23
Леся
О Виолетте я думаю весь следующий день.
И когда опаздываю на пару, и когда сижу на ней...
Это глупо, но, кажется, я думаю о ней каждую секунду.
И о том поцелуе... Я ума не приложу, как и о чем теперь разговаривать с Виолеттой, но увидеть ее и поговорить с ней хочется до дрожи в сердце.
Но почему-то мой телефон молчит.
Я сама не понимаю, зачем после второй пары стою у расписания. Причем не у своего факультета.
Ощущаю, как внутри все нервно подрагивает от осознания того, что я делаю.
А я, боязливо озираясь по сторонам, изучаю расписание группы Малышенко.
И сердце радостно подпрыгивает, когда вижу, что на третьей паре у нее сегодня очередная консультация перед госами.
Только вот машины Виолетты нет на парковке перед универом.
Я зачем-то и это проверяю.
И совершенно случайно решаю идти на третий этаж в свой кабинет через второй.
Мимо той самой аудитории, где уже толпятся ее одногруппники.
Уверенно шагаю по коридору, гордо держа голову прямо.
Только вот одним глазом смотрю вперед, а другим вбок. Ищу знакомую фигуру, прислушиваюсь к голосам и чужому смеху.
В общем, в свою аудиторию я возвращаюсь в полном разочаровании.
Виолетты на занятиях нет.
Не выдержав, на паре я, прячась за спинами своих одногрушников, достаю мобильный телефон и захожу в зеленый мессенджер.
Виолетта была в сети чуть больше часа назад.
Решаю уже сама написать ей максимально беззаботное сообщение:
Олеся [01.06. 11:07]:
«А чего это мы прогуливаем подготовку к экзаменам? Билетов на твои госы у меня нет» — и веселый смайлик вместо точки..
Гипнотизирую экран под глухие удары сердца в груди. Но заветные две синие галочки о прочтении не появляются. Ни через минуту, ни через полчаса. Всю пару я сижу как на иголках. Ответа от нее нет.
Я истерзала в руках свой бедный телефон до того, что моя соседка по парте шикает на меня, гневно сверкая глазами:
— Синичкина, хватит ерзать. Достала. Мне преподавателя не слышно.
А я его даже и не пыталась слушать. Мне интересно только одно: где же Виолетта?
И весь учебный день проходит в напряжении.
Именно с таким настроением нехотя иду на еженедельное заседание студенческого совета.
Стоит только переступить порог аудитории, как появляются очень заманчивые мысли.
Может, снова прогулять?
И прогуляла бы, если бы не дедушка, сидящий сегодня дома. Начнутся опять расспросы и допросы, почему я явилась так рано...
Поэтому все равно приземляюсь за первую попавшуюся свободную парту и оглядываюсь.
Почти весь совет в сборе.
Нет пока только Алекса и еще парочки ребят, а вот рыжая, наоборот, в этот раз весьма пунктуальна.
Я не успеваю и подумать об этом, как Майер отрывает свой взгляд от телефона и встречается со мной глазами. Расплывшись в фальшивой улыбке, от которой хочется лишь вздрогнуть, она тут же поднимается со своего места и направляется ко мне.
— Как дела, красотка? — Инга снова устраивает задницу в модных брюках на краю моей парты.
И слово «красотка» из ее змеиных уст звучит скорее как унижение.
— Нормально, — холодно отвечаю я, скрестив руки на груди.
И опять приходится гадать, чего в этот раз Майер от меня надо.
— Как вечер вчера провела? Где была?
— Дома, — говорю еще резче.
Может, до рыжей все же дойдет, что общаться с ней я не хочу.
Но выражение ее идеального лица становится еще более ядовитым.
— Одна? А Виолетта? Ее что, с тобой не было? А, ну да... Она же была занята...
Я едва сдерживаюсь, чтобы надменно не фыркнуть Инге прямо в лицо.
Да, была занята. Мной.
Эта рыжеволосая стерва сейчас действительно пытается меня задеть своими тупыми расспросами?
Но вибрация телефона в заднем кармане моих джинсов мешает мне ответить Инге.
А когда вижу на экране мигающую надпись «Виолетта», то Майер отходит на дальний план.
Схватив сумку, я тут же вылетаю из аудитории, а сердце чуть не выскакивает из груди.
