32
Сойти с ума от любви и оторваться от реальности?
С Малышенко эта задача оказалась выполнимой на миллион процентов.
В понедельник, отучившись и придя домой, я в прямом смысле сбегаю к Виолетте.
Не без помощи Богдана, конечно. Наплевав на его заявление, я опять прошу его меня прикрыть. Обратиться мне больше не к кому, а желание слинять к Виолетте перевешивает любой косой взгляд или сдержанно-холодный тон. Даже если это взгляд и тон дружищи Бо. И эти несколько часов, что хитростью удалось украсть перед носом дедушки, я снова провожу с Виолеттой.
Я влюблена в нее.
Влюблена в голос, в ее широкую и невероятно искреннюю улыбку. Влюблена в те моменты, когда Виолетта прижимается к моей шее и смешно дышит в нее, словно ежик.
Мне так хорошо с ней, что когда мы вместе, то мое сердце скачет в груди как мячик. Не знаю, как еще дедушка не заметил, что по дому я хожу с пришибленной улыбкой на лице.
Хорошо, что дедушка теперь не работает в моем корпусе. Потому что во вторник Малышенко встретила меня возле университета с необъятным букетом алых роз и с маленьким цветочным горшочком. Ждала меня с ними в обнимку на парковке возле главного входа.
Я едва не сгорела одновременно от трепета и стыда, когда и розы, и горшок с цветком она гордо передала в мои руки. Но Виолетте этого мало.
Она завершила этот широкий жест жадным поцелуем на глазах у прохожих.
— Розы — для красоты, а горшок — для души, — радостно заявляет Виолетта, оторвавшись от моих губ. — Консультант в цветочном сказала, что это какая-то редкая хаврюша.
— Хавортия ладьевидная, — смеюсь я, узнав изящные плотные листья ярко-зеленого цвета с осветленными кончиками.
Утыкаюсь лбом в плечо Виолетты, готовая растаять от нахлынувшей на меня нежности.
И этот цветок я точно знаю, как назову.
Но ложку дегтя в этот день все-таки добавили.
И ею оказался Смирнов.
Если честно, то после нашей прогулки с ним по набережной и похищения меня Малышенко я особо и не вспоминала про Алекса.
Немного не до него было.
А вот на собрании студенческого совета пришлось вспомнить про то, как оставила его на набережной со сладкой ватой в обнимку.
Захожу в аудиторию, неся в одной руке огромный букет роз, в другой — горшочек с хавортией до имени Виолетта.
Проскальзываю к свободной парте.
Придется сочинять дедушке, что эти розы подарили одной из девочек в студенческом совете, но у нее на них аллергия, а цветок купила в ближайшем магазине.
Все таращатся на меня в открытую. Кое-кто из девчонок даже просит сделать с цветами селфи.
На меня никак не реагируют в аудитории только двое: Майер и Смирнов.
Хотя нет.
Инга лишь единожды бросает на меня колючий взгляд, а я не удерживаюсь от ехидной улыбки в ответ.
Не специально, так выходит само. Будет знать, как распускать свои когти.
Видимо, капелька наглости и самоуверенности Виолетты передалась мне половым путем.
Но Алекс сидит и не отрывает взгляда от своего телефона.
Наверное, мне надо извиниться. Та ситуация на набережной вышла немного... своеобразной.
Поэтому я делаю вдох, поправляю закатанные рукава на рубашке и уверенно направляюсь к Алексу, пока мой букет становится звездой чужих фотоальбомов.
— Привет, — осторожно начинаю я, притормозив у парты Смирнова.
— Привет, — безразлично произносит он, даже не оторвавшись от телефона.
М-да.
Очень дружелюбно, но делать нечего.
Надо сгладить это напряжение, которого не было даже после того разговора в подсобке и моего приглашения на свидание.
Боже, и что тогда меня вообще на это сподвигло?
— Леш, я... в общем, извини за ту ситуатию в парке. Я не знала, что Виолетта... — бормочу я пристыженно.
Чувствую себя глупо, потому что за моей спиной сейчас лежат подаренные Малышенко цветы.
Смирнов неожиданно резко поднимает голову, а в его синих глазах искрится лед.
— Синичкина, знаешь, что я понял?
Верчу головой и настороженно выгибаю бровь: что?
— Ты и Малышенко — обе чокнутые, — нелюбезно отвечает Алекс.
Моя челюсть отвисает, а глаза ошарашенно распахиваются.
Но я даже не начинаю спор.
Ведь он прав. Я точно теперь чокнутая и помешанная на Малышенко.
* * *
— Сколько у тебя завтра пар? — спрашивает Виолетта, оставляя теплый след на моей шее.
Я сильнее зарываюсь пальцами в ее мягкие волосы и теснее льну к ней. Прижимаюсь носом к вороту футболки, с наслаждением вдыхаю аромат дорогого парфюма.
Минимум полчаса у меня не получается выйти из машины Виолетты, припаркованной за моим домом возле торгового центра.
Ну, это так. В целях конспирации.
Виолетта и я то целуемся, то обнимаемся в ее машине.
Мы решили разнообразить свой досуг и провести время вне квартиры Малышенко.
За несколько дней тайных свиданий она уже успела посвятить меня в тонкости рисования комиксов.
Оказывается, они делятся на виды, школы... Она даже подробный разбор с объяснениями мне устроила. Теперь я знаю, что самой Виолетте больше по душе именно американская школа рисования комиксов.
