В прятки с Бесстрашием. Часть 2

Алекс

Зона отчуждения радует своим унылым видом, будто в дополнение к испортившейся погоде. Время к осени, впереди инициация, а мы и думать о ней забыли в связи с последними событиями. Наверное, в этом году все пройдет не как обычно, потому что людей мало, война в самом разгаре, тут уж не до обучения — хорошо, если удастся хоть немного подготовить урожденных. Небо затянуто свинцовыми тучами, собирается дождь, и я чувствую, что это не тот летний ливень, который омывает душу и тело, а затяжной, нудный и холодный. На меня это место навевает самые что ни на есть тягостные воспоминания, ведь именно здесь я впервые столкнулся со всеми прелестями недовольных, именно сюда нас отправили сразу после инициации на задание, потому что людей мало, а подготовленных еще меньше.

Подготовка к операции много времени не занимает. Все бывалые Бесстрашные знают зону отчуждения как свои пять пальцев, вот только нам и в голову не приходило, что отсюда могут быть какие-то выходы за Стену. Мы все были уверены: тут тупик, уходить отсюда некуда, девушке с ребенком тут делать нечего — но вот поди ж ты! Никто из нас не предполагал, что она отважится спрятаться именно здесь.

Мы принимаем решение пойти на вылазку небольшим отрядом самых опытных бойцов, каких нашли, у всех в автоматах парализующие заряды. Боевое оружие тоже при нас, но я приказываю его без необходимости не использовать.

Эшли приводит нас к полуразрушенному дому, утверждая, что Кнопка непременно должна быть здесь, а мне не верится во всю эту чушь с интуицией. Мне кажется, что мы только теряем время и силы, выслеживая тут неизвестно что, но Эшли настаивает, чтобы мы шли именно сюда, и мне проще согласиться с ней, чем спорить. Тем более… чем черт не шутит, вдруг она права?

Сначала, окружив это место, мы организовываем слежку, которая сразу приносит результаты. Выясняется, что тут кто-то есть — оставлено множество следов и признаков жизнедеятельности. Возле дома явственно виден свежий мусор, хотя его и пытались замаскировать под старый, более того, к дому оказывается подведено электричество, будто кто-то заранее готовился тут прятаться. Вот интересно, когда бы эта девица все успела, если нашли ее возле восточного полигона, а в Бесстрашии она оказалась меньше недели назад? Только если… я был прав, и она действительно бывшая Бесстрашная, более того, из командного состава или просто из старших Бесстрашных.

Сумерки спускаются на развалины, заросшие высокой травой, заваленные мусором. Девица, скорее всего, заметила слежку, потому прячется и не выходит. Но выйти ей все-таки придется, им как минимум нужна вода, она не могла запастись заранее, ведь она не знала, что мы придем… Или знала? Надо бы как-то выманить ее оттуда, но пока там Кнопка, у нас руки связаны. Вот если бы можно было как-то Кнопку вытащить, тогда уж не составит труда девицу оприходовать!

— Эшли, надо ее штурмом брать, она уже засекла нас, потому и не показывается, — говорю я матери. — Вряд ли у нее есть какое-то уж серьёзное оружие, если мы разом нападем…

— Алекс, тихо. Торопиться не будем, — остужает мой пыл Эшли. — У нее Кнопка, не забывай. Сейчас главное малышку вытащить, а уж поймаем мы ее или нет, дело десятое.

Я кошусь на Лекси, она хмурится. Я ее понимаю, но мать права, малышка сейчас главное. В животе скручивается тугой ком тревоги и предчувствия опасности. Девочку спасти жизненно необходимо, но и тело Лекси хочется доставить в Эрудицию в целости и сохранности.

— Может, ты все-таки скажешь, что это за девица? — в который раз спрашиваю у матери. — Хотелось бы все-таки знать, с кем мы имеем дело.

— Поверь мне Алекс, лучше тебе этого не знать, особенно если я ошибаюсь… Просто поверь мне.

Ох уж эти тайны! Ну какие тут могут быть недомолвки, если такие дела творятся? Знал бы я, что это за девка за такая, может, было бы проще понять, что делать дальше, а не сидеть в засаде, часами ожидая у моря погоды. Все бойцы рассредоточены по местам, готовые в любой момент штурмовать здание. Стараясь не особенно себя выдавать, проверяю как дела у снайперов наверху и снова пристально высматриваю в оптику заброшенный дом. Но там глухо, девица упрямо не подает признаков жизни.

— Черт! — едва слышно произносит Эшли.

— Что? Заметила что-то? — вглядываюсь до рези в глазах в стремительно темнеющее пространство, не замечая ничего, кроме угрюмого пейзажа.

— Да нет… Кажется, времени у нас в обрез. Возможно, ты и прав. Давай, Алекс, если у тебя есть кто надежный, подберись поближе, глянь, что там? Может, там и правда парочка изгоев, а мы тут время теряем.

Ну е-мое, ну я ж говорил! Раньше надо было, мы тут извелись все в ожидании, нет ничего хуже этого! Я знаками показываю Лекси, чтобы шла со мной в паре, и короткими перебежками, изо всех сил скрываясь, мы оказываемся возле самой постройки. Вряд ли она сидит где-то наверху — дом разрушен с одной стороны до основания, над нами возвышается два этажа, но там жить невозможно, нет даже крыши, окна все простреливаются, а девица явно опытная, она не стала бы так рисковать. Значит, остается подвал.

Я уже хочу запустить туда радиоуправляемый передатчик, когда откуда прямо на нас стремительно выдвигается высокая фигура, которая до боли напоминает мне Алексис. Я знаю, что это не она, но от этого знания не легче видеть ее. На руках у нее я замечаю Кнопку, кажется без сознания. Что она с ней сделала? Черт. Как же все непросто!

— Все отошли, блядь, иначе я ебну вашу малявку прямо тут, вместе с собой! — выкрикивает девица и, придерживая ребенка одной рукой, поднимает вторую, в которой зажата… G1 — ручная граната, активированная и полностью готовая к бою. Да что же за еб вашу мать! — Все вон пошли, слышите меня? Мне уже похуй на все, мне все равно пиздец! Но я заберу с собой как можно больше!

Я жестами отдаю приказ никому не двигаться, показываю Лекси, что у девицы граната в руке, но она и сама видит, я даже слышу, как Лекс негромко чертыхается, едва заметно пожимая плечами. Оно и понятно, ничего тут не сделаешь, если ее сейчас усыпить, рука разожмется и все в радиусе пятидесяти футов просто будет сметено.

— Не делай этого! — Черт, черт, черт, Эшли выходит прямо к ней, кладет пистолет на землю и поднимает руки. Что она делает? — Тебе ведь я нужна, да? Отпусти девочку, ты мало взяла на себя смертей?

Девица дергает головой, ноздри ее раздуваются, а в глазах плещется безумие.

— Что, все уже догадались? Или только ты и твой звездный отпрыск? — с ненавистью глядя на мать спрашивает девица, а у меня удивление сменяется раздражением. Да что ж такое, блядь, и эта туда же! Хотя это только подтверждает, что я был прав, девка бывшая Бесстрашная, да еще хорошо знает мою мать. Вот черт, да кто ж это может быть-то?

— Не знаю, но многие. Отпусти девочку, Лерайя, что она тебе сделала? Тебе ведь я нужна, это меня ты всегда ненавидела. Давай не будем вмешивать сюда детей.

Ну вот, да что ж за еб вашу мать! Лерайя? Лерайя?! Но как, если… Хотя, то, что мы видели ее тело, сейчас вовсе не значит, что убита была именно она, как оказывается, недовольные такие штуки проделывают уже что… больше двух лет? И к чему было разводить все эти тайны?

Вот почему девица в теле Алексис мне показалась знакомой и не особенно приятной. У нас с Лерайей всегда была… неприязнь. Я не любил ее за прилипчивость к отцу, а она меня… ну не знаю… Судя по тому, что я сейчас наблюдаю, ее все дети Эшли раздражают.

— Сука ты, Эшли, какая же ты сука! Ты! Ты во всем виновата! Блядь, да откуда ты взялась вообще, не было тебя и не надо было! Появилась, и что? Что ты сделала с классным мужиком? А? Посмотри во что ты его превратила?

Так, я уже понял, что мать заговаривает ей зубы, видимо, у нее есть какой-то план. Зря, вот зря, блядь, она не сказала мне все заранее, чего она боялась? Ну даже если бы и ошиблась, и что?

Надо попытаться зайти к Лерайе со спины и напасть неожиданно, пока ее внимание поглощено милой и нежной беседой, которая набирает обороты.

— Лера, что ты сделала с девочкой?!

— С какой? — девица переводит взгляд на ребенка у себя на руках. — А… девочка… Это должна была быть моя девочка, ясно? Моя! Это должны были быть мои дети! Все! Хотя я не стала бы плодиться так, как ты, дура и безмозглая идиотка! Я бы ценила в своем мужчине прежде всего суровость, мужественность, а не делала бы его нянькой сопливым отпрыскам! Ты! Ты отняла у меня все, надежду, будущее, любовь…

— Лерайя, что ты говоришь, подумай, хоть немного, — тихо, устало, не сводя глаз с Кнопки, говорит Эшли чуть растягивая слова. — У тебя все было, а ты от всего отказалась, ради чего, посмотри? Ради того, чтобы оказаться тут, посреди зоны отчуждения, с усыпленным ребенком на руках, угрожая ему гранатой? У тебя была любовь, но ты так долго задвигала ее, что он просто растворился в тебе…

— О ком ты говоришь, не было у меня никого!

— А Майки? Ты его уже забыла, или настолько к нему привыкла, что даже не помнишь, что все эти пятнадцать лет, он любил тебя больше жизни! Любил настолько, что когда мы все думали, что ты погибла, он не смог с этим смириться и… прыгнул в пропасть.

— Майки… — Лерайя едва заметно дергает головой. — Прыгнул в пропасть? — голос ее дрожит, а на глаза выступают слезы. — Его… нет больше?.. Нет?

— Он погиб, потому что не захотел жить без тебя. Без тебя ему было ничего не нужно. А ты просто выкинула его из своей жизни за ненадобностью. Он знал, что ты предатель, но скрывал это от всех. Он понимал, что после твоей «смерти» это все равно выплывет наружу. Ты предала не только фракцию, Лерайя. Ты предала в первую очередь человека, который любил тебя. Не усугубляй еще больше, не трогай девочку!

— Майки больше нет… нет… — Черт, ее руки вибрируют… Эшли, Эшли, я надеюсь что твой план сработает именно так, как ты рассчитываешь, потому что эта истеричка сейчас выронит гранату. Я уже совсем близко к тем самым кустам, к которым так явно оттесняет девицу мать. — Но… как же так? Майки больше нет…

— Отпусти малышку, Лера, прошу! Не делай еще хуже, — мать придвигается к ней, но Лерайя, перехватив G1 покрепче только отступает.

— Стой где стоишь, Эшли. И выблядку своему скажи, что я все вижу! И девке его тоже, — она поворачивается в сторону Лекси и вытягивает гранату в прямой руке. — Мне теперь совершенно терять нечего, ты права, — говорит она твердо, лицо ее снова ожесточается, но из глаз льются слезы. Это дает надежду. Может, она не настолько безумна, вот Майки-то ей жалко стало. — Ты отняла у меня все, теперь моя очередь. Я отниму у тебя самое дорогое, ясно?