Дрожащими пальцами отвечаю на звонок:
— Алло.
— Привет, Синичкина. Переживаешь, куда я делась?
Осиплый, слегка заспанный голос в динамике творит с моим пульсом, да и просто со мной, невообразимые вещи. Пульс становится неуправляемым, а ноги ватными.
У меня самой даже пропадает голос.
— Малы... — нервно прочищаю горло, — Малышенко, ты еще спишь, что ли?
— Угу, — басит Виолетта.
Я не понимаю, о чем разговаривать дальше. В мыслях словно ураган пронесся. Поэтому задаю самый тупой и банальный вопрос:
— Время видела?
— И что? Я заболела, — сипло говорит она.
Мое сердце еще раз подпрыгивает в груди. Только уже от жуткого беспокойства.
Это ведь я виновата! Это все из-за вчерашних холодных ванн.
Помогла, называется!
— Сильно? Что болит?
— Нос заложен, температура...
— Высокая? Сколько? — Я мечусь от одной стены коридора до другой и тереблю пуговицу на рубашке.
— На четыре градуса выше нормы, — раздается басистый и тоскливый вздох в трубке, а я в шоке замираю посреди коридора.
Не составляет никакого труда посчитать, сколько это...
Мои волосы встают дыбом.
— Виолетта, ты хоть лечишься? Дома есть кто? Врачу звонила? Лекарства пьешь? А...
— Воу-воу, Лесь, — сипло усмехается Малышенко, прерывая мою тираду. — Вопросов много, а я одна. Никакому врачу звонить не буду. Попью витамин С, и норм будет.
— Ну какой витамин С! — Я чуть не ору на почти опустевший коридор. — Виолетта, живо пей нормальные лекарства!
— Так у меня их нет.
Я даже не размышляю над своим решением, а просто четко и грозно говорю недовольно сопящей Виолетте в трубку:
— Будут. Пиши мне свой адрес.
* * *
Боязливо тяну за ручку массивную входную дверь одного из крутых жилищных комплексов в центре города. И она легко поддается, пропуская меня внутрь.
Виолетта сказала, чтобы я входила без стука.
В одной руке у меня сумка с тетрадками, в другой — увесистый пакетик из аптеки. Хоть я и оставила там почти всю свою стипендию, но сделала это без сожаления.
Захожу в темный коридор и сразу натыкаюсь взглядом на огромное зеркало от пола до потолка.
И тут же хочется сделать шаг назад и слинять отсюда. Выгляжу я, конечно... Старые джинсы, мятая рубашка в клетку и разбросанные по плечам волосы. Нужно было хоть немного привести себя в порядок после авральных утренних сборов, но сюда я спешила гораздо сильнее, чем на пары.
— Я здесь, — слышу глухой зов из глубины квартиры.
Оставив сумку и балетки возде двери, я осторожно двигаюсь на голос, а заодно потихоньку осматриваюсь.
У Виолетты очень стильно.
Небольшая гостиная, совмещенная с кухней в светлых тонах, широкий коридор с абстрактными картинами на стене. Не сравнить с моей старой и угрюмой квартирой в сталинке.
Но все завалено ее вещами: Джинсы, футболки, рубашки — все валяется на диване и стульях в гостиной. Неодобрительно качаю головой.
Ну и бардак!
Но все мое недовольство мгновенно испаряется, когда я оказываюсь перед приоткрытой дверью, откуда и слышался голос Виолетты.
Я безумно нервничаю.
Ладони холодеют, а сердце в груди тяжелеет, но отступать некуда.
Когда мне нужна была помощь, Виолетта приехала не задумываясь... Правда, до этого не было таких сумасшедших поцелуев в ванной.
Бесшумный вдох. Выдох.
И я неуверенно захожу в комнату...
В небольшой светлой спальне тот же бардак. Повсюду вещи, а стол завален пустыми коробками из-под пиццы и бутылками газировки.
Я осторожно осматриваюсь в поисках Виолетты. На огромной кровати лежит свернутое в кокон одеяло, из которого торчит только знакомый нос.
А вот и больная.
Кладу лекарства на уставленную стаканами тумбочку и решаюсь присесть на край кровати.
— Ты как? — с волнением интересуюсь я, поглядывая на Виолетту.
