20
Виолетта
— Мне кажется, мы вычерпали воды отсюда больше, чем в Атлантическом океане, — стонет Леся, выливая очередное ведро в ванну.
Около часа мы обе усердно ползаем по полу и устраняем потоп, собирая воду тряпками.
Я уже тысячу раз пожалела, что подписалась на все это, но стоит только взглянуть на хрупкие руки Леси и покрасневшие от холодной воды тонкие пальчики, как становится стыдно.
И пускай я сейчас практически насквозь мокрая и продрогшая, но не могу же я бросить Синичкину одну спасать свое имущество.
— Скорее, в Тихом океане, — вздыхаю я, собирая тряпкой остатки воды по углам.
— Почему?
— Потому что самый большой по площади океан — это Тихий, — выжимаю очередной литр в ведро.
Мои руки готовы отвалиться, а правую вообще жжет огнем.
Тренировку в спортзале смело можно отложить на неделю.
— Что? Оценка по географии в аттестате не куплена? — хмыкает Леся.
Боковым зрением вижу, как она устало присаживается на край ванны.
А вот силы смотреть на меня с явным ехидством все же находит.
— Я нормально школу окончила, — не без гордости бормочу я, продолжая вытирать тряпкой пол. — Без троек.
— Спасибо, — неожиданно прилетает от Олеси.
Я удивленно замираю, перестав изображать поломойку. Поднимаю вопросительный взгляд на девочку в розовой пижаме, сидящую на краю ванны.
Меня благодарили за подарки, одолженные деньги и даже за качественный секс, но вот за приличный школьный аттестат... Такая благодарность прилетает впервые.
— Спасибо, что приехала и осталась, — неловко поясняет Леся. Опустив взгляд на свои колени, она нервно обводит пальцем нарисованного на штанине мишку по контуру. — Я просто так растерялась! Вода хлещет, а я даже не знала, куда бежать.
Олеся осторожно смотрит на меня исподлобья. Так пугливо, как будто я сейчас накинусь на нее с претензиями. В голубых глазах появляется столько вины, что у меня сжимается воздух в легких.
Бросив мокрую тряпку, я со вздохом поднимаюсь. Вытираю влажные ладони о такие же влажные джинсы и собираюсь толкнуть речь, что мое присутствие здесь лишь добровольное.
Но не успеваю и рта открыть, как Леся вскакивает и испуганно округляет глаза.
— Виолетта, твоя рука, — лепечет она.
Растерянно осматриваю свои руки. На левой ничего, а вот правая с тыльной стороны разукрашена мелкими кровоподтеками от доктя до самого запястья.
Черт! Так вот что так неприятно щиплет уже целый час.
Сегодня мне однозначно везет на увечья.
— Наверное, когда лезла закручивать кран, обо что-то поцарапалась, — болезненно морщусь я.
— Надо обработать. — Леся тут же кидается к длинному пенаду в ванной. Достает уже знакомую мне аптечку, а я пытаюсь выразить слабый протест:
— Лесь, да не надо.
— Руку давай, — с важным видом командует она.
И я подчиняюсь.
Леся сосредоточенно совершает все медицинские манипуляции. И если в прошлый раз я был так зла, что ничего не замечала, то сейчас внимательно слежу за каждым ее движением.
Нет, я полностью доверяю Лесе в плане антисептической обработки. Мне неинтересно, что и как она делает.
Мне просто хочется наблюдать за ней. Особенно когда она так близко.
Я вижу, как появляется мелкая складка между темными бровями, когда Олеся скрупулезно проходится ваткой по моей руке.
Замечаю, как иногда она покусывает свои губы... И не могу не рассматривать тоненькие изящные пальчики. На них нет яркого маникюра.
И в мою голову врывается горячая мысль, что, оставь эти пальцы следы на моей спине, я бы и слова против не сказала.
Но одной мыслью я не отделываюсь.
Я вижу эту картинку перед глазами.
Вот черт.. Кровь от моей дурной башки отливает прямо вниз.
— Да уж. От меня у тебя сплошные травмы. То бровь, то рука... — грустно тянет Леся.
— Фигня, — нервно прочищаю я горло. Отвожу взгляд от Леси, заклеивающей мне лейкопластырем самые большие ссадины, на узор кафеля. — Скоро заживет.
— Шрамы красят. Легче будет разбивать сердца.
Усмехнувшись, качаю головой:
— К разбитым сердцам я не имею никакого отношения.
Леся перестает заниматься моей рукой. Чувствую на себе ее скептический взгляд.
— Еще скажи, что это они сами.
Слышу в словах Олеси иронию.
— Если хочешь знать, — хмыкаю я и слегка понижаю голос, когда склоняюсь над Синичкиной, — то перед тем, как уложить девушку в постель, я всегда говорю прямо, что это на один, ну максимум два раза. Но почему-то мне никто не верит. А в итоге виновата остаюсь я.
Не знаю, зачем я посвящаю Лесю в такие подробности своей интимной жизни, но мне однозначно нравится, как ее щеки становятся алыми.
Громко фыркнув, она закатывает свои большие глаза к потолку:
— Надо же! Какая ты честная.