— Забери мою жизнь, Лера! Ведь это моя вина! Зачем тебе девочка? Это я все испортила! — Я замечаю, что мать смотрит как-то сквозь Лерайю, куда-то вдаль. Что-то она там… Может, она помощи от кого-то ждет? Почему же я об этом ничего не знаю, ну прямо свидание вслепую, твою мать! Я замираю, не желая провоцировать придурочную истеричную бабу, а она тем временем еще больше распаляется.

— Не-е-е-ет, Эшли, ты будешь страдать! Вы все будете страдать, потому что я тут ни за что не останусь. Твой отпрыск будет страдать, потому что никогда не получит тело своей девицы, а ты будешь до конца жизни винить себя в смерти своей дочери! Как я хотела, чтобы это все стало моим, оно должно было стать моим! Эрик был мой задолго до того, как ты появилась! Тебе это ясно? Он был моим любовником, он любил меня! Меня! А ты появилась… Со своим идиотским взбалмошным характером! Разве такой должна быть жена лидера! Жестокого, упрямого, властного? А ты сделала из него тряпку, слюнтяя!

— Лерайя, ты была настоящей Бесстрашной. — Эшли, несмотря на предупреждение все потихонечку оттесняет Лерайю. Я делаю знак бойцам быть наготове, что-то явно затевается, что-то мать там увидела, и теперь теснит девицу к кустам. Видимо, у нее есть какой-то план, главное, сработать быстро и четко. — Что с тобой случилось? Зачем ты ушла к недовольным?

Эшли все поглядывает в сторону зарослей, да и я уже замечаю там какую-то возню. Ну ладно, теперь надо не упустить момент, когда девица достаточно отвлечется и попытаться ее нейтрализовать с наименьшими потерями.

— А что, у меня было до хуя выбора? Может быть, ты мне оставила выбор? Персонально? Меня обложили, как лисицу, не выберешься, во фракции убьют, сестра убьет, недовольные уж тем более… Что мне еще было делать, а? Может, ты мне скажешь?

— Почему ты не пришла к Эрику? Зачем, если как ты говоришь, ты его любила, зачем ты предавала его все это время? Что тебе это дало? Или ты предательством рассчитывала завоевать любовь лидера?

— Я любила, да! Но вместе с тем я хотела отомстить! Ему отомстить! За его слепоту, глухоту и нежелание ничего понимать! Сколько я молилась, чтобы ты сдохла где-нибудь на каком-нибудь задании, сколько я пальцы скрещивала, чтобы все твои безумства оказались в конечном итоге фатальными? Но тебя ничего не брало! Ни огонь, ни пуля, выжила даже после того, как твою пустую башку пробил осколок! Эти уроды никак не могли добить тебя до конца, кто ж знал, что ты одна из них? Как это жить так, Эшли? Нравится?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду…

— Твою кровь. Ты ведь одна из них, селекционная. Или почему ты думаешь ты так нужна была Коутсу, а? Думаешь, только потому, что ты его дочь? Думаешь у него отцовские чувства проснулись?

— Ничего такого я не думаю, а вот ты ошибаешься, Лерайя. Ты много не знаешь, и я уверена, что Райн не стал тебя посвящать во все свои дела. То, что ты, возможно, узнала, непроверенная информация и… осторожнее! — вдруг вскрикивает Эшли, Лерайя на минуту теряет бдительность, а сбоку к ней прыгает огромная тень. Все мое внимание поглощено рукой Лерайи и гранатой в ней, я все пытаюсь как-то продвинуться за спину к девице, пока мать ей зубы заговаривает, но она держит меня в поле зрения, все-таки она бывший разведчик… Тень как бы окутывает собой девицу, бросившись к ней со спины, пока она вещала, и заламывает ей руку, выхватывая гранату и зажав пульт. Она даже пискнуть не успевает, так была поглощена изливанием проклятий, что не почувствовала присутствие мужчины сзади.

Эшли в тот же миг, как у Лерайи не стало в руке гранаты, оказывается рядом, расписав девице в челюсть с такой силой, что она падает, тряся головой, а мать перехватывает Кнопку и прижимает ее к себе, зарываясь лицом в ее тельце, пытаясь выслушать сердцебиение. К Лерайе сразу же бросаются бойцы по моему приказу, а из-за разрушенных строений появляются еще люди, стремительно приближающиеся к нам.

Мои солдаты ощетиниваются оружием, доставая боевое — хрен знает, кто пожаловал, может, это вообще все ловушка, и у безумной бабы тут сходка ее союзников… Высокий человек в темной одежде, скрутивший Лерайю, разворачивается в направлении безлюдного пространства и зашвыривает гранату в сторону одиноких построек. Через несколько секунд в отдалении раздаётся взрыв, а я взгляда не могу от него оторвать — с его лица сползает капюшон.

— Стойте! — выкрикиваю я, сначала надо разобраться что вообще тут происходит. — Не стрелять! Вы кто такие?

Человек в капюшоне смотрит на меня, и теперь я могу рассмотреть его. Он выглядит непередаваемо уродливым. Одна половина лица его вся обожжена до такой степени, что видны зубы там, где должна быть щека. С обожженной стороны нет глаза, вместо него запекшаяся кожа, но он высок, плечист, а в его манере держаться было что-то знакомое и… родное. Близкое, до чертиков.

Со всех сторон к ним бросаются Бесстрашные, скручивают Лерайю, оттаскивают ее на безопасное расстояние. Я подскакиваю к матери, одновременно стараясь понять, что ж это за мужик, как он тут оказался, но в это время приходит в себя Кнопка, сонно оглядывается и тянет к обожженному мужику руки.

— Папочка! Наконец-то ты нас нашел! Почему ты так долго не приходил? — ах ты, елки-палки, у Кнопки галлюцинации, что ли, от наркоты, которой ее Лерайя пичкала? Я настороженно рассматриваю неожиданного спасителя, закрывая собой мать и Кнопку. Однако… Среди появившихся людей, я узнаю командора Фьюри, к которому я как раз собирался наведаться еще раз! Он-то здесь откуда?

— Командор? Какими судьбами вы здесь? Это кто такой? — спрашиваю, кивая на мужика в капюшоне.

— Мы встретили Эрика Эванса в лесу, — со всей серьезностью сообщает командор. — Это он настоял, чтобы мы объявились в городе, я его отговаривал. Теперь вижу, что зря, дела тут творятся…

— Парень пришел? — Хрипловатым низким голосом спрашивает мужик, которого Эван назвал Эриком.

— Куда ж он денется, — он отступает на шаг и из-за его спины виднеется… подрощенный детеныш скриммена, еще маленький, но уже достаточно взрослый, чтобы мог убивать страхами. Я машинально хватаюсь за передатчик, а мужик в капюшоне ухмыляется и… характерно дергает верхней губой, едва приподнимая ее в знакомой эвансовской усмешке.

— Ой, это он, Парень, да? Папочка, а можно его погладить? — пищит Люси, дергается у Эшли из рук и скачет к зверю. Я хочу ее перехватить, но к ней подходит Эван, присаживается перед ней на корточки и, пристально ее рассматривая, спрашивает:

— Как тебя зовут, кнопка?

Уже протянувшая было к скриммену ручонки девочка замирает и, удивленно обернувшись к немолодому командору, произносит:

— Кнопка! Так и зовут… — Эван вдруг зажмуривается и проводит по ее волосам, выдохнув:

— Ну точно, Кнопка!

Эшли все это время зорко следящая за Люси, наконец, переводит взгляд на мужика в капюшоне, всхлипывает и бросается к нему на шею, стискивая в объятиях. Все ясно, вот он какой, этот лидер недовольных, тот, с которым отца поменяли местами. Эрик осторожно приобнимает мать, а я снимаю шлем и провожу рукой по волосам. Свихнешься с этими перебросками, блядь. Я еще не успел отойти от своей истории, а тут такое, ебановрот… Да еще курить хочется так, что руки трясутся! Эшли на секунду прикрывает глаза, как это обычно делает Кнопка, зарываясь в одежду отца. Он заметно напрягается и настороженно смотрит на нее сверху вниз.

— Не боишься меня?

— Пф-ф-ф, с чего это мне бояться своего любимого мужа, — ухмыляясь, говорит Эшли, не отлипая от него. — Или, может быть, ты думал, что я не узнаю тебя каким бы ты ни был после двадцати лет совместной жизни?

— Ну-у, я несколько… странно выгляжу.

— И чего? — таращит на него глаза мать. — Ты что… считаешь, мне это важно?

— Маленькая моя…

Он накрывает ее рукой, притягивая к себе еще крепче и легонько целуя ее в макушку. Я, прикуривая, уже хочу отойти, чтобы найти Лекси, куда-то она запропастилась, но улавливаю какую-то возню с той стороны, куда уводили Лерайю. А она, извернувшись, достает у конвоира из выкладки боевой пистолет и с диким воем направляет его в сторону родителей.

— Берегись! — только и успеваю выкрикнуть, перед тем как грохает выстрел. Время останавливается в одной точке и кажется, что безумная девка все-таки достигла своей цели. Резко бросив корпус вперед, я пытаюсь как-то остановить неумолимо надвигающуюся беду, закрывая собой сестренку, но все слишком далеко зашло. Я понимаю, что ничего не успеваю сделать и уже падая на землю, я вижу, как отец, притянув Эшли к себе, разворачивается к выстрелу спиной, закрывая собой мать. У него всегда реакция была лучше моей, наверное, потому он и лидер… Он едва дергается и начинает оседать, под выкрики Лерайи:

— Ненавижу! Ненавижу вас всех! Уроды! Майки погиб из-за вас! Вы хотели убить его, он это понял и прыгнул в пропасть! Горите вы все… — она не заканчивает, потому что меткий выстрел Лекси из парализатора обрывает поток ее красноречия. Лерайя, заткнувшись, наконец, безвольной куклой падает в руки Бесстрашных, а я и Лекси бросаемся к отцу. Мать пытается остановить кровь, Алексис достает из выкладки регенерацию, наполняя шприцы и отдавая их Эшли. После чего хватает Кнопку и уносит ее полусонную подальше. А я, зажимая рану, пока Эшли оказывает отцу первую помощь, чувствую, как он стискивает мою руку.

— Спасибо тебе, — едва слышно говорит он, а я отмечаю, что рукопожатие у него довольно сильное. Эвансов так просто не убьешь ведь, да?

— За что, отец? — теперь я совершенно явственно вижу, что это он. Его выражение лица, как всегда упрямое и несгибаемое, его взгляд, несмотря на то, что радужка голубая, все равно отсвечивает сталью.

— За то, что не оставил их. За то, что спасал, готов был собой рискнуть. Я не ошибся в тебе. Понадеялся на тебя и не прогадал. Ты… настоящий Бесстрашный… и… мой сын…

— А я думал, ты мне еще не раз задницу надерешь за мои идиотства. Не вздумай прощаться, Эрик, мы с тобой еще не закончили!

— Я… — он опять немного запинается и кашляет, — я видел… не оставляй эту девочку. Алексис… Она… — он зажмуривается и сцепляет челюсти.

— Эрик, — сквозь сжатые зубы, выцеживает Эшли, — не смей терять сознание. Слышишь? У тебя в крови столько регенерации, что ты мог бы сейчас пешком до фракции дойти. Алекс, быстро, подгони сюда драгстрер, хватит уже тут хрен чего разводить. Отца надо отправлять в Эрудицию, пока… — Она хмуро смотрит на него. — И не вздумай меня вот так бросить!