— Что-то не очень, — бормочет огромный одеяльный сверток.
И мне так становится ее жалко, что моя рука сама тянется к этому свертку. Кладу ладонь примерно на ее середину и осторожно поглаживаю:
— Температура какая?
— Больше не мерила.
Нахожу взглядом электронный градусник у подушки и показываю его Виолетте:
— Если такая же высокая, то будем вызывать врача.
— Не хочу врача, — шмыгает носом она, покорно забирая градусник. — Говорю сразу: я в больницу не хочу и не поеду.
— Тебя никто туда еще не забирает, — снисходительно вздыхаю я, закатывая глаза.
— Если ты вызовешь врача, а он придет с уколами, то я с тобой больше дружить не буду, Синичкина, — бубнит она из-под одеяла. — Я серьезно. Писать и звонить не буду. И спасать от потопа тоже больше не приду...
«А целовать придешь?» — с трудом сдерживаю себя, чтоб не ляпнуть это вслух.
— Градусник дай сюда, шантажистка, — проговариваю строго, услышав пиканье.
Из-под одеяла появляется рука Виолетты и градусник. С нарастающей в груди тревогой забираю электронное устройство и готовлюсь увидеть кошмар на его крошечном табло.
Но оно светится цифрой 37.
— Мерь еще раз. Что-то он тормозит... — хмурюсь я и возвращаю градусник под одеяло.
Виолетта послушно перемеряет, но устройство опять показывает 37 и ни градусом больше.
— Что там? Температура не упала? — Кокон шевелится, и из него уже появляется не только нос, но и все лицо Виолетты. Заспанное, помятое и обеспокоенное.
— Странно, но все время показывает ровно тридцать семь. Может, сломался? — задумчиво кручу в руках градусник.
— Капец. Не упала... — горько вздыхает Виолетта и опять шмыгает носом.
Неожиданно меня пронзает мысль.
— Малышенко, а когда ты говорила, что на четыре градуса выше нормы, ты что подразумевала? — с подозрением посматриваю на одеяло.
— Как что? Тридцать шесть и шесть плюс четыре градуса — это же тридцать семь, — невозмутимо констатирует она, хлопая заспанными глазами.
Ошарашенно смотрю на сверток из одеяла на кровати.
С ума сойти, занимательная математика!
У меня в одночасье падает камень с души, но возникает непреодолимое желание взять и отвесить кое-кому звонкий подзатыльник.
— Виолетта, блин! — одновременно и с облегчением, и с возмущением выдыхаю я. — Я думала, у тебя сорок и ты здесь ласты собралась склеивать. Неслась к тебе с лекарствами как угорелая...
— Что? Прям неслась? — Ее заспанное лицо расплывается в довольной улыбке.
— Да ну тебя, — фыркаю я. — Тоже мне больная.
— Вообще-то у меня насморк и температура тридцать семь, — сипит она и наконец приподнимается на подушках.
Я изумленно наблюдаю за тем, как из-под одеяла показывается недовольное лицо Виолетты.
Ее волосы взлохмачены, а сама она одета в толстую кофту, штаны и в вязаные цветные носки.
— Ты б еще в тулупе туда залезла, — и едва сдерживаю улыбку.
Виолетта, как обиженный ребенок, скрещивает руки на груди и смотрит на меня исподлобья, сведя брови к переносице.
— Мама всегда говорила, что ноги должны быть в тепле.
— Виолетта, у тебя жарища в квартире. Раздевайся и снова измерь температуру.
Поколебавшись несколько секунд, она решает послушаться.
Виолетта окончательно сбрасывает с себя одеяло, а заодно и лишние вещи. Схватившись за край своей толстовки, она тянет ее вверх, а за ней тянется и надетая под нее футболка.
И я оказываюсь в каком-то сладостно-горячем тумане, потому что реакция моего тела и всех моих гормонов подобна атомному взрыву.
Мой взгляд прилипает к торсу Виолетты. Я как завороженная пялюсь на ее тело, пока низ моего живота настойчиво ноет.
И не от боли, а от какой-то дурной теплоты в нем.
Одновременно мне хочется и сгореть со стыда, и сбежать, и продолжать смотреть на то, как от каждого движения напрягаются крепкие мышцы на ее теле.