И сейчас я все-таки решаю сказать ей то, что тревожило меня весь вечер:
— Да, и поэтому я честно хочу извиниться перед тобой за сегодняшнюю выходку в столовой.
Олеся тут же немного теряется и шумно сглатывает, а вот румянец становится еще ярче.
— Ничего. Все нормально.
— Нет. Правда. Я не хотела... — Вру! Хотела же! — То есть... — И какого черта я мямлю? — В общем, надо было догадаться раньше, что ты никогда не целовалась, — в конце концов выдаю я.
Леся вообще становится пунцовой.
— Да с чего ты это взяла?! — Она стреляет в меня возмущенным взглядом, часто хлопая ресницами.
— Ты просто так бурно отреагировала. Да и во время поцелуя мне показалось...
— Тебе. Показалось, — цедит Леся. — Или ты намекаешь, что я плохо целуюсь?
Синичкина! Заноза ты мелкая!
Она еще меня об этом спрашивает?
Та, кто въелась своим невинным поцелуем мне в молекулы.
Та, кто даже не ответила мне на поцелуй.
— Плохо, — едко говорю я.
И зрачки Леси становятся в несколько раз шире.
— Неправда. Я... Я просто растерялась. На нас в упор смотрел Алекс.
Ах, Алекс, значит...
— Так докажи сейчас, что мне показалось. Твоего Алеши здесь нет. Теряться нечего, Лесь.
— Малышенко, ты пытаешься взять меня на слабо? Мы же не в детском саду. — И пусть она смело таранит меня взглядом, но дрожь в голосе выдает ее с головой.
Леся нервничает.
Издеваюсь ли я? Издеваюсь.
Потому что начинаю нервничать сама.
— Вот именно. Мы взрослые люди, — сиплю я, гипнотизируя глазами Лесю. — А тебе ведь действительно слабо и...
— Без проблем. Давай, но это только ради того, чтобы ты заткнулась. — Она обрывает меня, лихорадочно выдыхая свой резкий ответ.
Я надменно усмехаюсь, но с меня слетает вся спесь, как только девочка в смешной пижаме делает осторожный шажок, и теперь между нами расстояние, которое не измерить даже миллиметрами.
Она решительно вскидывает подбородок и смотрит в мои глаза. И ее прямой и сосредоточенный взгляд не оставляет мне выбора.
Внутри лишь сильнее разливается тягучее чувство предвкушения. Начинает щекотать все нервные окончания, заставляя меня неосознанно облизать губы.
Черт возьми! Серьезно?
Синичкина сделает это?
И от этой мысли приятно тяжелеет под ребрами.
Возможно, проходит вечность, прежде чем дрожащие темные ресницы Леси опускаются, а моей щеки касаются кончики ее пальцев.
И все напряжение у меня внутри ухает куда-то вниз живота.
Она делает судорожный вдох и, приподнявшись на носочках, тянется ко мне.
Я вижу, как ее приоткрытые губы приближаются к моим губам.
Я чувствую на губах ее дыхание. Теплое и жутко будоражащее.
Леся действительно целует меня.
На расстоянии.
И даже не обнимает.
Нерешительно задевает мои губы своими.
Но это и поцелуем не назовешь.
Это просто едва ощутимые прикосновения.
Осторожные, робкие... И естественно, без языка.
Но и этого достаточно, чтобы заставить мое сердце бешено стучать, тогда как сама я стою, боясь шелохнуться.
Я просто ощущаю дурманящее тепло, исходящее от Леси.
Ее поцелуи настолько невесомые, что я даже не сразу соображаю, как они прекращаются.
— И как? — слышу с придыханием где-то у своего лица.
Открыв глаза, попадаю под пробивающий такой детской наивностью взгляд Олеси.
Я просто тону в ее бездонных голубых глазах.
И ведет меня от этого уже не по-детски.
— Ты целуешься плохо, Синичкина. — Мой голос срывается в шепот. И когда Леся обиженно закусывает нижнюю губу, срываюсь уже я сама. Жар с размаха ударяет в грудную клетку, и я хриплю на выдохе: — Но я тебя научу.
Не думая, обхватываю ее лицо ладонями и впиваюсь в ее рот поцелуем.
Взрослым. Жадным. Настоящим. Настырно толкаясь языком к мягким губам, ощущаю их теплый вкус.
Такой же, как и сегодня утром... И, черт подери, Леся отвечает мне сама. Первая находит мой язык своим.
Моя голова тут же становится ватной, а пульс зашкаливает.
Кладу ладони на ее талию.
Сжимаю. Притягиваю к себе.
Делаю так, чтобы она и сдвинуться не смогла. И то, что Олеся не сопротивляется, а сама обвивает мою шею руками, все обостряет.
Ее холодные пальчики скользят по моей коже вверх и прячутся у меня в волосах, а миллиарды будоражащих мурашек стремительно опускаются вниз по телу.
Я не могу это контролировать.
Леся слишком уютная и хрупкая. И вызывает во мне чересчур много желаний, которые стоит держать при себе.
Но мать вашу!
