39
Леся
— Ну же... Пожалуйста! Пожалуйста... — нервно причитаю я.
Мои пальцы уже несколько минут издеваются над звонком у знакомой двери знакомой многоэтажки.
Буквально неделю назад я приходила сюда и точно знала: меня здесь ждут. А сейчас чувствую, как с каждой секундой тону в страхе, что больше этого никогда не повторится.
— Открой же, — настырно давлю на круглую кнопку, слушая, как за дверью квартиры Виолетты противная трель звонка превращается в тишину.
Жуткую и мучительную.
Я не отступлюсь.
Я летела сюда, подгоняя таксиста, не для того, чтобы просто поцеловать дверь.
Мне нужно поговорить с Виолеттой.
Сейчас я нуждаюсь в этом больше, чем в глотке кислорода.
Но ничего не происходит.
Ничего не меняется ни за дверью, ни в динамике моего телефона.
Тишина и «аппарат абонента выключен».
— Виолетт, пожалуйста... — сдавленно шепчу я и прижимаюсь дбом к шершавой поверхности двери.
Я в прямом смысле опускаю руки. Точнее, руку, которая уже минут десять терроризирует звонок.
Даже такой дуре, как мне, уже понятно — дома никого нет.
Либо же Малышенко очень серьезно настроена не впускать меня к себе.
Я пытаюсь дышать глубоко и ровно.
У меня неисчерпаемый список вопросов.
Где Виолетта?
Почему не берет трубку?
Простит ли она меня?
Вопросы уже не помещаются у меня в голове, а отсутствие ответов на них скручивает в болезненный узел мое нутро. Единственная мысль, которая дает спасительный скачок адреналина: а может, она просто вышла по делам?
Отхожу от двери и с надеждой бросаю на нее взгляд. Точно! Разве она не могла выйти в магазин?
Если так, то я однозначно дождусь ее. Вот прямо на третьей ступеньке снизу.
Меня ни капельки не смущает, что это лестница в подьезде.
Я уверенно усаживаюсь на ступеньку.
Проходит пять минут, десять... Я подтягиваю колени к груди и укладываю на них подбородок.
С замиранием сердца вслушиваюсь в каждый звук и порох. Гипнотизирую взглядом дверь квартиры Малышенко. В прямом смысле ожидая чуда.
И мое сердце слетает с катушек и выталкивает из легких весь кислород, когда я слышу, как подъезжает лифт на мой этаж. Вцепившись в перила, подскакиваю на ватные ноги. Смотрю на серые двери кабинки и не дышу.
Я должна все объяснить Виолетте и извиниться.
Не представляю, правда, как... Надеюсь, мое признание прямо ей в глаза, что я дура, хоть как-то меня спасет.
Впиваюсь взглядом в лифт.
В моей груди все замирает, когда створки бесшумно разъезжаются и...
— Нина? — ахаю я, поднимаясь.
Сестра Виолетты ошарашенно замирает в раскрытых дверях лифта. Знакомая миниатюрная девушка в татуировках и легком брючном костюме цвета морской волны смотрит на меня не моргая.
Оживает, лишь когда лифт собирается захлопнуться. Выставив вперед руку, она тормозит съезжающиеся дверцы и наконец делает шаг вперед.
— Леся? Ты чего здесь делаешь?
— Я... — Растерянно развожу руками, и мой голос дрожит. — Жду Виолетту.
Нина останавливается посреди лестничной площадки и все таким же удивленным взглядом окидывает меня снизу вверх.
— В каком смысле ждешь? — Она выгибает брови.
Я неловко спускаюсь на одну ступеньку и теперь не так сильно возвышаюсь над сестрой Малышенко.
— В прямом. Я звоню ей, а телефон выключен. Дома никого. Вот и приехала...
Нина молчит и просто смотрит на меня. И ее задумчиво-удивленный взгляд заставляет меня еще больше нервничать.
— Ты не знаешь, где она? — тихо спрашиваю я, закусывая до боли нижнюю губу. — Когда будет дома? Мы немного с ней повздорили...
— Я в курсе, — хмыкает сестра Виолетты. — Когда она будет дома? Ну-у-у... — Она выдерживает паузу, демонстративно устремляя взгляд в потолок, а потом направляет его снова на меня. — Где-то через полгода.
Я хватаюсь рукой за перила лестницы. Пальцами готова переломать холодную железяку, когда через силу шепчу:
— Полгода? Виолетта что...