Ощущаю себя во всех смыслах не в себе.
Не знаю, какими силами, но заставляю себя отвернуться.
Лучше буду смотреть на бардак на письменном столе Виолетты, чем... о боги...
— Я разделась, — отчитывается она.
«Надеюсь, не догола...» — чуть не срывается с моего языка, но я сдерживаюсь.
— Молодец, — сухо проговариваю я. — И вылезь из-под одеяла.
Виолетта покорно выполняет мою просьбу. Откидывает край одеяла, и на мои колени тут же приземляется планшет. Кажется, он вывалился откуда-то из недр одеяла. И я не придаю этому значения всего лишь секунду... Потом мои глаза расширяются.
Экран планшета светится, поэтому мне не составляет никакого труда увидеть на нем эскиз рисунка: мужчина в странной мантии, держащий в руках горящий огнем... трезубец? И это не какая-то картинка, скачанная из интернета, потому что она открыта в специальной программе для рисования.
— Это твое? — поднимаю взгляд с планшета на Виолетты.
— Ты удивлена, что у меня есть планшет? — ехидно хмыкает она.
— Я про рисунок. Это ты рисовала?
— Ну да. — она спокойно пожимает плечами.
Изумленно смотрю то на нее, то на экран планшета, то снова на Виолетту. Как я упустила этот момент?
— Ты рисуешь? — задаю весьма глупый вопрос.
— У кого из нас горячка? — Виолетта улыбается. — Я же тебе говорила об этом.
— Когда? — недоверчиво хмурюсь.
Не может быть, чтобы я не запомнила такой факт об Малышенко.
— Когда с твоим кучеряхой подралась.
И моя память неожиданно проясняется. Я вспоминаю.
Мы сидели у меня на кровати, и я заклеивала Виолетте пластырем ссадину. К моему лицу моментально приливает кровь.
Она мне не врала!
Тогда у меня в комнате Виолетта сказала правду!
Мы же действительно разговаривали с ней об этом, а я... Боже, ну и дура...
— То есть ты не шутила про Колорадо? — спрашиваю тихо.
— Калифорнию, — сразу же поправляет меня Виолетта, а потом саркастически усмехается:
— Я похожа на клоуншу?
Оставляю при себе ответ, что умирают от насморка в цветных шерстяных носках при температуре тридцать семь именно они, клоунши, и опять смотрю на экран планшета.
— Ты давно это нарисовала?
— Пока ждала тебя. Да это так, — недовольно цокает она, — набросала немного. Потом что-то голова разболелась от температуры.
А я, рассматривая каждый уверенный штрих, каждую деталь этого эскиза, не понимаю: Малышенко сейчас серьезно так пренебрежительно фыркает?
Или чтобы произвести еще большее впечатление?
Но куда уже больше!
Передо мной не какой-то там корявый рисунок школьницы.
— Виолетта, это... — набираю полную грудь воздуха и восхищенно выдыхаю: — Обалденно круто!
На планшет ложатся пальцы Виолетты, а сама она придвигается ко мне.
И так близко, что через пряди волос, прикрывающих мое лицо, проскальзывает ее дыхание.
Оно такое горячее. Значит, у Виолетты все-таки температура...
И мне плевать, что я могу заразиться. Замерев, не отвожу глаз от пальцев Виолетты, которые скользят по экрану планшета. Она сворачивает окно с программой для рисования и нажимает иконку с надписью «галерея».
— Вот. Можешь дальше полистать. Там, правда, много всего про комиксы. Это направление в иллюстрации мне особенно нравится, — сипло, но все же с какой-то гордостью произносит Виолетта.
Да и как не гордиться. От того, что я вижу, у меня пропадает дар речи.
Это уже не просто черно-белые эскизы. Это целые картины и миры на них. На одних изображены супергерои, на других — герои апокалипсиса, а еще очень много фантастического и космического: причудливые корабли, незнакомые планеты и их обитатели.
Все такое яркое и живое... Это неожиданно.
Виолетта Малышенко вот так рисует!
Эта болванка и разгильдяйка, оказывается, не побоюсь этого слова, талант. Нет, талантище!
Я вспоминаю Нину. Кажется, рисование — это семейное дело Малышенко.
— Не понимаю, — шепчу обескураженно, медленно перелистывая один рисунок за другим, — что ты делаешь в нашем университете с такими способностями...