Отец молчит, видно, силы совсем оставляют его, и я под недовольным взглядом Эшли бегу за машиной, краем глаза заметив, что Лекси не отходит от парализованной Лерайи, крепко держа на руках полусонную Кнопку. Так, сейчас главное отца живым доставить к медикам. Остальное… позже.

***

Последние дни я почти все время нахожусь в Эрудиции. После похищения детей, было принято решение выделить для них отдельный корпус, который будет под круглосуточной персональной охраной. Никто из нас, да и из лидеров тоже не мог предположить, что в штаб-квартире дети будут под угрозой, но жизненный опыт дается нам для того, чтобы учиться на своих ошибках. Мелкие, конечно, совершенно не в восторге, особенно сейчас, пока у них еще не началась учеба, моментально взялись придумывать разные диверсии, чтобы сбежать из-под охраны, но были пойманы и пропесочены на тему со всей серьезностью.

Все это нормально, вот только Кнопка вызывает опасения. С момента, как она побывала в плену, прошло совсем немного времени, и она еще не отошла, наверное. Люси всегда была шебутная, живая подвижная и необычайно шкодливая, а сейчас… Она все больше спит или сидит, грустно глядя в окно, никому ничего не говоря. Глаза у нее — как два печальных озера, такие взрослые, будто ей не восемь лет, а все восемьдесят. Неужели на нее похищение подействовало так сильно? Как мы ни пытаемся разговорить ее, ничего не получается. Пока Эшли не решается запереться с ней в детской и поговорить по душам. Люси повеселела, но от прежней восторженной малявки не осталось и следа.

Я стою перед прозрачным окном, за которым Лекси и Лерайю готовят к переброске. Позади все волнения, связанные с экспериментом, выяснения возможности такой процедуры в Эрудиции. Дин проводил бесконечные консилиумы, совещания и длительные разговоры, о том, как опасна переброска.

— Основная опасность данной процедуры заключается в том, что тела, между которыми происходит реверсирование подвергаются процедуре, схожей со… смертью. То есть грубо говоря, для того, чтобы совершить переброску, тело необходимо умертвить, но не более, чем на одну и двадцать восемь долей секунд. Вот такая нужна точность. Если превысить это время, то тело можно реанимировать, но безвозвратно будет потеряна личность, которую мы хотим переместить. Оттого эта процедура так болезненная и травматична, более того, бывает так, что происходят отторжения перемещаемой личности от тела. Люди не выдерживают — сходят с ума, развиваются посттравматические синдромы. Мы сделали этот аппарат давно, еще несколько лет назад, но посчитали негуманным испытывать его на людях, после нескольких провалившихся экспериментов с добровольцами. Мы продолжали его изучение, и в этом плане, насколько я понимаю, пошли дальше, мы можем переносить личности на носитель, до полного выздоровления тела. Ведь именно этого результата мы добивались, когда создавали этот аппарат, а недовольные просто-напросто украв у нас технологию, использовали его в своих убогих целях.

— Но все-таки, вы же можете переместить нас? — напряженно спрашивает Лекси.

— Повторяю, это очень опасно. Добровольцы-испытуемые, кто был подвергнут этой процедуре… никто не выжил. Последнее время он был задействован всего несколько раз, когда нам доставляли людей, практически полностью мертвых и мы перемещали их личности на носитель. У нас есть несколько носителей, но мы считаем, что негуманно искать в этом случае донора. Поэтому положительного опыта с переброской у нас нет совсем.

— Я хочу быть добровольцем, — умоляюще смотрела на Дина Лекси. — Я уже пережила однажды переброску, и думаю, второй раз будет легче.

Дин бросает на меня предостерегающие взгляды, а я… не знаю, что мне думать. Я поддержу ее в любом случае, что бы она ни задумала. Я люблю ее, люблю в любом виде, но прекрасно понимаю, как ей тяжело. Знаю, что мы со всем смирились бы, но если есть шанс почему бы им не воспользоваться?

— Вы понимаете, чем все это может закончиться? Вы готовы рискнуть?

Лекси смотрит на меня, будто мое слово должно быть решающим. Я беру ее за локоть и отвожу в сторонку.

— Лекс, если это только для того, чтобы мне нравиться, можешь так не стараться, — со всей серьезностью говорю я ей. — Может, это и пафосно звучит, но ты мне нравишься и в этом виде тоже.

— Алекс, ты уверен, что сейчас лучшее время для шуток? — она гневно хмурится, но заглянув мне в глаза, понимает, что мне тоже нелегко дается это решение, и скорбно опускает плечи. — Я почти уже смирилась с тем, что я теперь такая. Но… мы нашли моего ресивера, и я хочу использовать все шансы, понимаешь?

— Конечно, детка. Просто я не хочу терять тебя снова. Ты тоже меня пойми.

— Алекс, — она даже не говорит, а почти выдыхает мое имя. — Я тоже не хочу терять тебя, хочу только с тобой быть. Но представь себе, что мы сейчас не воспользуемся шансом, а потом всю жизнь будем об этом жалеть. Если судьба дает шанс, она дает его неспроста. Я почти умерла, но вернулась, все не просто так! Может, у кого-то на нас есть какие-то планы, а вдруг все получится. Ты только… будь рядом. Если ты будешь рядом, у нас все пройдет как надо, у меня даже сомнений нет.

Я привлекаю ее к себе, утыкаюсь в теплую светлую макушку.

— Конечно, я буду рядом, детка, даже не сомневайся. Главное, мы вместе, остальное… как-нибудь сложится.

Райна доставляют под конвоем в Эрудицию, он, мягко говоря, удивлен, что у нас тоже есть такая технология, и страшно злится, узнав, что отец уже находится в городе. Когда я с боевым отрядом появился на полигоне у камер, куда мы его посадили, он долго издевался, презрительно выплевывая ругательства и бравируя перед Бесстрашными.

— Какому дьяволу молится твой отец, что он в каждой бочке затычка и у него все получается? Как он мог сбежать… ебать твою? Да этого просто не может быть! Ты мне гонишь!

— Не обольщайся, Райн, мне что, по-твоему, делать больше нечего, кроме как хуйней страдать? Отец сбежал, не такой уж ваш полигон неприступный, как бы тебе хотелось!

— Он не мог сбежать оттуда без помощи! Кто-то явно ему помог, сам он ничто и не мог ничего и никогда! Он всегда, оставаясь редкостным ублюдком, каким-то образом везде находил себе союзников и всегда выворачивался, как уж на сковородке! Ему кто-то помогал, и, кажется, я даже знаю кто…

Я, как могу, пытаюсь его игнорировать, он хочет развести меня на эмоции, знает, сука, о вспыльчивом характере Эвансов. Если все то, что мне рассказала Эшли — правда, этот Райн та еще сука, а уж если брать в расчет, что он двадцать лет мурыжил нас, очень хочется покончить с ним раз и навсегда, но пока он в таком виде, мне остается только скрипеть зубами и держать себя в руках, чтобы не наделать дел.

— И что теперь, Алекс? — презрительно спрашивает Райн. — Суд по законам Бесстрашия? А кто будет палачом, уж не ты ли? Каково это будет, пристрелить собственного папочку, а? Или, может, ты всегда об этом мечтал? Сознайся, Алекс, это ведь так заманчиво, да, раз и навсегда избавиться от этого зануды!

— Сначала окажешься в своем уродливом теле, ублюдок, тогда мы и поговорим с тобой. По душам, — выцеживаю я сквозь зубы, стараясь не смотреть на него. Когда я не вижу лицо Эрика, становится не так паскудно, а голос… Голос у него даже немного изменился, стал более скрипучим, что ли?

— Не обольщайся. Никогда вы не поменяете нас обратно, реминисенсер находится на полигоне недовольных, а вам его никогда не найти. Так что не рассчитывай, что ты скоро получишь возможность поговорить со мной… как ты там сказал? По ду-шам!

— Самая главная и основная твоя ошибка, Райн, что ты недооцениваешь противника. И Эрудиты есть не только у тебя, так что…

Он заткнулся, пристально сверля меня взглядом, а потом шандарахнул по решетке сцепленными руками.

— Нет! Ты мне врешь все! Не может у вас быть такого!

— Отчего же? Мы двадцать лет изучали скримменов, тоже поняли, как они общаются и выживают. Да и Эрудиты у нас не дураки, как-то докумекали. Тем более, что технологию эту вы скорее всего у нас и сперли, с помощью Лерайи… Она кстати тоже у нас, многое нам рассказала.

— Не верю, я тебе не верю, ублюдочный уебан! — окончательно теряет контроль Райн. — Не могло такого случиться, как? Нет! Лерайя умерла год назад, ты все врешь!

— А вот и нет. Элайя нашла какую-то задрипанную поломойку и поменяла свою сестру и эту девку местами. Поломойку в теле Лерайи она застрелила. А Лерайя осталась на полигоне ждать подходящего часа, чтобы объявиться. Не знаю, как уж они там договорились, только когда взяли Алексис в плен, Элайя подсунула свою сестру в теле поломойки на роль ресивера для Лекси. Нас это тоже долго вводило в заблуждение, но сейчас мы ее поймали, и все встанет на свои места.

— Сука! Кругом одни предатели! Сначала командор, потом девка, а теперь и эта сучка! Как она могла? Как… она могла, — последние слова он говорил уже уткнувшись в колени, согнувшись у стены перевозки и несильно раскачиваясь. А я смотрю на него и поверить не могу, что этот придурок младше отца всего на какие-нибудь 2-3 года…

Он еще что-то орал, метался по драгстеру, а я уже не обращал на него внимания. Об этой технологии мне ведь говорила Мелисса, когда я привез ей малька скриммена из Дружелюбия, но я ее не слушал тогда, да и мало что понял. Я не дивергент, а общаться со скримменами не входило в мое любимое занятие. Делал то, что обязан был и не более того. Когда я встретил Скай, и мне стало казаться, что это Лекси, я думал что схожу с ума и не мог не поговорить по этому поводу с Дином. И сейчас, когда он увидел результат эксперимента недовольных, он только головой качал, сетуя на их негуманность.

— На самом деле мы делали тот аппарат совсем с другой целью, — объяснял нам лидер Эрудитов. — Мы выяснили, что мотивация личности очень сильно влияет на результат лечения. Грубо говоря, если тело сильно изранено, то лишь от психологического настроя человека зависит выживет он или нет. Я очень долго изучал этот феномен и увидел как с этим справляются скриммены. Испытывая боль, страдание, вид крови, разорванной плоти — все это пагубно влияет на психику и мешает физическим силам организма справляться с заживлением. Они не видят, как мы, но все прекрасно чувствуют. Когда одна из особей смертельно ранена, они перемещают ее ментальную сущность в другую, и тело заживает гораздо быстрее. У людей тоже есть схожая способность, ведь потеря сознания, есть ничто иное, как попытка организма избавить нас от боли, от страданий, от воспоминаний обо всем этом. У скримменов такой способности нет, они не умеют терять сознание, как это делают люди. Но они умеют перемещать ментальную сущность, что спасает их от вымирания, если бы они так не делали, многие особи умирали бы просто от боли, тогда, когда потеряв сознание и восстановив физическое тело, они могли бы выжить. Вся беда в том, что мы не имеем возможности экспериментировать, но мы нашли способ консервации. Помещаем ментальную сущность человека на носитель и, пока его физическая сущность не придет в норму, не подсаживаем ее в тело. Грубо говоря, тело находится в вегетативном состоянии и регенерация происходит гораздо быстрее, когда ментальная сущность не испытывает мучений и боли.

