13
Леся
— Малышенко, ты обалдела? Я не стану с тобой целоваться, — говорю я и изо всей силы сжимаю губы.
— Я и не собираюсь, — нагло ухмыляется она, продолжая удерживать меня за талию. — Нам нужно не поцеловаться.
— Что за игра дуракая? Так сделать сможет каждый.
— Это только кажется. Обычно в нее играют те, кто испытывает друг к другу хоть какую-то симпатию, но еще не пара. Один соблазняет, другой должен продержаться как можно дольше и не поддаться своим гормонам, — почти шепчет Виолетта. Ее лицо так близко, что мы едва не касаемся носами. — Но к нам это не относится. Просто поиграем на публику.
— А если я не хочу так играть? — протестую я и сжимаю пальцы в кулак, пытаясь всячески увеличить расстояние между нами.
Но Виолетта как глыба.
Не двигается ни на миллиметр.
— Поздно, — тихо констатирует она, а в ее глазах зажигается огонь. — Твой Алеша уже здесь и смотрит во все глаза.
Мое сердце начинает стучать сильнее. И я не понимаю, это оттого, что Алекс наблюдает за нами, или потому, что именно в этот момент мою талию еще сильнее сжимает одна ладонь Малышенко, а другую она запускает мне в волосы?
Виолетта рывком снова притягивает меня к себе, будто действительно собирается поцеловать. Но замирает, а наши лица теперь так близко, что мы соприкасаемся носами. Меня парализует от этого странного щекочущего покалывания в груди.
— Давай, Синичкина. Тебе надо подыграть мне. Всего пять минут. Сделай вид, что тебе все это нравится. Попробуй не выглядеть так, будто хочешь меня ударить. На нас же все смотрят, — шепчут ее губы, а я чувствую сладкий аромат жвачки. Настолько сладкий, что в моем животе образуется теплый спазм.
Делаю глубокий неровный вдох. Господи, как же я хочу сейчас ударить Малышенко! Особенно за то, что она оказалась тогда в той подсобке.
За то, что назвала меня стремной.
За то, что она оказалась на отчислении именно у моего дедушки.
За то, что втянула меня во всю эту авантюру.
За то, что из-за нее я сейчас обнимаюсь с ней у всех на виду...
И саму себя ударить тоже хочется.
За то, что такая слабохарактерная и ведомая.
За то, что я стремная дура, решившая однажды пригласить парня на свидание.
Черта с два! Выкусите!
И Смирнов в том числе!
Лицом я, значит, не вышла для звезды универа?
Разжимаю затекшие кулаки.
Убираю руки с вздымающейся груди Виолетты и касаюсь ими ее лица. Осторожно прикладываю их к щекам. Зажмуриваюсь... И как только подушечками пальцев ощущаю мягкую кожу ее щек, вся покрываюсь мурашками...
А Малышенко шумно выдыхает.
От ее парфюма у меня кружится голова. Даже с закрытыми глазами...
Я открываю их и тут же попадаю под прожигающий взгляд Виолетты.
Я не понимаю, что со мной происходит. На мое тело одновременно накатывают жар и слабость.
Такая же, как и в коридоре, когда Виолетта заставила обнять себя.
Такая же, когда она дышала мне в шею и ухо, пока на нас смотрела Майер. И мое сердце опять пытается выскочить из ребер.
Почему так происходит уже сотый раз за вечер?
Рассматриваю каждую черту лица Виолетты, а Малышенко лишь вызывающие ухмыляется и шепчет мне в губы:
— Уже лучше. Не сидишь как деревяшка. — Она пальцами перебирает мои волосы, а потом касается ими моей шеи.
— Я. Не. Деревяшка, — произношу это с паузами, ощущая дикую волну неописуемой злости, смешанной с трепетом.
Не отрывая взгляда от Виолетты, веду головой, задеваю ее кончик носа своим, слегка отстраняюсь и запускаю ладони ей в волосы.
Странно, ее всегда взъерошенная копна казалась такой жесткой, но мои пальцы зарываются в мягкую шевелюру. Я неосознанно сжимаю их и чувствую, как в ответ сильнее сжимается горячая ладонь Виолетты на моей талии.
— Он все еще пялится на нас. Глаза сейчас вылезут из орбит, — довольно говорит Виолетта и ведет рукой по моей шее вверх.
Я едва не спрашиваю: кто он?
Пока мой затуманенный мозг не сигналит мне — Смирнов!
Я же здесь из-за него... и Майер...
Но мне сейчас явно не до них...
Потому что пальцы Виолетты касаются моего подбородка, а потом аккуратно его сдавливают.
Я судорожно вдыхаю воздух, приоткрывая рот. И улыбающиеся губы Виолетты оказываются в такой близости от моих, что меня накрывает фантазия, будто они касаются меня...
Я чувствую обжигающее дыхание у своего лица, ощущаю горячие пальцы, которые гладят мой подбородок. Все мое напряжение плавно стекает вниз живота, оставляя за собой непривычную пустоту внутри...