— Иногда учусь, иногда списываю, — чувствую я усмешку Виолетты.
Она все еще сидит очень близко ко мне. Кажется, если я сдвинусь хоть на миллиметр в ее сторону, то смогу прижаться к ней плечом. И это единственное, что может сейчас отвлечь меня от рассматривания рисунков.
Но стараюсь об этом даже не думать.
Я же не прижиматься сюда к ней пришла!
— Я удивлена, — говорю искренне, не сводя взгляда с ярких картинок на экране планшета.
— Надеюсь, в хорошем смысле? А то моего отца это не радует. Он хочет, чтобы я носила руководила какими-нибудь фондами и счетами. Я не хотела учиться там, где учусь. — Шмыгнув носом, она вздыхает.
И в этом вздохе столько безысходности и тоски...
— А чего хочешь ты? — поднимаю глаза на Виолетту.
— Хочу отдать диплом отцу и наконец заняться тем, что важно мне, — отвечает она не задумываясь. И лицо ее сразу становится серьезным. — У нас с ней такой вот бартер. Он хочет, чтобы у меня был этот диплом, значит, он его получит.
Я вдруг все понимаю.
Пазл, который я особо и не пыталась сложить, сложился как-то сам.
— А без экзамена у моего дедушки ты диплом не получишь и учиться не уедешь, — тихо вслух заканчиваю я свою мысль.
— Получается, что так, — как-то грустно усмехается она. — Точнее, без твоей помощи.
Мы замолкаем.
Смотрим друг на друга и даже не моргаем.
Виолетта так близко...
Но меня посещает колючая и неприятная мысль.
Виолетта ведь собирается уехать, а своей помощью я лишь приближу этот момент.
Но тут же сама себя одергиваю.
Так думать нельзя! Я не имею права!
Ведь в слегка припухших глазах Виолетты столько мечты и веры...
А еще мне кажется, что очень медленно, словно каждая секунда безразмерно растягивается, ее лицо приближается к моему.
Мои щеки тут же опаляет жар.
Так, наверное, мне все же пора...
Быстро бросаю взгляд на планшет, блокирую его и откладываю с колен на тумбочку.
— Минут через десять измерь температуру и напиши мне ответ. Лекарства самые необходимые я тебе принесла. И если болит голова, то рисованием пока увлекаться не стоит. — Договорив, встаю с кровати, понимая, насколько негнущимися стали ноги.
— А ты куда? — обеспокоенно выпаливает Виолетта.
Делаю глубокий вдох и поворачиваюсь. Мое сердце совершает предательский кувырок.
Виолетта, такая же мило взъерошенная и заспанная, так искренне и удивленно смотрит на меня зелеными глазами.
— Я? Домой, — как-то слишком неуверенно мямлю.
— Бросишь меня больную на произвол судьбы? — Сидя на кровати, она обиженно хмурится и снова шмыгает заложенным носом.
Уголки моих губ сами собой ползут вверх.
— У тебя просто насморк, Малышенко.
Виолетта неожиданно достает свой телефон из-под подушки и активно стучит пальцем по экрану, а через секунду выдает с важным видом:
— Вот. По международному классификатору болезней насморк входит в групшу острых респираторных инфекций верхних дыхательных путей, включающих в себя...
Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться в голос.
Растрепанная и помятая Виолетта в куче одеял и подушек, зачитывающая мне выдержки из медицинских источников, — это самое настоящее чудо-юдо.
— И что же делать? — вздыхаю я уже с широкой улыбкой.
Она отрывается от телефона и уверенно отвечает:
— Остаться и составить мне компанию на поздний завтрак. Я сегодня еще ничего не ела...
На секунду у меня перехватывает дыхание.
То есть Виолетта не хочет, чтобы я уходила. От этой мысли и страшно приятно, и страшно.
Это значит, что мы опять одни в квартире. И вчера мы как бы не в шахматы играли, оставшись наедине...
— Или ты куда-то спешишь? — Виолетта подозрительно прищуривается в ответ на мое затянувшееся молчание.
Я тут же отрицательно мотаю головой, а она лишь сильнее впивается в меня взглядом.
— Тогда ничего не мешает тебе остаться. Да, Лесь?