А как горят ее глаза, когда она говорит об этом!
Виолетта похожа на ребенка в такие моменты. У меня сердце замирает. Это самое милое, что я когда-либо видела в жизни...
Еще Виолетта учила меня рисовать. Обхватив мои пальцы своими, вела по экрану планшета стилусом, помогая выводить ровные линии.
Только все уроки прошли даром.
Я не дорисовала ни одной картинки, ведь в такие моменты Виолетта крепко обнимала меня сзади и горячо дышала в мой затылок. И все наши занятия плавно перемещались в постель...
Но сегодня Малышенко вдруг приспичило посадить меня за руль и научить уже не художественному мастерству, а не путать педали. И поэтому, забрав меня после пар, она отвезла куда-то за город на заброшенный аэродром.
И оказалось, что вместо кровати можно использовать сиденье машины.
— Много, — вздыхаю я и отстраняюсь. Приглаживаю ее растрепанные волосы, уже ощущая какую-то тоску в груди. — Мне пора...
— Сколько бы ни было, я тебя заберу. Что-то мне показалось, ты так и не поняла, где газ, а где тормоз. Надо повторить, — Нахально сверкнув глазами, Виолетта откидывается на свое сиденье и вальяжно растекается по нему.
И вдруг задумчиво усмехается:
— Это так странно — встречаться тайком.
Вздыхаю еще раз, но только гораздо протяжнее, с острым чувством вины.
— Ты же понимаешь, что дело не в тебе...
— Да-да, Аркадий Борисович мне на пересдаче жизни не даст, если узнает, кто подвозит домой его внучку и что вытворяла она полчаса назад в моей машине. — Малышенко коварно стреляет в меня глазами, а ее ладонь тянется через ручник и ложится на мое бедро. — Надеюсь, после экзамена я смогу свободно заявить твоему деду, что ты теперь моя девушка.
Даже через ткань джинсов ее тепло приятно разливается по коже.
Как и головокружительные мурашки от слов: «моя девушка».
Но это быстро остужается другим словом.
Резким, как метко пущенная стрела. «Пересдача».
За прошедшие несколько дней мы даже не возвращались к этой теме.
Как-то все другие проблемы и наша изначальная договоренность быстро ушли на второй план.
Словно не это стало началом всех приключений.
— А когда экзамен? — аккуратно интересуюсь я, делая вид, что воробьи, прыгающие перед капотом машины, очень увлекательное зрелище.
— Пока точно не знаю. Мне должны сообщить из деканата. Возможно, в конце этой недели или в начале следующей.
Беспокойно покусываю губы, гипнотизируя воробушков.
Значит, у меня в запасе есть еще несколько дней, чтобы настроиться и побороть свою совесть.
В последнее время она все более утрожающе нависает надо мной.
Я должна отдать Виолетте украденные у дедушки ответы.
Нехорошо поступить так с одним близким человеком, сделав накость за его спиной, но помочь другой... Той, кто сейчас снова обвивает мою талию руками, тянется ко мне с водительского места и хрипло выдыхает мне в губы:
— До завтра?
От этих двух слов внизу живота разливается сладкая боль.
И в ответ Виолетта получает самый жаркий и долгий поцелуй.
Домой я прихожу с затуманенной головой. У меня немного дрожит внутренняя часть бедер, и от мысли, как я получила эти ощущения, приходится даже потрясти головой и крепко зажмуриться.
Надо прийти в себя, а то итоговый доклад по социологии на зачет я напишу в жанре легкой эротики.
Скинув сумку и кеды у двери, я прислушиваюсь к происходящему в квартире.
Кажется, дед чем-то занят у себя в спальне, потому что оттуда доносится его недовольное бухтение.
— Дедуль, я здесь! — кричу на весь дом и направляюсь к себе.
Но дедушкина седая голова высовывается в коридор, а потом и он сам, в линялой домашней одежде и своих старых тапках.
— Олесенька, а где моя парадно-выходная рубашка? Такая, в синюю полосочку?
Я с досадой хлопаю ладонью себя по дбу.
Из моей забитой поцелуями Малышенко головы напрочь вылетело, что по выходным у нас дома день большой стирки и глажки.
— Прости, — виновато пожимаю плечами. — Я сейчас все загружу в стиральную машину
Но дед отмахивается:
— Да уже не надо. Мне срочно. Завтра тогда надену другую рубашку.
Чувствую, как Зоська приветливо трется о мою ногу.
Подняв кошку на руки, прижимаю пушистую морду к себе и поднимаю глаза на деда:
— А ты куда это собрался такой нарядный?
— Так я завтра перестану быть рабом твоего университета. Надоело мне тянуть эту лямку. Решил, что буду работать из дома и писать научные труды.
Мое сердце мгновенно замирает в груди.
— В каком смысле тянуть лямку?
Дедушка прислоняется плечом к дверному косяку и важно упирает одну руку в талию.
— Мне звонили из деканата, осталось лишь подписать приказ о моем увольнении. Они хотят все оформить в этом месяце, чтобы не платить зарплату в следующем. Ведь без оценки у меня осталась только Малышенко. У нее и так было столько времени подготовиться, так что пересдачу ей назначили на завтра.
Я едва не роняю Зоську из рук, а сердце ухает прямо в желудок.
Смотрю на дедушку, и мне хочется слезно запричитать: как завтра? Не надо завтра....
Но я молча стою в коридоре с кошкой в обнимку, а в голове проносится: ой-ой, пересдача у Виолетты завтра!