в переговоры. Может, с ними можно договориться, тем более мы выяснили, что нужны им. А после того как нам стало известно о них, безупречные уже не смогут использовать нас втемную. У нас теперь семья, Лекси, ты одна из Эвансов. И ты даже не представляешь, как безумно я тебя люблю!

Она тянется ко мне, прижимается доверчиво, прикрыв глаза.

— У нас еще в запасе есть пара часов, детка моя, и я намерен использовать их, наслаждаясь своей женой.

_____________________

* Немного измененная песня Ани Лорак «Солнце»