Не понимаю, почему я вообще позволяю себе такое?
Толпа вокруг нас неожиданно одобрительно гудит.
— Что это? — хватаюсь за остатки реальности. Изо всех сил пытаюсь вернуться в происходящее и избавиться от пугающих ощущений в своем теле.
— Первая пара сдалась, — хрипит Виолетта и, убрав ладонь с моего лица, опять бережно запускает ее в мои волосы. — Остались мы и еще одни. Сможешь продержаться и не поцеловаться со мной?
У меня перехватывает дыхание.
Она издевается!
Весь этот дурацкий вечер просто наслаждается тем, что я здесь в роли белой вороны.
Да она садистка!
В ее потемневших глазах я вижу лишь неподдельное нахальство.
Боже, не дай мне придушить Малышенко, когда здесь столько свидетелей!
Меня накрывает очередной волной злости и трепета.
Резко дергаю Виолетту за волосы, заставляя ее втянуть воздух сквозь зубы.
— Целоваться с тобой я никогда не стану, Вайолет, — ядовито произношу ей в лицо.
Тьма полностью перекрывает зеленые радужки напротив.
Дыхание Малышенко учащается, а ее пальцы на моем затылке тут же фиксируют мою голову. У меня нет возможности пошевелиться, я могу лишь смотреть в горящие бешенством глаза.
— Никто не смеет меня так называть, Синичкина.
— А я буду. Ва-йо-лет... — смакую я каждый слог.
Желваки на ее лице танцуют ламбаду.
— Леся-я, — угрожающе рычит она.
Толпа вокруг нас уже ведет обратный отсчет, а я издевательским шепотом повторяю имя Виолетты... Мне хочется довести ее до ручки.
И даже взбешенный взгляд Малышенко не пугает так, как жар, хлынувший по моему телу, когда она прижимает меня к себе так сильно, что я перестаю соображать.
Все в комнате, заполненной людьми и гудом голосов, сливается в белый шум.
Виолетта больше не смотрит мне в глаза. Ее ресницы опускаются.
Теперь она, тяжело дыша, прожигает взглядом мои губы.
Я зачем-то повторяю ее жест.
И зачем-то задаюсь вопросом: губы Виолетты такие же горячие, как и ее дыхание?
И толпа вокруг нас взрывается диким ревом. Они определили победителя...
* * *
— Ты видела? Видела, как она смотрела? Я думала, она просто взорвется от злости, — кружусь на месте, широко расправив руки.
— Ну, на тебя смотрела не только она. Все, — хмыкает Виолетта. — Ты была гвоздем программы.
Перестав кружиться, торможу напротив Малышенко, сидящей на капоте своей машины.
Несколько секунд смотрю, как она в теплом свете фонаря жует огромный гамбургер, а потом прячу лицо в ладони.
Мы уже час назад как уехали с тусовки, а меня все еще не отпускает какое-то невообразимое чувство. Наверное, это эйфория?
Или как еще можно назвать состояние, когда хочется одновременно и петь, и плясать?
Здесь, посреди пустынной парковки торгового центра, майской ночью.
Я все еще чувствую в руках и ногах нервную дрожь, но теперь она жутко приятная.
Весь вечер меня швыряло то в дикий жар, то в лютый холод.
Еще все эти взгляды, перешептывания вокруг. Этим любопытным носам не хватало только микроскопов и луп.
А некоторые девочки из студсовета в упор меня не узнали. За исключением, конечно же, Майер. О, ее змеиный прищур я теперь вообще вряд ли забуду. Очень надеюсь, что она стерла от злости свои виниры.
Несколько раз мы столкнулись с ней в толпе нос к носу, и она даже не поздоровалась.
Лишь проткнула меня и Виолетту взглядом. Молча.
Я думаю, это победа.
Правда, Алекс так и не попал в поле моего зрения.
За исключением той встречи в коридоре и в момент этой странной игры. Но в обоих случаях я не видела его реакции. По закону подлости он всегда оказывался у меня за спиной.
Но и шокированная физиономия Инги стоила всей этой подготовки.
Стоило даже того, что милая Нина буквально гонялась за мной до квартире, пытаясь надеть под платье портулею. И первые секунды в ней я вообще ощущала себя как... прости господи.
И мне нужно признаться самой себе, что сегодняшний адреналин стоил всех зажиманий с Виолеттой.
И надо признать, Малышенко, не считая своего пошловато-тупого юмора и порой слишком наглых телодвижений, от которых растекалось тепло по всему телу, держалась очень натурально.
Я же не глупая.
Я прекрасно понимаю, что девушки Виолетты — это птички иного полета.
И мое появление с ней могло нанести сокрушающий удар по ее имиджу.
Но надо отдать должное имиджу моего дедушки. Его Малышенко, кажется, боится гораздо больше.
Весь вечер Виолетта вела себя так, словно это и не игра вовсе.
Уверенно представляла меня всем, с кем приходилось общаться.