Ее рот слишком горячий.
Ее язык с каждой секундой становится слишком пытливым. А ее запах...
Мои мысли путаются. Я позволяю себе больше.
И мне глубоко плевать, что мы так не договаривались.
Делаю два шага вперед, оттесняя Олесю к стене.
Заставляю прижаться к ней спиной. Слегка прикусываю за нижнюю губу и тут же получаю самый крышесносный звук в мире.
Олеся мучительно стонет и с силой сжимает мои волосы на затылке, а у меня болезненно сводит внизу.
Отпрянь же от меня, Синичкина! Вмажь мне сейчас по морде, ибо я чокнулась.
Да, у меня поехала крыша.
Мы вообще-то зажимаемся у стены совдеповской ванной.
Обе продрогшие, мокрые и грязные.
И дрожащая Леся льнет к моей груди, где мое сердце сейчас пробьет дыру.
Но мне этого мало.
Я больше не я, а один сплошной гормон гребаного сумасшествия и дурости.
Я целую Лесю с не поддающимся никакой логике остервенением. Пытаюсь найти в себе хоть крупицу здравомыслия и чувство, что мне все это неприятно.
Но мне приятно.
Приятно, что она пусть и неумело, но мягко отвечает мне на поцелуи.
Прижимается ко мне изо всех сил.
Мне приятно вести ладонью по талии, скользить по изгибу спины, а потом позволить себе нырнуть пальцами под этот дурацкий розовый хлопок пижамы.
Я скольжу руками по бархатной коже. Не хочу отрываться от нее.
Моя ладань ведет по ребрам, пока не оказывается там, где должен быть лиф.
Твою мать.
Какого черта под пижамной футболкой у Синичкиной ничего нет?
— Виолетт, не надо... Пожалуйста...
Беспомощный шепот совсем не отрезвляет.
Я перестаю чувствовать хаотичное движение Лесиных ладоней у себя в волосах.
Теперь они упираются мне в грудь.
Я отстраняюсь, мигом убрав свои руки оттуда, где им вообще не место.
Подпираю ледяную кафельную стену, нависая над дрожащей Олесей.
Мы стоим друг напротив друга и обе дышим, как загнанные звери.
И подлый хищник здесь точно я...
Мои глаза закрыты, потому что я честно жду заслуженной оплеухи. Сейчас даже удивляться не стану.
Но ничего не происходит.
Две... три секунды...
Все то же молчание и наше беспредельно громкое, судорожное дыхание...
До боли сжав кулаки, глубоко вдыхаю и, оттолкнувшись от стены, делаю шаг назад.
И только тогда открываю глаза. Я тону в глубоком чувстве необратимости. Лесины горящие огнем глаза смотрят испуганно.
И я знаю, что она не боится меня. Нет.
Я, наверное, сейчас смотрю на нее точно так же.
Потому что мы обе не догоняем, что сейчас вообще произошло.
Может, планета с орбиты двинулась?
Иначе как объяснить хаос в моей груди?
Он давит. Бьется о ребра и принуждает разглядывать прижавшуюся к стене и ошалело хлопающую ресницами девочку напротив и ни черта не понимать.
Темные волосы собраны на затылке во взъерошенный хвост.
Неестественно алые щеки.
Худая и несуразная в этой жуткой пижаме.
Блеклая.
Невзрачная.
Сутулая.
Стремная.
Но ее губы сейчас припухли именно от моих поцелуев. Черт возьми.
Я не понимаю, что нашла в Олесе Синичкиной.
Зато легко осознаю, что если сейчас снова не ворвусь в ее рот языком, то можно смело оформлять мне место в дурдоме.
Да пошло оно все!
И Леся, видимо, сама понимает, что будет дальше... Потому что воздух между нами вот-вот сдетонирует.
Она облизывает губы и, мать же вашу, слишком покорно опускает ресницы, а я хочу сделать шаг к ней.
Хочу, но не успеваю.
— Олеся! — разносится по всей ванной ледяной бас.
Я чуть не подпрыгиваю. Поворачиваюсь на голос и чуть не подпрыгиваю снова.
Мне приходится несколько раз похлопать глазами.
Зажмуриться.
И еще раз ошеломленно поморгать.
Все.
Я точно не в себе.
Меня начинают преследовать глюки.
Правда, какие-то слишком реальные.
Седовласый глюк в знакомом черном костюме, рубашке в клеточку и с чемоданом в руках.
Он с каменным лицом смотрит то на меня, то на Лесю. А потом опять говорит:
— Олеся, что здесь происходит?
Я перевожу взгляд на Синичкину.
От ее румянца не осталось и следа. Она, смертельно бледная, жмется к стене, но молчит.
И глюка это не устраивает.
— А вы, Малышенко, что здесь забыли?
И я молчу, потому что никак не могу сообразить, что делает глюк Аркадия Борисовича Гольцмана в квартире у Леси.
Но все становится куда сложнее, когда Олеся все-таки подает голос.
Ее ответ обрушивается на меня как айсберг, бьет по башке, вызывая ощущение полного абсурда:
— Привет, дедуль.