Я, вообще-то, мало что понял, единственное, что дошло до меня, это то, что теперь, когда у нас есть тело Лекси, то можно все вернуть на свои места. Что делать с Лерайей потом, я думать не хочу. Как бы там ни было, за те три месяца, что я знал Скай, привык к этой девчонке и мне жаль будет… что в ее теле будет теперь жить преступница. Но все остальные мои мысли там, в Эрудиции, где Вик так и не приходит в себя, где отца лечат, который тоже изъявил нежелание оставаться в чужом теле и… Лекси. Дин забрал ее, чтобы провести какие-то там исследования, за эту неделю мы виделись урывками и всего несколько раз…

Алексис

— Лекси, ну ты чего? — со смешком шепчет Алекс мне в макушку, когда я вцепляюсь пальцами в его куртку и жмусь к груди, зарываясь лицом в одежду. — Я скоро приеду, обещаю, детка, как только немного разгребем все, что наворотил тот уебан, Райн, пока пытался уничтожить Бесстрашие.

Его голос тихий, взволнованный, насыщенный нотками нежности, теплое дыхание обдает мои волосы, а большая ладонь гладит по лопаткам, приобнимая. Тяжкий вздох от вынужденного расставания не удается скрыть, как и то, что отпускать я его совершенно никуда не хочу, но дела и ответственность превыше наших желаний.

— Нужно разобраться с Фьюри и примкнувшими к нам солдатами, съездить на полигон, бойцы отозваны с передовых и первые отряды прибудут туда уже сегодня, — продолжает он увещевать меня таким тоном, будто я малое дитя и ничего не понимаю, а мне просто невыносимо без него. Вот совсем, хоть на стенку лезь. — Я вернусь, а там уже глядишь, и Дин даст добро на переброску. Ну-ка скажи мне, будешь меня ждать и скучать?

— Конечно, буду! — с готовностью подтверждаю я, всхлипнув, и теснее вжимаясь в него, а Алекс смеется. Улыбка у него необыкновенная, что не улыбаться в ответ невозможно, и я, конечно, в ответ растягиваю рот до ушей, но быстро сникаю. — И скучать буду, и очень-очень ждать. Зачем ты спрашиваешь, Солнце, если и так знаешь?

— Детка, ну хватит, ты чего, ревешь, что ли?

— Нет.

— «Не-е-ет» — передразнивает он. — А глаза на мокром месте, и нос сияет как лампочка. Посмотри-ка на меня, — горячая ладонь приподнимает мое лицо вверх за подбородок, я зажмуриваюсь, пока крепкие пальцы стирают с щеки слезинку, и Алекс целует меня в нос. — Всё будет хорошо, вот увидишь! Дин сказал, что тебя необходимо осмотреть и сделать какие-то исследования, так что придется еще некоторое время побыть в Эрудиции, пока они решат, когда вас можно будет поменять обратно.

Да уж, исследования… Я здесь уже три дня и скоро стану нервно дергаться от одного вида медиков и ученых, которые меня рассматривают, как под микроскопом.

— Знаю, Солнце, просто… поскорее бы уже всё кончилось. Ну что это такое, я даже обнять тебя могу только за живот! — жалуюсь я, отчаянно притопнув ногой и снова уткнувшись в широкую грудину, которая ходит ходуном от беззвучного смеха. — Я так домой хочу.

— Детка, ты точно решила, что тебе так уж и необходимо прежнее тело? Уверена? — в который раз тихо спрашивает Алекс. — Я тебе говорил, и могу повторить еще сотню раз, что мне совершенно плевать, как ты выглядишь!

Я знаю, он дико волнуется: лидер Эрудиции провел с нами предостерегающую беседу о возможных последствиях реверсирования, о риске отторжения личности, приводя кучу здравых аргументов против данной процедуры, но раз уж я смогла перенести ее в тяжелом состоянии и выжить, то теперь у меня и сомнений не остается, чтобы не воспользоваться единственным шансом и вернуть всё на круги своя. И постараться забыть этот страшный для нас год, словно кошмар.

— Не переживай, я справлюсь, правда. Если ты будешь со мной рядом, мы со всем справимся. Я люблю тебя! Очень люблю! — он наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы и прикрывает глаза ресницами, в груди щемит от нежности. — Всё, Алекс, поезжай, иначе меня придется отрывать от тебя силой. Матиас вон уже весь коридор измерил шагами, поглядывая на часы.

Пока наши лидеры восстанавливаются после ранений, на ребят легла вся ответственность за фракцию, а я тут еще разнюнилась. Дни в безделье тянутся медленно, если б не навещающие меня друзья и Алекс, я совсем рехнулась бы сидеть на одном месте, ожидая решающего дня.

Конечно, мне страшно, но я гоню от себя все плохие думы прочь, хватит с меня нервотрепки. Я верну свое тело назад. Но мне никак не удается забыть ненавидящие всех, пустые глаза женщины, что была в моем теле, когда она угрожала ребенку гранатой. Картина была до того нереальной, что в первое мгновение тогда я впала в ступор и долго пыталась взять себя в руки. Наверное, я даже убить ее была готова в тот момент. Жутко, просто жутко видеть себя такой озверевшей, безумной, с каким-то волчьим взглядом, как в фильмах-ужастиках, когда за человеческой оболочкой прячется иная сущность монстра.

Любила она… А говорят, любовь делает людей лучше, чище, счастливее. Это явно не тот случай. Как можно годами вынашивать в себе столько удушающей злобы, испепеляющей всё вокруг черноты, помешавшись на мести, разрушая всё вокруг в осколки, калеча свои жизни, и жизни тех, кто рядом, в голове не укладывается. И ради чего они уничтожили столько людей? Заигрались они в свои безжалостные игры, возомнив себя вершителями судеб.

И Лерайя, и Райн арестованы, после переброски тел, их дальнейшую судьбу будут решать лидеры и трибунал, но война все равно еще не закончилась. Кто теперь правит недовольными и киборгами? Садист-психопат Керри? Час от часу не легче, этому живодеру и его съехавшим последователям нужны только смерть и хаос, и они себя, конечно, вскоре проявят, главное нам не проглядеть момент, быть во всеоружии и, наконец, найти местонахождение полигона, чтобы уничтожить их. Но у нас мало людей, огромные потери, а у них куча киборгов и роботов… Но ведь главное не сдаваться, правда, и все получится.

Лидер Эванс, тоже отказавшийся наотрез жить в чужом теле, довольно быстро пришел в себя после огнестрела. Хорошо, что этих Эвансов кувалдой не прошибешь, значит, и Вик сможет выкарабкаться, обязательно выкарабкается, по-другому и быть не может. Мы были у лидера, он держится молодцом даже после плена, перебросок и серьезного ранения. Пришлось покаяться ему о том, чем я промышляла весь этот чертов год, как охотилась на своих, украла Ричи, и немного выдохнула, скинув тяжкий груз с души, но противная, глубинная боль, терзавшая все это время, не проходила. И как влезла на полигон к Алексу, чтобы убить командира… на что Эрик ухмыльнулся, укоризненно глянув на сына, и покачал головой. А я смотрела на больше не искаженное шрамами лицо человека, которого считала своим отцом столько времени, с совершенно человеческими глазами и не видела в нем той страшной злобы на весь мир, как в Райне. Глаза эти сейчас смотрели на меня по-отцовски, прищурившись, пристально разглядывая, будто он пытался что-то высмотреть, но я чувствую, лидер не осуждает меня и даже… где-то одобряет, во всяком случае, мне так показалось. А я боялась и не понимала почему, ведь он должен меня ненавидеть за все мои дела.

«Бам-бам-бам» — сердце срывается в груди, когда настает решающий день. Я стараюсь задвинуть подальше все эти мысли: получится — не получится? Но они сами лезут в голову, истрепывая нервы. Только бы выдержать это все… Стоп! Всё получится, иначе я лишусь иллюзионных остатков уверенности и забьюсь в безобразной истерике. Алекс с самого утра здесь — привез под конвоем лидера недовольных для реверсирования и ни на минуту не оставляет меня. Вид у него усталый, серые тени видны под глазами, опять не спал. Перед мысленным взором, точно по заказу, возникает крупная фигура, курящая в окно и не находящая себе места. Он старается меня отвлечь, хотя сам волнуется не меньше, что крылья носа бледнеют, брови сдвинуты, губы сжаты и глаза штормовые, обнимает так бережно, поддерживает, нашептывая на ухо успокаивающие слова. Солнышко моё! Господи, как же хорошо, что ты со мной, ты мне так дорог! Всегда был дорог, но теперь…

— Сбережешь для меня… для настоящей меня? — отстегнув с запястья свой браслет, отдаю его Алексу. Он быстро убирает его в карман и подмигивает, пряча озабоченность в неизменном прищуре стали.

— Не волнуйся, я буду рядом, хорошо? Я никуда не уйду, Лекси. Как только всё закончится и ты откроешь глазки, мы увидимся…

— У вас все равно не выйдет вернуть ее прежнюю обратно, — плюется ядом, приведенная из-под ареста Лерайя. Голос звенит от желчи, глаза мечут молнии. Боже, когда же она уже выдохнется, достала до печенок! И ведь даже не вмажешь, самой потом с синяком ходить. Это её «прежнюю», издевательское, мерзкое, добавляет боли и страха, правда, и без того их хоть отбавляй.

— Реминисенсер активирован, ресивер доставлен, — объявляет лидер Эрудиции, обводя помещение строгим взглядом. — Всем покинуть лабораторию. Алекс, ты меня слышишь? Пора начинать.

Солнце ободряюще мне улыбается и оглядывается на Эрудитов, направляющихся за стеклянную дверь, перегораживающую лабораторию, а у меня внутри всё болезненно стискивается, и кушетка кажется раскаленной адской сковородой, на которой я продолжаю вертеться. Страшные мысли, ощущения, жуткие воспоминания прошлого текут сквозь меня напролом. Сердце перестает ухать так, словно колотили в большой барабан, и, кажется, теперь вовсе не бьется, повиснув на тоненькой-тоненькой ниточке, что вот-вот оборвется.

— Я знаю, что нельзя заставить жить, я все равно не буду. Ты можешь забрать у меня свое тело, но ты не заберешь у меня свою душу, прошмандовка! Каково это знать, что ты сейчас умрешь, а? Да, ты переместишься, но той, которую ты видела в зеркале все это время уже не будет, а она хочешь ты того или нет, стала частью тебя, уж я-то знаю, я пережила две переброски! Часть твоей души умрет, я тебе точно говорю! Когда сестра выстрелила в голову моему телу, я почувствовала это! И это из тебя никто, никогда не извлечет, ты будешь с этим жить…

— Не слушай ее, Скай! — откуда-то раздается голос ЭнЖи. Неужели и он приехал поддержать? — Не бойся, она ошибается, ты не умрешь, мы не позволим этому случиться!

— Ты не сможешь помешать мне, мальчишка! Желание жить — самая сильная мотивация, которая вершит чудеса, как и нежелание. Я уйду в никуда, откуда и пришла. Я просто не хочу, устала… — голос я слышу точно со стороны, срывающийся, не мой, я бы даже решила, в самом деле не мой, вот только вырывается он из моего тела.