И Нина кратким, но уверенным кивком обрывает во мне все.
— Она улетела в свою студию современного искусства, — подтверждает она.
— Современного искусства... — бессмысленно повторяю я. В моей голове неожиданно становится пусто. — Она пересдала экзамен?
— А ты не знала? — Нина с сожалением смотрит, как я медленно опускаюсь на ступеньку.
Я отрицательно машу головой.
— Это вообще каким-то чудом, наверное, произошло. Мы сами не ожидали, так что отцу пришлось выполнить свое обещание... — продолжает Нина.
Ее стройная фигурка расплывается перед моими глазами.
Слезы безостановочно скатываются по щекам.
Прожигают не только снаружи, но и внутри.
— Когда она улетела? — От нахлынувшего бессилия утыкаюсь лбом в колени.
— Вчера вечером... — Нина тяжко вздыхает. — Я пришла проверить, все ли сестрица выключила и перекрыла.
Вчера...
Я сжимаю пальцы с такой силой, что их сводит от боли, которая стрелой вонзается в самое сердце.
Всего один чертов день!
Двадцать четыре часа!
— Не успела, — шепчу, сильнее обхватывая руками колени.
Один судорожный вдох, и эхо от моего воя разносится уже по всему подъезду.
Наверное, я должна радоваться, что Виолетта все-таки смогла добиться своего, но не могу.
Я задыхаюсь, захлебываюсь от слез — горьких, едких, жгучих.
Мне так больно от обиды и отчаяния.
— Олеся, ну чего ты? — Теплые ладони ложатся мне на плечи.
Видимо, Нина садится рядом со мной. Просто я рыдаю так, что не слышу и не ощущаю ничего вокруг, кроме невыносимой пустоты внутри.
— Нин, я такая дура-а-а! — протяжным всхлипом оповещаю на весь подъезд.
Сестра Виолетты придвигается ко мне ближе и, вздыхая, обнимает:
— Извини, но да. Соглашусь.
— Она же приедет, да?
— Ближайшие полгода точно нет. Перелет туда — удовольствие дорогое.
— Что мне делать? С ней же как-то можно будет связаться? Потом же она включит телефон? — причитаю и продолжаю реветь на весь подъезд.
— Сомневаюсь, — отвечает Нина.
— Почему? — хлюпаю носом.
— Там у Виолетты будет новый номер. А сообщит ли она тебе об этом, я даже не знаю.
Я резко поднимаю голову, поворачивая ее к Нине.
Проморгав слезы, с самой чистой и спасительной надеждой заглядываю в такие знакомые зеленые глаза.
А в них проскальзывает сожаление.
— Нет, Лесь. Не обижайся, но без ее разрешения я этого сделать не могу, — твердо сообщает сестра Виолетты.
— Нина, пожалуйста... — молю я, размазывая тыльной стороной ладони соленые разводы по лицу.
Я смотрю на нее как на какое-то божество, пока сердце выскакивает из ребер.
Мне так нужна крупица веры, что она сможет помочь. Или я свихнусь.
Однако Нина непреклонна.
Хоть и смотрит на меня с откровенным сожалением, но говорит уверенно:
— Сейчас она точно не станет с тобой общаться. Ты обидела ее, а она очень уж обидчивая натура. Она как-то в детстве не разговаривала со мной два месяца, потому что я обещала поделиться с ней конфетой, но не поделилась.
— То есть мне тоже ждать два месяца? — непонимающе хлопаю мокрыми ресницами.
— Ну нет. — Нина хмурит брови и качает головой. На мгновение задумывается, словно что-то подсчитывает про себя. А потом бескомпромиссно заявляет: — Месяца четыре точно.
И я снова утыкаюсь лицом в колени. Трясусь в рыданиях.
Какие, к черту, месяца четыре?!
Малышенко нужна мне сейчас.
Здесь и рядом. Так нужна, что моей тоске нет места в груди.
Я не хочу без Виолетты....
Я не могу без Виолетты...
— Я люблю Виолетту... — срывается с моих губ.
Неосознанно жду от Нины спасительной фразы: «И она тебя...»
Но слышу лишь, как ее тихий вздох разлетается по лестничной площадке.
И я срываюсь уже в такие рыдания, что с трудом через свои же всхлипывания разбираю успокаивающее бормотание Нины и ощущаю ее ласковые поглаживания по моей макушке:
— Не плачь, Лесь. Вы помиритесь. — И, чуть помолчав, она тихо добавляет: — Наверное...