22
Леся
Обстановка кабинета дедушки не менялась, сколько я себя помню. Старые стеллажи с сотнями умных книг, стопки каких-то журналов, лежащих почему-то только на полу и на подоконнике, стол, заваленный кипами бумаг, и шикарный натуральный ковер, висящий между стеллажами на стене.
Всегда приятный полумрак или от плотно задернутых штор, или от старого светильника на рабочем месте.
Здесь уютно и лампово, но не сейчас, когда дедушка, важно возвышаясь над своим столом, постукивает пальцами по нему.
— Слушаю, дедуль. Что-то случилось? — ерзаю я, усевшись в кресле напротив.
— Это я тебя слушаю, Олеся. Хочу знать правду, что здесь делала Малышенко? — Дед смотрит на меня так сосредоточенно, что на секундочку кажется, что он вот-вот развернет мне в лицо светильник, как матерый сотрудник КГБ.
Невинно складываю ладони лодочкой, зажимаю их между коленей и непонимающе хлопаю ресницами:
— Так к Богдану приехала, а я выбежала в подъезд, увидела ее и попросила помочь...
— Ну хватит. — Дедушка возмущенно хлопает ладонью по столу. — Думаешь, я поверю, что наш Богдан будет водить дружбу с этой болванкой? Я спрашиваю еще раз: что здесь делала Виолетта?
— Она помогала мне устранить потоп, — продолжаю играть роль шарманки. Говорю уверенно, но у самой потеют и холодеют конечности. — Перекрыла воду и потом ее же вместе со мной тряпкой собирала. Ты же сам видел, когда пришел.
— Допустим, я поверю в басню про дружбу с нашим Богданом. Но зачем Малышенко помогать тебе?
Эти слова неприятно режут слух.
До жгучей обиды.
Удивленно смотрю на дедушку.
Что, я и в его глазах какая-то не такая и его удивляет, что мне кто-то взял и помог?
— А почему она не может мне помочь? — говорю с неприкрытым раздражением. — Я попросила, и Виолетта мне не отказала. Она не первый раз мне помогает!
Седые брови дедушки вопросительно приподнимаются, и я прикусываю себе язык. Болтун — находка для шпиона.
— Я имею в виду по делам студенческого совета, — бурчу в свое оправдание, уставившись взглядом в пол. — Коробки там принести. Столы передвинуть.
— Олеся, — слышу дедушкин безнадежный вздох, — неужели ты не понимаешь таких очевидных вещей? Малышенко тебя использует. Видимо, как-то прознала, чья ты внучка.
Я тяжко вздыхаю в ответ.
Лучше бы тебе, дедушка, вовсе не узнать, чьими «благородными» намерениями Виолетта оказалась у нас на пороге.
Она-то как раз ничего не знала.
— Может, она до сегодняшнего дня понятия не имела, кем ты мне приходишься, — тихо говорю я.
— Ну конечно! — Краем глаза замечаю, как дед негодующе всплескивает руками. — Она просто так обратила на тебя внимание. Да этот разгильдяйка что угодно выдумает, лишь бы не учиться! Сейчас начнет петь тебе в уши, какая она бедная-несчастная, а ты, наивная и влюбленная, ко мне придешь с мольбой о пощаде.
Вдох. Выдох.
Сильнее сжимаю дрожащие ладони между своих коленей. До боли. Заставляю себя сидеть на месте, потому что мне нестерпимо хочется подскочить, топать ногами и доказывать, что Виолетта хоть и лодырь, но самый обаятельный и искренний лодырь на свете.
Решаюсь поднять голову и посмотреть на дедушку:
— Зря ты так о Виолетте. Она... она абсолютно нормальная.
А дед уже чуть ли не хватается за седую голову. Смотрит на меня как на инопланетянина:
— Леся, да Малышенко бездарь, каких свет не видывал. Выбрось из головы все эти свои глупости. У тебя сейчас одна задача, и это учеба.
— Так я и так больше ничем не занимаюсь, дедушка. Никуда не хожу, ни с кем не общаюсь... Я... Да я как изгой! — не выдержав, повышаю голос.
— А ну прекращай мне здесь драматизировать. — Дед грозно трясет перед собой указательным пальцем. — Ты должна учиться. И точка. Поэтому чтобы я больше ничего не слышал о Виолетте, тем более не видел ее на пороге нашего дома.
На последней фразе меня уже подкидывает в кресле.
Я подрываюсь на ноги и... молчу.
Все равно все без толку.
Хоть слезами и криками здесь разлейся.
Развернувшись, хочу просто выйти из этой допросной комнаты.
— Ты мне еще спасибо скажешь, — тут же прилетает мне в спину от дедушки.
— За что? — резко обернувшись к нему, развожу руками. — За то, что все должно быть по-твоему?
— Мне как-никак седьмой десяток, и я лучше тебя в жизни-то соображаю. — Он важно чеканит каждое слово, одергивая свою застиранную домашнюю рубашку.
Меня покидает самообладание, и я говорю:
— Тогда, может, взглянешь на то, как мы живем? Заглянешь в квитанции о квартплате с долгами? Обратишь внимание, что все в этом доме требует ремонта. И перестанешь наконец ставить свои принципы выше всего? — Слова срываются с моего языка быстрее, чем успевают прийти на ум. Тараторю и смотрю деду прямо в его горящие от собственной правоты глаза. — За прошедшие несколько лет, дедушка, тебя попросили уволиться практически из всех вузов нашего города. Тебе всегда все не так: коллектив, начальство, расписание, студенты. Все плохие. Ты даже в нашем университете продержался всего один семестр и опять увольняешься! Что не так? У тебя было всего пару часов в неделю этой дурацкой эконометрики.