А я чуть не пячусь… то есть, мне хочется броситься отсюда сломя голову, а еще хочется орать погромче, зажмуриться и забраться под тяжелую руку Алекса. Но я замираю, сидя посреди кушетки, пытаясь выровнять дыхание, надо быть экономной, рассчитывая свои силы, иначе их попросту не хватит. Мне становится страшно. Эти безумные крики, собственные горящие ненавистью пустые глаза — словно лезвие ножа, врезается в сердце. Проклятье! Сука! Под ложечкой неприятно ноет и тревожный толчок изнутри гонит панику наружу, заставляя все тело дрожать так, что я намертво вцепляюсь побелевшими пальцами в руку Алекса. Стены вокруг расплываются, а вместе с ними и лицо моего Бесстрашного, остаются только самые любимые глаза. Они смотрят с таким обеспокоенным видом, точно я выгляжу хуже некуда. Должно быть, так и есть…

— Не бойся, детка, она просто проиграла, вот и бесится. Все будет хорошо, я рядом, поверь мне.

— Мне страшно, Алекс. Не бросай меня, прошу… — едва сдерживаясь, отчаянно бормочу я, а он просто обхватывает меня руками и крепко прижимает к себе, шепча:

— Лекси, ну что ты вдруг… Конечно, я тебя не брошу, я буду вот тут, сразу за стеной, ты даже сможешь меня видеть!

— Алекс, я люблю тебя! Я очень хочу жить! Ты мне веришь?

— Конечно, детка, ничего не бойся, — говорит Алекс, и я верю ему.

Лерайя

— … она просто проиграла, вот и бесится, — говорит его сын, а на меня опять, уже в который раз за последнее время накатывает черная пелена. Мне она не нравится, мне бы очень хотелось, чтобы ее не было. Мне плохо. Так жить невозможно. Я так запуталась и так устала. Уже давно не управляю своим телом, разумом, мыслями. Все не мое, чужое, и это страшно, очень страшно. Пелена меня душит, не дает мыслить разумно, изо рта вырываются какие-то нечленораздельные фразы. Это я все говорю? Я? Разве я такая? Нет! Нет! Я совсем другая… другая… Не слушайте ее, это не я!

Эшли права. Да, она права. У меня была любовь, а я променяла ее на призрачную месть, которая закончилась ничем. Я не смогла причинить вред малышке, хотя черная пелена, окутавшая мое сознание, очень этого хотела. Не могу больше так, не могу… На самом деле я не такая! Мне давно уже и так сильно хочется вернуться в тот день, когда я согласилась выйти замуж за Майки.

Сама того не осознавая, я сказала ему чистейшую правду, я ведь и правда очень сильно к нему привязалась и хотела всего лишь маленькую частичку счастья. Ведь, как я думала, вернусь в Бесстрашие, найду его, попытаюсь все ему объяснить. Очень этого хотела, эта мысль поддерживала меня по-началу.

Месть… Да я хотела отомстить, но… Это все она, эта душащая меня пелена — она окутывает мою голову, стискивает, убивает все хорошее, заставляет чувствовать удушающие раздражение, злобу, ненависть ко всему.

Майки… Моего Майки его больше нет. Нет. Нет! Нет! Он прыгнул в пропасть. Мой смелый, гордый, самый лучший и замечательный Бесстрашный, он не захотел жить без меня, не хотел сдавать меня, решил, что так будет лучше. Что же он испытал, увидев мое тело на каталке? Что испытывал, когда летел вглубь пропасти навстречу своей смерти?

Ничего, я скоро это узнаю. Мне теперь больше незачем жить, как-то все желания испарились разом и осталась одна пустота. Гулкая. Безнадежная. Кажется, аукнешь, и в голове пошло эхо — до того пусто. Я лишняя, не нужна никому. Никогда не была нужна тому, кого любила больше жизни, ради которого согласилась на тот ад, только чтобы еще раз, хоть одним глазком увидеть его. Эрика.

Согласилась обменяться телами, когда еще ничего не было известно. Могло произойти что угодно, но я была готова испытывать любые мучения, чтобы хоть разок, еще разок его увидеть. Эти переброски… Эрудиты говорят, что они могут плохо влиять. На меня они повлияли не плохо. Ужасно. Я сама себя не узнаю, это ведь совсем не я! А какая я? Где она, эта «я»? Знаю где. Рядом с ним, с Майки, Я не хочу больше туда, где все потеряло смысл и как-то безнадежно. Можно я не буду туда возвращаться?

Все эти долгие месяцы в чужом теле, я мечтала только об одном — вернуться обратно, к своим. Среди недовольных невозможно жить, если ты уже знаешь, как живут Бесстрашные. После того как ты привыкаешь чувствовать надежное крепкое плечо рядом, окунуться в грязь предательства и слабого духа, где самым ценным ресурсом являются зубы и локти, чтобы вырывать куски плоти и распихивать всех вкруг, чтобы быть в числе первых — это невозможно принять. Когда командир может бросить свой отряд на поле боя, спасая свою шкуру. Когда добивают раненых, чтобы не тащить обузу.

Много можно перечислять, отчего волку невозможно жить с гиенами. Мне было плохо не каждый день среди них. Мне плохо было каждую минуту, секунду, что я проводила там, под землей, когда привыкла наслаждаться степями, лесами, пусть разрушенным, но все равно по своему красивым городом, людьми с которыми я разделила жизнь, которые, как Майки, готовы были любить меня, даже несмотря на то, что я малодушно предала их, потакая своей сестре. Только потеряв все, я поняла ценность того, что имела. Поняла, что у меня была самая лучшая жизнь, а я променяла ее на погоню за любовью… которая теперь как-то совсем отошла на второй план.

Я ненавидела Эвансов. Ненавидела всем своим существом! Да, я желала им смерти. А что дальше? Что будет, если они все погибнут, и я ведь погибну тоже. Потому что мы единый организм. Но вот эта ненависть… Она съела меня, выжгла, уничтожила, растоптала. Убила. Я теперь больше не я, давно уже. Теперь я стала той химерой, за которой сама гонялась всю жизнь.

Меня давно уже не стало. Может быть, когда я поняла, что мечта стала недостижимой… Или когда Элайя разнесла голову невинной девушке только потому, что она подвернулась под руку и переместилась в мое тело. Я видела собственную смерть, и, наверное, тогда и умерла, продолжая существовать призраком, неестественным организмом, которого нет в природе. Вся эта идея с переброской — противоестественна, ее не должно быть! Но я так хотела вернуться в Бесстрашие, что у меня не хватило даже ума спросить, а что будет дальше? Даже если удастся отомстить, что потом? Потом оказалась пустота. Выжженная пустыня. Ничего. Ноль.

Я злобно посматриваю на девицу, в теле которой мне предлагается потом жить все оставшееся время. Я уже была в этом теле. Ничего так, в принципе, жить можно. Элайя говорила мне, что от совместимости многое зависит. Если тело совпадает по биометрике, то сродниться с ним не представляет труда, остальное только психологические трудности.

При первой переброске в тело этой молодой уборщицы мне было непросто, слишком сильно отличался возраст. Я стала чувствовать на себе изменения, видимо, недоразвитый мозг давал о себе знать. Да и вообще, это все плохо изучено — побывав в чужом теле, все равно что-то от него остается. Я действительно стала вести себя как детсадовка, надувать губы и капризничать, я это хорошо помню.

Эта девица, в которой я сейчас, умнее гораздо, мне на самом деле более комфортно, да и красивая она, что принесло с собой немалые проблемы во фракции. Только ленивый не подвалил ко мне и не предложил веселенько провести время. Мое старое тело, которые Элла благополучно пристрелила, было тоже ничего себе так, но такой популярности у меня никогда не было. Даже устала за эти несколько дней.

И все равно, не хочется жить, совершенно. Как-то запала больше нет, не хочется ничего. И Майки больше нет. Пока я не знала, что он погиб, редко его вспоминала, а теперь… мне кажется, будто он ждет меня, зовет к себе. Тут я никому не нужна, а там он, я почему-то уверена в этом. Тело медленно заезжает в куполообразный аппарат, я сначала хотела было сопротивляться, а потом думаю… какого черта? Все равно решения приняты, ставки сделаны. Пусть они остаются тут, разбираться с недовольными, безупречными… А я устала. Все это не для меня теперь уже. При жизни не было у меня ничего, может, будет после смерти?

Чувствую, как тело поднимается и остается висеть прямо в воздухе. Это необычное ощущение, на самом деле очень приятное, если от всего остального абстрагироваться. Внезапно, меня пронизывает жуткая, острая, пикирующая боль, будто меня посадили на кол, проткнули тело насквозь. В первый раз почувствовав это, я думала, что это конец, но теперь-то я знаю, что это только начало, главное… не поддаваться желанию снова оказаться в материальном теле.

Вот я уже вижу их, двух девушек парящих в аппарате. Боль ушла, и теперь я чувствую только непреодолимое желание обрести материальную оболочку. Ощущение такое, будто тебя вытащили из-под одеялка на холод, и страшно хочется туда, под теплый плед опять. Наверное, именно это испытывают дети в момент рождения. Потому и плачут…

— Лерайя.

Я слышу голос. И знаю этот голос. Он такой забытый уже, но такой родной. Я очень хочу вернуться в тело, уже в любое, хоть какое-нибудь, потому что вот это чувство, когда ты хочешь заплакать, а тебе нечем, это просто невыносимо. Мы все-таки очень привязаны к своим материальным оболочкам.

— Лера. Хватит уже. Отпусти ее, она не нужна тебе.

Знаю, милый. Любимый, все знаю. Но как я могу остаться тут, с тобой, если я столько дел наделала. Для таких как я ведь предусмотрено, наверное, какое-то наказание?

— Ты сама себя наказала, дурочка моя. Иди ко мне, — меня окутывает теплое облако, и не хочется больше никуда двигаться… Но…

— Я не могу. Меня держит темная пелена, она душит меня, мне от нее не избавиться.

— А ты сама? Лера, ты сама можешь от нее избавиться, поверь. Вся тоска, вся эта ненависть — зачем ты носишь с собой этот груз? Разорви ее в клочья, пусти по ветру! И останься. Ведь я… так ждал тебя.

И правда, чего это я? К кому здесь я могу испытывать ненависть? По кому горевать? Тут есть все, к чему я стремилась всю свою дурацкую жизнь, тут она моя любовь, настоящая, но которую я упорно не замечала и которая… спасает меня от меня же самой.

— Я с тобой, Майки! Я буду с тобой, я очень этого хочу! Я люблю тебя! Очень сильно люблю…

Если бы у меня была грудь, я бы вздохнула, потому что почувствовала вокруг кристальную чистоту, как в лесу после дождя, и свет, который манит меня, затягивает, не отпускает. Будто кто-то взял за руку и повел меня, подальше от всех этих суетливых проблем. Сейчас, глядя на всю свою жизнь, кажется, как же глупо все это было… Зачем? Почему я не оставила все эти попытки и просто не взяла Майки за руку, чтобы пойти с ним? Куда? Да плевать!

Если бы у меня были ноги, я почувствовала бы, как путы слетают с них. Как черная пелена растворяется, исчезает, отпускает меня. Ее нет больше, я свободна. Если бы у меня были руки, я протянула бы их к нему. Обняла, прижала его к себе, ведь… это именно то, чего я на самом деле все это время хотела, ждала, скучала, и очень сильно страдала без него. Но я чувствую только тепло, окутавшее меня и все что я могу, это дарить тепло в ответ. Никуда я отсюда не уйду. Я с ним останусь…

Алекс

И вот наступил день «икс»: я стою перед прозрачной стеной, за которой угадываются два аппарата. Комната, в которой происходит переброска герметична, но мы и доктора слышим, что там происходит через динамики. Во время процедуры там никого не должно быть, так сказал Дин, и мы вынуждены были ему подчиниться, хотя я видел, что Лекси больше всего на свете хотела бы не отпускать мою руку, пока все не закончится. Мне невольно вспоминаются ее пейзажи, как она утыкалась после них мне в плечо, и я очень жалел, что сейчас нельзя также.