Дедушка лишь пренебрежительно кривит лицо:
— Да потому что я считаю, что тратить свое драгоценное время на таких тупоголовых экземиляров, как Малышенко, — это кошунство. Вот проведу пересдачу и уйду из этого болотца взяток и панибратства.
— Дедушка, не может все в мире крутиться вокруг тебя. Пора начать подстраиваться. Не хочешь? Так дай мне возможность заработать хоть какие-то деньги. — Я смотрю на него умоляюще, но его взгляд мечет молнии.
— Под что подстраиваться? Под прогнившую систему бюрократии? Или под богатеньких сынков наших олигархов? И работать ты будешь только после аспирантуры и только по профессии, Олеся. — Дед ударяет кулаком по столу так, что журналы на нем подпрыгивают, а верхние
слетают на пол.
Мне хочется схватить себя за волосы и заорать от этой бессмысленной твердолобости.
Но так я делаю только в своем воображении, а на деле лишь ощущаю, как опускаются мои плечи, и устало проговариваю:
— Я спать...
— Олеся, и не вздумай продолжать общение с этой болванкой, — безапелляционно цедит дедушка.
И мои слова опять вылетают раньше, чем я успеваю задуматься.
— А если я хочу с ней общаться? — с чувством говорю я.
Дрожащей рукой дедушка хватается за сердце и медленно опускается в кресло. А я, глубоко вздохнув, закатываю глаза. Все ясно.
И я, как всегда, плетусь на кухню за волшебными капельками.
И кабинет, заставленный книгами, журналами, с висящим на стене ковром, как всегда, заполняется едким запахом.
И я уже даже не переживаю.
Этим меня не удивишь.
Это я первое время в панике звонила в скорую, а потом поняла суть такого представления.
И все бы ничего, но у дедушки действительно есть проблемы с сердцем. Проверять же, когда ему надо давать «Оскар», а когда действительно седативное, не хочется.
Поэтому дед всегда получает только лекарство и мое молчание.
Выпив свою дозу, дедушка прикрывает глаза, подпирая затылком высокую спинку старого кожаного кресла.
— Леся, не заставляй меня нервничать, — уже спокойно произносит он.
Я забираю из его рук стакан, ставлю его на стол, заваленный бумагами, и стараюсь изо всех сил не выдавать тоску и разочарование в голосе:
— Не буду, дедуль. Ложись лучше отдыхать.
— Сейчас-сейчас, внученька, — покорно кивает он. — Пять минут посижу и пойду.
Успокаивающе погладив дедушку по плечу, я оставляю его одного в кабинете.
Концерт закончен.
Никто больше не пререкается, и все свободны.
Оказавшись у себя в комнате, плотно закрываю за собой дверь и просто валюсь на кровать, наплевав даже на то, что на мне все еще сырая пижама.
В голове, как рой ос, мечутся мысли. Не могу выловить из них хоть одну, чтобы сосредоточиться.
Растерянно смотрю в темноте в одну точку где-то на потолке. Перед глазами, как разломанный пазл, мелькают события прошедшего дня.
Первый поцелуй с Виолеттой, первый в жизни прогул пар... Потоп... Потом поцелуй с Виолеттой еще раз... Ее руки... губы... ее такие головокружительные объятия и этот жар, мурашками ползущий по ногам к низу живота...
И всю остроту этих чувств рушит дедушкин голос, возникший в моей голове: «Леся, не заставляй меня нервничать».
Я издаю протижный стон, который глушу, прижавшись изо всех сил лицом к подушке.
Как мне быть, совершенно не понимаю...
Мое решение оставить эти чертовы билеты по эконометрике было принято лишь на эмоциях после очередного запрета дедушки поступить так, как я хочу. А я не хотела купить новый айфон или брендовый парфюм.
Я всего лишь устроилась официанткой в вечернюю смену в ближайший к дому, очень приличный ресторан.
И после этого пришлось отпаивать деда таблетками, пока он заказывал себе венок в бюро ритуальных услуг и место на кладбище.
Мне пришлось тут же уволиться, не отработав ни одной смены.
И это повторяется из раза в раз.
Я была так зла на себя из-за своей беспомощности и зависимости от таких дедушкиных представлений, что... Тогда я уже не думала, а просто делала. Назло.
И давно бы получила свои деньги за билеты, если бы на моем пути не возникла Виолетта.
Из-за нее все пошло не по плану.
Из-за нее я до сих пор не выбросила копию этих билетов, хоть стыд теперь каждый день все больше напоминает о себе.
Это неправильно по отношению к дедушке, каким бы несносным его характер ни был.
Но я обещала Виолетте помочь прежде, чем мной занялась моя совесть.
Да и сама мысль, что ее могут отчислить перед самым получением диплома, вызывала ком в горле.
На ощупь нахожу край одеяла и ныряю под него с головой.
Господи! И о чем я только думаю?
С ума сошла, да?
У меня горят душа и губы от поцелуев...
Мне даже сейчас страшно взять в руки телефон.
Я боюсь увидеть там какую-либо эсэмэску от Виолетты.
И еще больше боюсь не увидеть там ничего.
Но, засыпая в душном, жарком коконе одеяла, я думаю лишь о Виолетте Малышенко.