В последнюю минуту, когда я выходил из помещения, Лекси вдруг чего-то испугалась, а рядом Лерайя продолжала изрыгать проклятия от безысходности.

— Я знаю, что нельзя заставить жить, я все равно не буду. Ты можешь забрать у меня свое тело, но ты не заберешь у меня свою душу, прошмандовка! Каково это, знать, что ты сейчас умрешь, а? Да, ты переместишься, но той, которую ты видела в зеркале все это время уже не будет, а она, хочешь ты того или нет, стала частью тебя, уж я-то знаю, я пережила две переброски! Часть твоей души умрет, я тебе точно говорю, когда сестра выстрелила в голову моему телу, я почувствовала это! И это из тебя никто, никогда не извлечет, ты будешь с этим жить…

— Не слушай ее, Скай! — вдруг выкрикнул невесть откуда взявшийся тут Майки. — Не бойся, она ошибается, ты не умрешь, мы не позволим этого!

— Ты не сможешь помешать мне, мальчишка. Желание жить — самая сильная мотивация, которая вершит чудеса, как и нежелание. Я уйду в никуда, откуда и пришла. Я просто не хочу, устала… — она вдруг затихла, откинулась на лежанку, а Лекси сжала мою руку так, что мне показалось, что-то хрустнуло.

— Не бойся, детка, она просто проиграла, вот и бесится, — успокаиваю я Лекси. — Все будет хорошо, я рядом, поверь мне.

— Мне страшно, Алекс. Не бросай меня, прошу!

— Лекси, ну что ты вдруг? Конечно, я тебя не брошу, я буду вот тут, сразу за стеной, ты даже сможешь меня видеть!

— Алекс, я люблю тебя! — судорожно сжимая мою руку, шепчет мне Алексис. — Я очень хочу жить! Ты мне веришь?

— Конечно, детка, ничего не бойся, — вот только я без тебя жить не смогу, думается мне. Особенно после того, как я тебя нашел. Решение пришло мгновенно. Ты прыгнешь, я прыгну. Главное — вместе.

Я смотрю, как два аппарата синхронно и медленно заезжают в округлый агрегат и немного приподнимаются в воздух. Дышать становится как-то непросто, горло сдавливает спазм. Сердце болезненно бьется в ребра, будто хочет проломить их раньше времени, не давая нормально соображать… Я стискиваю в кармане тоненькую вязь браслета, все еще хранящего тепло ее запястья, будто он связывает нас на расстоянии и я таким образом могу хоть как-то ее поддержать. Рядом со мной Майки, пристально смотрит на девушек, сосредоточенно, не отрываясь.

— Пока все идет успешно, — звучит голос Дина, — сейчас начнем…

И тут, как назло, у меня пищит коммуникатор. Я сначала хочу выключить звук, но когда понимаю, от кого звонок, моментально беру трубку.

— Алекс, срочно пройди в реанимацию! — Голос лечащего врача Виктора тревожен и собран. Так сообщают либо о том, что все плохо, либо… — У Вика открылось внутреннее кровотечение, срочно нужна кровь, запаса нет. Срочно, он умирает.

— Что там? — напряженно спрашивает у меня Эшли, которая следит за переброской отца. — Что случилось?

— Мам, у Вика кровотечение, нужно переливание, нужна моя, у нас ведь группы и резусы совпадают. Я побежал к нему, может успею до окончания эксперимента. Я обещал Лекси, что буду тут!

— Я ей все передам, не волнуйся. Все будет хорошо, беги скорее!

Алексис

Глубокий вдох — выдох, еще разок, я закрываю глаза и свободно ложусь на спину, стараясь расслабиться, но что-то тоненько дрожит внутри. Слух заполняется постепенно нарастающим гулом, чувствуется движение, и я превращаюсь в перышко. Все хорошо, я больше не боюсь. Медленный вдох, сердце замирает, умиротворяя ритм. Это тогда мне было страшно от неизвестности, а теперь я точно знаю, что будет дальше… подобно затянувшемуся кошмару. Уходи, хочешь ты того или нет, но тебе придется смириться с этим. У тебя остается своя жизнь, там, где злым духам, вроде тебя, самое место, и как с ней поступать, решать только тебе, а у меня — своя жизнь.

По коже проходит небольшое покалывание, до самых кончиков пальцев, а потом я перестаю ощущать себя, будто состою из невесомой материи и превращаюсь в боль. Выворачивающую, такую страшную, будто тебя набивают битым стеклом, как плюшевую игрушку. И все правильно, все так, как должно быть, боль не проходит, она рвет на части, и сейчас невозможно поверить, что когда-нибудь утихнет, уйдет… ни крикнуть, ни выплеснуть ее, пока не вплывет спасительная прохлада. Она обволакивает, густая, сменяясь на жаркую бездну вязкой темноты.

Вокруг полумрак стремительно светлеет, преображая рассеивающиеся точки в озабоченные, серо-стальные глаза, окутанные темными ресницами, пробивающими своим взглядом каждую внезапно возникшую между нами преграду, что смогли вернуть меня к жизни. Смогли убедить в том, что я — только его, навсегда, когда я уже верить переставала. Которые не отпустят больше ни за что. Ни при каких условиях. Его восхитительные, внимательные, все понимающие глаза… И я стремлюсь туда всем своим существом, хочу прикоснуться, но не получается — каждая клеточка тяжелеет, словно весит камень. Сердце вдруг начинает бешено выстукивать в груди. Дышать, дышать! А под ресницы льет свет. Слезы сами текут по вискам, щекоча уши, и сознание возвращается в истрепанное болью тело как раз в тот момент, когда мне светят фонариком в глаз.

Я дергаюсь всем телом, промаргиваюсь от бликов, мне удается сфокусировать взгляд, и в одну секунду, пространство разворачивается в целую комнату. Ох, эта активность сразу оборачивается дурнотой. Стараюсь поднять голову, хочу увидеть его, убедиться, что всё был не сон. Кто-то стоит надо мной в белом халате, но это не Алекс. Я шарю руками в воздухе, пытаясь нащупать большую, немного шершавую ладонь, но пальцы ловят пустоту. Он же обещал, что будет рядом! Где Алекс? До разрозненного сознания доходят чьи-то незнакомые голоса. Кажется, они говорят обо мне.

— … жизненные показатели в норме, — долетает чужой голос, чьи-то руки требовательно укладывают меня обратно на кушетку, когда я пытаюсь подняться. Да в чем дело-то? Пустите!

Вижу лицо мужчины, уже знакомое, с серьезными, даже строгими серыми глазами. Где-то я его уже видела, но вспомнить, кто он такой, сразу никак не удается.

— Получилось? — шепчу я, затаив дыхание, озвучивая тревоживший меня вопрос.

— Вы можете назвать свое имя? — проигнорировав мой вопрос, интересуется мужчина. Черт возьми, а вот без этого нельзя? Имя? Моё имя…

— Алексис Плейсед, — зажмурившись, выдыхаю я. — Бесстрашная. Получилось? — в горле скручивается тревога.

— Хорошо, Алексис, сколько пальцев вы видите?

Вот тут мне становится уже страшно. Они меня что, за идиотку держат… или слепую?

— Три! Я всё вижу, всё слышу, соображаю, и даже могу пошевелиться, если вы меня отпустите. Вы мне ответите, наконец, получилось всё? Я вернулась в своё тело?

— Реверсирование прошло успешно, — радует лидер Эрудиции, перестав держать меня в неведении, и я облегченно выдыхаю, закончив беспомощно таращить глаза. Фу-ух, как камень с плеч. Слава богу. А где моё Солнышко?!

Небольшой осмотр — опрос, блин, даже давление померили, и мне разрешают приподняться и сесть. Вокруг суета, я оглядываюсь по сторонам и натыкаюсь взглядом на вторую кушетку, где лежит… Я и не знаю, как теперь ее назвать, ведь она была мной столько времени. Внутри болезненно колет. Она не кажется мне чужой, всё равно частичка ее осталась в моей душе, и некоторые воспоминания. Рядом с ней стоит Майки, держит за руку, гладит девушку по голове, по щекам приговаривая:

— Скай… Ну же девочка, очнись! Давай, я знаю, ты можешь! Я же чувствую, частичка тебя там есть. Ну давай, открой глазки! Ты очень нужна тут, никому не верь, кто тебе скажет, что ты не нужна. Ну же, Скай, я знаю, ты меня слышишь…

— Майки, она умерла? — девушка не реагирует, глаза закрыты. Лерайя не захотела жить… она выбрала свою участь. А в носу пощипывает.

— Нет, она жива, но… Тех воспоминаний, что тебе подселили, видимо, не хватает для пробуждения личности. Может, позже…

— ЭнЖи, ты что, думаешь, что Лерайя может очнуться? — ошарашенно шепчу я, округлив глаза. Вот уж не ожидала я от ЭнЖи такой любви к предательнице.

— Не Лерайя, Скай, — заявляет он, безапелляционным тоном.

— Но ЭнЖи, ведь Скай — это я! — как можно мягче говорю Бесстрашному. Он не в курсе, что это мой позывной, а не данное мне недовольными имя. Я только же Алесу и Нишке об этом успела рассказать.

— Подселив тебе воспоминания дочери Райна, Элайя сохранила часть информации о ней… Я чувствую, она все еще там, просто этого недостаточно для формирования целостной личности, вот она и не может очнуться. Может, со временем…

У него глаза, как два печальных омута, что становится не по себе. А ведь ему нравилась не я, а та девушка, частичку которой Майки как-то смог разглядеть во мне. И я молчу, боясь лишить его последних крох надежды. А вдруг… ведь чудеса случаются.

Я отвожу от них глаза, переведя взгляд на ладони, и начинаю ощупывать себя. Ой, моё тело! Моё родненькое, красивенькое. Блин, худющая стала, страсть, одни ребра да маслы… ну хоть грудь на месте, и на том спасибо. Задрав штанину, придирчиво разглядываю правую ногу. Кожа белая, ровная, шрамов не видно, татуировка осталась только на левой лодыжке. Меня немного затрясло как в лихорадке, импульс фантомной боли пробежал из воспоминаний, принеся с собой испарину по лбу, но всё остальное выглядит привычным, хоть легче от этого не становится. Ничего, это пройдет.

Сердце делает скачок — такими темпами аритмию заработаю… Встаю, пошатнувшись. По стеночке топ-топ, ручки и ножки как из желе, но с каждым шагом полноценный контроль над телом возвращается и возвращается. Правда, с резким скачком роста, появилась небольшая неуклюжесть, спотыкаюсь. С непривычки, йопрст. Недавнее оцепенение сменяется волнением, больше всего на свете хочется увидеть Алекса, обнять крепко, поцеловать, наконец, но его нигде не видно. Впору припуститься к нему сломя голову, вот только неизвестно, куда.

— Эшли, — замечаю я женщину, разговаривающую с лидером Финном. — А где Алекс? Куда он ушел? Что-то случилось?

— Ему пришлось срочно бежать в реанимацию, у Виктора открылось кровотечение, понадобилось переливание крови. Он должен уже сейчас вернуться, подожди.

— Нет, я туда, заодно и Вика проведаю, — на ходу выкрикиваю я, уворачиваясь от перекрывающего мне в дверях дорогу Эрудита. Да с ума, что ли, все посходили? Еще немного штормит, но я даже уже почти бегаю, тьфу на вас.

Из лабораторного корпуса к лифтам, двери закрываются и подъёмник медленно-медленно тащится вниз, просто целую бесконечность. В реанимационном корпусе звенящая тишина, стараясь громко не топать, иду вперед по коридорам, до палаты. Тихонько толкаю дверь. Душа мечется по замкнутому кругу от беспокойства за младшего, в ребрах что-то судорожно трепыхается, точно рвется наружу.

Ну, что же ты, а, давай уже, выбирайся! Мы все за тебя кулачки держим! Кристина дежурит возле него постоянно, плачет, разговаривает с ним. Зовет. В глазах море слез, печали и надежды. Ледяной ком, который возникает где-то чуть выше моего пупка, расползается в разные стороны, заставляя сжиматься то ли от переживаний, то ли от боли. Чуть-чуть пошептавшись с девушкой, отправляюсь обратно, попутно заглядывая в палаты, но Алекса так и не нахожу. Может, уже вернулся к лабораториям?

Осмотрев весь холл, бегу к лифтам, намереваясь возвращаться. Наверное, разминулись. «Эх, езжай же, черепаха!» — ворчу я на неторопливую технику, в нетерпении притоптывая ногой и показывая своему отражению в блестящей стенке, язык, как в груди лопается раскрывается теплым цветком от громкого, такого знакомого звука голоса:

— Лек­си! — пальцы сразу тыкают по кнопкам, пытаясь вернуть кабину немножко ниже, как вновь раздается его голосище, уже дальше: — Лек­си, ты где? От­зовись? — Черт, надо ниже спускаться… или выше?

— Алекс! — лифт, дернувшись от моих манипуляций, ползет еще один этаж, ладони отчаянно бьют по дверям. — Алекс, я тут!

— Лек­си, дет­ка, стой на мес­те! — кричит он, а я чуть не взвываю. — Я иду к те­бе!

— Не мо­гу, Алекс! — кабина ухает вниз и, наконец, замирает, выпустив меня из своего плена. Выбежав в холл, врезаюсь прямо в толпу людей в синих одеждах, заполонивших все пространство, высматривая над их головами высокую фигуру Алекса, позвав его еще раз. Голос уже совсем близко, сердце расходится в безумной пляске. Ну где же ты, мой хороший? Я так соскучилась уже, просто до чертиков, до помутнения в голове!

— Лек­си! — слышу я голос Алекса. — С то­бой все хо­рошо?

— Да! — увидев среди потока людей, выскочившего из коридора на лестницу своего любимого мужчину, пробираюсь ближе, протискиваясь сквозь скопище эрудитов. — Те­перь со мной точ­но все бу­дет хо­рошо! — Я машу руками, но таким ростом выдался из всех в холле только Алекс, стремительно рассекавший торпедой всю толпу так, что от него те опасливо отскакивали, а вот меня трудно заметить. — Алекс! Алекс, я тут… — Он оглядывается, ища меня глазами, но впереди еще одна куча-мала из Эрудитов, которые поглощенные любопытством к нашим персонам и только мешаются, не давая пройти. Мой сильный, такой огромный Бесстрашный с легкостью подтягивается на руках, зацепившись за перекладину лестницы, и ловко забирается вверх. — Алекс! — зову я, он проходится взглядом по толпе и улыбается, заметив меня.

— Лек­си! Толь­ко не убе­гай! — предупреждает командир, спрыгнув вниз и пробираясь ближе. Да куда же я от тебя убегу? Да никогда, Солнышко!

— Алекс! Да дай­те же прой­ти! — уже теряя терпение, рявкаю я на Эрудитов в сердцах, которые, наконец, внимают просьбе и расступаются, пропуская меня к возвышающемуся над всеми Алексу.

Он видит меня, распахивая свои объятья так, словно раскрывая душу, паутинками переплетенною с моей, и подхватывает на руки, прижимая к себе так крепко, насколько это вообще возможно. Весь мир для нас уходит в забвение, исчезает, ничего больше не существует вокруг, ни границ, ни времени, ничего, кроме боя наших разогнавшихся сердец, срывающегося дыхания и шума пульса на двоих.

Я стискиваю его шею, оплетая руками, как давно мечтала, и сильные плечи, словно он может раствориться в воздухе, как волшебный, долгожданный мираж. Впитываю такой знакомый запах, глажу пальцами бледное, мужественное лицо, теплые щеки, заострившиеся от утомления скулы. Осторожно касаюсь шрама на его лбу, израненного века. В груди трепещется и замирает от счастья, искрится от затапливаемой нежности, а я с упоением целую эти мягкие губы, хороший мой, любимый! Самый лучший на свете. Как же я об этом грезила, чтобы поцеловать его своими губами. Серо-стальные глаза зашторены ресницами, даже зажмурены, мой храбрый, отчаянный, уверенный в себе Бесстрашный, который не дрогнув бросается в бой, лезет под пули, в огонь, да хоть в пекло к самому черту — боится открыть глаза и поверить. Это я, родной, правда, теперь это точно я. Поверь. Я не хочу больше без тебя, а ты без меня.

— Алекс! — зову я, разглядывая его лицо, оглаживая кончиками пальцев. — Алекс, посмотри на меня! — он открывает глаза, они влажные, невероятные, о боже… этот взгляд, втекающий в меня. И в нём всё: и радость от того, что это мучительное расставание закончилось, и любовь с обволакивающей лаской, и выветривающаяся из сердца боль. — Я люблю тебя, Солнце! Я так люблю тебя, — шепчу я, задыхаясь, не в силах больше душить слезы, и счастливо улыбаясь.

— Детка моя! Детка моя сладкая! Лекси, ты вернулась! Боже… — И голос его дрожит, а я с перепугу так в него вцепляюсь, что руки ломит. — Я люблю тебя, Лекси! Я… люблю тебя. — вышептывает он мне в губы и целует, целует сладостно, восторженно и взахлеб, держа на руках бережно, словно я хрупкая и могу сломаться.

— Алекс, с тобой все в хорошо? — Покачнувшись, он совсем бледнеет. Ему нужен отдых, совсем вымотался! Он измученно улыбается и ставит меня на ноги, притягивая к груди. Слушать его дыхание — это самое волшебное чувство в мире.

— Да, детка, теперь у меня точно все хорошо. Лекси, ты прости, что я не дождался, я ведь обещал…

К калейдоскопу эмоций в его сияющих глазах, примешивается ощущение растерянности и вины. Я прячу лицо у него на груди, пока слезы раздирают меня. Никто не смотрел на меня так, как он. Не любил меня так. Не заботился. Никогда.

— Я знаю, что ты ходил кровь Вику сдавать, Алекс, не держи меня совсем-то уж за дурочку.

— А где она у тебя, эта дурочка, а то я бы с удовольствием подержался бы, — коварно выдувает мне в ухо Алекс перед тем, как я прерываю его поцелуем, устроив ладонь на коротко стриженном затылке, притягивая к себе. Соскучился. Я сама дико соскучилась! Люблю тебя, больше жизни.

Подожди, нам бы хоть до дома добраться! Он поправляет мне волосы, глубоко вдыхает, гладит спину, ведя рукой вдоль линии позвоночника, что я покрываюсь мурашками, мои коленки дрожат и подкашиваются, а потом касается пальцами шеи, и его лукавые глаза темнеют. Всё, кажется, мы всерьез влипли и ошалели от близости, да только остановиться бы как… Сердце все еще колотится как сумасшедшее, и вкус поцелуев на наших губах. Настоящих поцелуев, не осторожными урывками, не просто нежных, уже полностью бессознательных.

— Господи, как же я все это время хотела так сделать! Ты даже не представляешь себе…

Алекс

Мелисса с очень озабоченным видом светит мне в глаза фонариком, проверяя чувствительность зрачков, а меня, несмотря на всю серьезность ситуации, разбирает смех.

— Лис, неужели для того, чтобы сдать кровь, меня нужно полностью изучить под микроскопом?

— А ты как думал? Тут серьезность нужна. Ладно, систему я наладила, возле тебя будет дежурить Лидия, если что, жми красную кнопку. Хотя мне почему-то кажется, она вообще отсюда никуда не уходила бы.

Я только хмыкаю и решаю пропустить ее шпильку мимо ушей. Есть у меня вопросы поважнее.

— Мелисса, скажи, а почему нельзя с Виком было сделать эту процедуру? Ну вот, переброску или как там она называется? Дин сказал, что вы сделали этот аппарат, чтобы он помогал выхаживать тяжелораненых, разве Вик не попадает под эту категорию?

— Нет, к сожалению. На самом деле мы и правда рассматривали такой вариант, но деятельности мозга недостаточно для переброски. У Вика очень тяжелая черепно-мозговая травма, тело-то мы ему почти полностью залечили уже, а вот все, что касается мозга, мы пока бессильны. Вся эта система переброски основана на эффективности работы нейросети, поэтому-то и подбираются люди со схожими биометрическими данными. Грубо говоря, вся информация, накопленная за жизнь человеком, копируется во внешнюю среду, а у человека она стирается, и перезаписывается новая, понимаешь?

На самом деле, мало что понимаю, но кажется это как-то связано со стиранием памяти. Я пожимаю плечами, а Мелисса скептически поджимает губы.

— Представь, что человек — это флешка. На нее записана какая-то информация, более того, эта информация может влиять на, ну, допустим, цвет этой флешки. Ты эту информацию берешь, переписываешь на планшет, при этом флешка у тебя остается пустая. Ты можешь записать на нее все что пожелаешь, она только цвет свой поменяет и все. Роль планшета, то есть временного принимающего устройства играет скриммен, то есть его ментальная сущность. Ему необходимо поймать биометрическое излучение, и тогда он какое-то время может удержать в себе эту информацию, но не более чем одну и двадцать восемь долей секунды.

— Мелисса, я так и не понял, эти животные что, разумные существа?

— Да уж, поразумнее нас с тобой. Просто они живут как бы… в другом пространстве, что ли, даже не измерении. Они воспринимают этот мир по-другому.

— Знаю, через чувства, — я сейчас готов говорить, о чем угодно, только бы не думать, что происходит в лабораторном корпусе, что будет с Лекси, когда она придет в себя и увидит, что меня нет рядом. Я ведь обещал ей и не сдержал слова! Но кто ж знал? — Лис, как думаешь, у Вика есть шансы?

— У нас у всех есть шансы, Алекс. Всегда. Даже если шанс призрачный, нельзя сдаваться. Мы не знаем всех возможностей и слабостей человеческого мозга. Почему одни умирают, будучи не очень сильно ранены, другие выкарабкиваются, когда надежды, казалось, уже нет? У Вика есть мотивация, его здесь любят и очень ждут. Он знает это. Кристина сутками напролет сидит рядом с ним, хотя у нее постельный режим вообще-то. Ухаживает, а ведь самой еще уход нужен. Он должен выжить, по-другому и быть не может.

— А что с тем скримменом, который… с отцом пришел? Ты оставишь его здесь?

— Мы на самом деле еще не сталкивались с такого рода взаимодействием. Все скриммены, что выращены в неволе, конечно общаются с нами, с обычными людьми и дивергентами, но чтобы дикий… Конечно, я его оставлю, буду наблюдать — впервые вижу, чтобы скриммен выбрал на роль вожака человека. Ладно, Алекс, пойду в лаборатории, ведь у нас сегодня двойное перемещение, там люди нужны, как только закончишь, сразу не беги, тебе необходимо силы восстанавливать, ты уже совсем осунулся. Чай с булочкой — обязателен, ты понял меня?

И все-таки Мелиссе не хватает твердой мужской руки, дай ей только кем-нибудь покомандовать! Я со смехом клянусь, что чай с булочкой от меня никуда не уйдет и она, наконец, оставляет меня в покое. На процедуру уходит минут пятнадцать, еще десять минут Лидия старательно укладывает меня обратно на койку, я уже начинаю бояться, что она сама вместе со мной приляжет, чтобы только меня не отпускать. Я как могу, заверяю, что со мной все в порядке, что свой чай с булочкой я вполне способен поглотить самостоятельно и что мне срочно необходимо оказаться в лабораторном корпусе.

— Вы превышаете свои полномочия, девушка, — улыбаясь и застегивая портупею, говорю я ей. — А меня ждут в лабораторном корпусе, мне срочно надо там оказаться.

— У вас там зазноба, что ль? — поведя плечом, спрашивает медсестра, искоса на меня поглядывая.

— Нет, не зазноба, — полностью облачившись, я иду на выход. — Любовь всей жизни. Спасибо за все. — Я киваю явно недовольной медсестричке и, тихо про себя посмеиваясь, бегу узнать, как прошла процедура. Меня не было почти час, пока Мелисса промурыжила, наверное, уже все закончилось. Испытывая угрызения совести и чувство вины в одном флаконе, я почти бегу по бесконечным круглым коридорам, винтовым лестницам. Можно подняться на лифте, но уж вы увольте меня от лифтов Эрудиции, вся жизнь пройдет пока они поднимутся! Однако… голова слегка чумная, будто слишком глубоко затянулся. Может чай с булочкой был не такой уж плохой идеей?

Когда я, наконец, добираюсь до нужного помещения, я еще издалека замечаю какую-то возню там и понимаю, что все надежды на благополучное завершение переброски рухнули. Там были и медики, и каталки, суета и волнение. Когда я добегаю до них, Эшли огорошивает меня новостями. Переброска прошла успешно, Лекси очнулась, назвала свое имя, в общем и целом с ней все хорошо. Едва придя в себя, она сразу же спросила обо мне, а когда поняла куда я и зачем пропал, пошла меня искать. Детка сладкая, ну зачем? Ну я же приду к тебе сам!

— Она сказала, что чувствует себя нормально, и хочет заодно навестить Вика. Тем более ей больно было смотреть на…

— Что, Эшли? Что случилось? Лерайя не очнулась?

— Нет. Лерайя… тут произошло что-то странное, тело девушки живет, но она не приходит в себя, будто спит или без сознания. Ни на что не реагирует. Дин переводит ее в закрытую лабораторию, будем ждать результата.

— Она говорила, что не хочет жить… Как отец?

— Райн пришел в себя довольно быстро, страшно ругался, — Эшли нервно дергает уголком губ. — Отец пока в себя не пришел. Но Дин говорит, что мозговая деятельность в норме. С ним все будет хорошо. Ты-то сам как?

— Я в норме. Значит, Лекси пошла туда? К реанимациям?

— Иди уже, если что, я позвоню.

Я бегу обратно, испытывая эйфорию — ч-черт, какое счастье, с Лекси все хорошо, а Лерайя… Думать об этой девице не хочется совсем, нужно срочно найти Алексис. Ну зачем она убежала, девочка моя нетерпеливая? Знает ведь, я обязательно к ней вернусь! Голова кружится слегка, то ли потому что я сегодня еще ничего не ел, то ли оттого, что последнюю неделю практически не спал. Или потому, что Мелисса выкачала у меня поллитра крови. Надо будет сказать Вику, то он пьет мою кровь, думаю я со смехом, меряя шагами извилистые бесконечные коридоры. Проход. Еще один. Да когда они уже кончатся?

Влетев в реанимацию, пробежавшись по всему корпусу, я Лекси там тоже не обнаруживаю. Зато вижу Кристину, очень сильно исхудавшую, бледную, одна рука в гипсе, второй она держит руку Вика, что-то шепчет ему. Со всеми этими событиями я видел его лишь раз, когда его самого было не видно, на кровати лежал лишь кокон. Теперь же он весь был опутан трубками, рядом тихонько шипит аппарат искусственной вентиляции легких.

— …сегодня вернулась. Я так тебя люблю, мне без тебя совсем не жить. Помнишь, ты сказал, что у нас теперь одна кровь на двоих? Вик, я согласна… Ты только вернись, прошу!

Тоненький шепот, робкие мокрые дорожки по щекам… Брат сам на себя не похож, но я знаю, он выкарабкается, он должен выжить, черт тебя раздери, Виктор!

— Он выкарабкается, Крис, обязательно. Эвансов так легко не убьешь, — я говорю вроде бы тихо, но она все равно вздрагивает и судорожно вздыхает.

— Алекс… — она поднимает на меня светло-карие глаза, в которых застыла нескончаемая тоска. — Лекси только что была тут, буквально, пять минут назад. Вы, кажется, разминулись.

Я легонько сжимаю ее плечо и выскакиваю из палаты. Куда она теперь побежала-то? Обратно, к лабораториям?

— Лекси! — во всю мощь легких выкрикиваю я на весь корпус, перепугав стайку Эрудитов и парочку медиков. — Лекси, ты где? Отзовись?

— Алекс! — то ли правда, то ли слышится мне, до того неясным и тихим был звук, но голос… Дыхание перехватывает, и я бросаюсь туда, откуда слышится самый любимый в мире голос. Её голос. — Алекс, я тут! — Уже значительно ближе раздается: ага, значит, я на правильном пути.

— Лекси, детка, стой на месте! Я иду к тебе!

— Не могу, Алекс! — вот черт, она опять удаляется!

— Лекси! — Я так и не понимаю, где она, откуда я ее слышу, потому что в этом идиотском круглом здании акустика такая, что вообще ничего не понятно.

— Алекс! — На какой-то момент она затихает, а я все бегу, перепрыгивая через ступеньки, от волнения, я уже забываю про все — я сейчас увижу, мою девочку сладкую!

— Лекси! С тобой все хорошо?

— Да! — Она где-то совсем близко. — Теперь со мной точно все будет хорошо! — Но я все еще ее не вижу. Да блин, когда же кончится эта дебильная лестница? Заглядывая во все попадающиеся мне по дороге коридоры, не переставая выкрикивать ее имя, я не чувствую усталости, одна только мысль, что я, наконец, нашел ее, и теперь она так близко.

Выскочив на открытое пространство, я не сразу понимаю, что оказался в холле. Обычно тут народ толпится, а сейчас просто было яблоку негде упасть. Черт их дери, Эрудитов — у них обед, выползли из своих лабораторий. Я хочу уже развернуться, чтобы выйти на лестницу и сбегать обратно, в лаборатории, когда через толпу до меня долетает пронзительное:

— Алекс! Алекс, я тут…

Я оборачиваюсь, но не вижу ни хрена, в какую сторону бежать, но понимаю, что нас больше не разделяют стены, она где-то тут, прямо в этом помещении. Наплевав вообще на все, я цепляюсь за несущую балку и лезу наверх. Когда я оказываюсь достаточно высоко у всех над головами, Лекси снова выкрикивает мое имя… и я вижу.

Это она, моя девочка сладкая. Ее волосы, глаза, только теперь все как наяву! Я смотрю на нее, и поверить не могу — детка моя, наконец-то я тебя нашел. Я спрыгиваю и, расталкивая Эрудитов, которые только шарахаются от меня, пробираюсь к ней.

— Лекси! Только не убегай!

— Алекс! — почти взвизгивает она. — Да дайте же пройти!

Толпа постепенно расступается, и я вижу, как она бежит ко мне, бежит раскинув руки, будто хочет подарить мне весь мир. Я бегу к ней навстречу, распахивая объятия, и когда она, наконец, до меня добегает, подхватываю ее на руки. Это она, Лекси, она! Все мысли путаются, перемешиваются, я держу ее в объятиях. Она берет мое лицо в ладошки и прижимается губами к моим губам.

Это сон, какой-то нереальный. Больше всего на свете, я боюсь сейчас открыть глаза и увидеть, что все это сон. Я держу ее в руках и понимаю, что никогда, ни при каких обстоятельствах, я не был счастливее чем сейчас. Я даже ответить на поцелуй ее не могу толком, все мое существо поглощает мысль о том, что я держу в объятиях свое самое главное сокровище.

— Алекс! Алекс, посмотри на меня! — я открываю глаза, она гладит меня по щекам, а в глазах столько нежности. — Я люблю тебя, Солнце! Я так люблю тебя, — тихонько говорит она, а я пытаюсь ее всю прощупать взглядом, каждый миллиметр, каждую клеточку. Наконец-то я вижу наяву, в реальности этот взгляд, эти потрясающие аквамариновые глаза.

— Детка моя… детка моя сладкая! Лекси, ты вернулась! Боже…

— Алекс…

— Я люблю тебя, Лекси! Я… люблю тебя.

Вокруг нас собирается толпа, а мы целуемся, и плевать мы хотели на придурочных Эрудитов. Толпа гомонит, а я немного пошатываюсь, потому что у меня уже начинает кружиться голова от ее близости и избытка эмоций.

— Алекс, с тобой все хорошо? — взгляд ее, полный тревоги, пристально осматривает мое лицо.

— Да, детка, теперь у меня точно все хорошо, — я аккуратно отпускаю ее на пол, но все еще не могу разомкнуть объятия. — Лекси, ты прости, что я не дождался, я ведь обещал… — она пристраивает голову у меня на груди, мы так и стоим посреди холла, а вокруг нас гомонят Эрудиты.

— Я знаю, что ты ходил кровь Вику сдавать, Алекс, не держи меня совсем-то уж за дурочку, — говорит она, зарываясь еще глубже в мою одежду, отчего голос ее звучит приглушенно.

— А где она у тебя, эта дурочка, — шепчу я, близко наклоняясь к ее ушку. — А то я бы с удовольствием подержался бы!

Лекс фыркает, а потом поднимает голову, кладет ладошку мне на затылок и притягивает меня к себе для поцелуя. Я запускаю руку в ее волосы, наконец-то я полностью ощущаю ее, в реальности, такую живую и… настоящую. Моя ладонь оглаживает ее спину, спускаясь все ниже, а от нежности постепенно не остается и следа, соитие губ перестает быть невинным, а становится все более горячим, и я чувствую, что совсем начинаю терять контроль. Черт, как же плохо, что мы не в Бесстрашии, и до дома еще не скоро. Надо срочно как-то отвлечься!

— Господи, как же я все это время хотела так сделать, — шепчет она прямо мне в губы. — Ты даже не представляешь себе…

— Представляю, еще как. У меня для тебя кое-что есть, — я достаю из кармана ее браслет и придерживая ее руку, застегиваю цепочку на ее запястье. — Все как и обещал, браслет сохранил. Сильно испугалась?

— Да нет, на самом деле и правда было легче, чем в первый раз. Но я все равно никому не рекомендовала бы такой аттракцион.

— Слушай, — я только сейчас замечаю, что мы так и стоим посреди холла, — мне Мелисса велела срочно употребить кофе и булочку. Не хочешь составить мне компанию и съесть свое любимое шоколадное пирожное.

— Нет, пирожное не хочу, — она обнимает меня за талию и увлекает в сторону кафе. — А вот два пирожных это уже разговор. Тем более что надо как-то восстанавливаться, та девица относилась к моему телу удивительно наплевательски!