Всегда держалась рядом и... Черт возьми, но где-то в глубине души мне было с ней спокойно. Я даже забыла, что из дому я уходила, поцапавшись с Бо.
Делаю глубокий вдох и выдох. Осторожно растопыриваю пальцы, поглядывая через них на Виолетту. Опершись разведенными ногами о рещетку радиатора, она вальяжно сидит на капоте своей черной тачки и ест гамбургер так, что за ушами трещит.
Опускаю руки и наблюдаю за Виолетту, уже не сдерживая улыбку.
— А я предлагала взять еды и тебе. Будешь? — Она неожиданно перестает жевать и, невинно моргая, протягивает мне надкушенный гамбургер.
У меня снова что-то сжимается в животе. И это точно не от голода. Я настолько накачана эмоциями, что мне не до еды.
Эти приятные спазмы отдаются по всему телу, потому что Малышенко в этот момент чересчур... милая. Хочется даже поругать себя за такие мысли, но не могу. Обычно напыщенная и важная, Виолетта сейчас — сама непосредственность.
Надо же!
Давлюсь смехом и качаю головой, отшучиваясь:
— Нет. Спасибо. Я после шести не ем.
— Оно и видно, — хмыкает она, отправляет в рот оставшуюся часть булки с мясом и тянется в бумажный пакет за салфетками.
Я выгибаю брови и вопросительно смотрю на Виолетту, а заодно ставлю руки на пояс:
— Не поняла. Хочешь сказать, я толстая?
Виолетта закатывает глаза, вытирает рот салфеткой и кидает ее обратно в пакет.
— Я хочу сказать, что по твоей фигуре заметно, что лишнего себе не позволяешь. — Слегка откинувшись назад, она упирается руками о капот и оценивающе смотрит куда-то в меня.
Я недовольно смотрю в ответ. Вот она. Видимо, ее язвительная натура была просто голодна, потому что опять вернулась та же Малышенко. Но щеки мои загораются сами собой.
— Ты, кстати, ни слова не сказала о том, как я выгляжу. — Показательно поправляю подол платья и одергиваю полы джинсовки. — Твоя сестра старалась, между прочим.
— Я думала, по моему лицу все и так видно.
— Видно что?
— Что нормально ты выглядишь, Синичкина. — Виолетта саркастически усмехается уголком рта.
А я хмурюсь.
Я себя в зеркале не узнала, сотни глаз сегодня просто испепеляли меня... И никто даже не усмехнулся мне в лицо. Впервые в жизни ощутила себя как-то иначе, чем просто Олеся Синичкина, студентка первого курса факультета инноваций.
А Малышенко, значит, всего лишь нормально?
На секунду во мне вспыхивает искра обиды, но я гашу ее холодной мыслью. А мне-то какая вообще разница, что думает она?
Желаемый эффект от этого вечера был достигнут: Майер в осадке, Смирнов вроде тоже. А я теперь вроде и не такая стремная.
Осталось решить лишь один вопрос, который вертится в моей голове с того момента, как Виолетта привезла меня к моему дому.
— А что дальше? — прямо бросаю Малышенко. — Нам продолжать играть этот спектакль? Что, типа, мы... ну... — Пытаюсь подобрать слова, а мое лицо снова краснеет.
— Что мы все еще пара? — спокойно договаривает Виолетта, постукивая подошвой кроссовки по решетке радиатора.
Поджимаю губы и киваю.
Со вздохом она задумчиво устремляет взгляд в ночное небо, будто ответ читается именно там.
— Если мы завтра появимся в университете и сделаем вид, что любовь прошла, завяли помидоры, то это будет как-то подозрительно... — говорит Виолетта. — Думаю, пока стоит придерживаться этой легенды. Тем более пар у меня сейчас нет, лишь консультации перед госами. Так что сильно надоедать тебе не буду. Я же надеюсь, ты не передумаешь отдать мне ответы. — Она перестает пялиться на майские звездочки и устремляет вопрошающий взгляд на меня.
И вся эта ночная загадочность и романтичность тут же рассеивается.
Не спасает обстановку даже этот одинокий фонарь на парковке у машины Малышенко.
Теперь вздыхаю уже я.
— Не передумаю, — бормочу и ощущаю, как горчит на языке. — Значит, пока придерживаемся той же легенды. Я поняла. Играем дальше.
— Точно! Игра. — Встрепенувшись, Виолетта спрыгивает с капота и лезет во внутренний карман своей ветровки. И, сияя ехидной улыбкой, отдает мне свернутые в тонкую трубочку
оранжевые бумажки. — Держи. Ты выиграла честно. Редко кто не поддается моим чарам.
Мне снова становится жарко.
Сердце ныряет куда-то в желудок. Меня едва не переключает обратно туда... в ту самую игру... в головокружительную секунду «до»...
Глотая ком в горле, я резко встряхиваю головой.
Нельзя вспоминать о той игре.
— Спокойной ночи, Малышенко. — Делаю вид, что не замечаю протянутых мне купюр. Разворачиваюсь и уверенным шагом направляюсь в арку под домом напротив парковки.
— Лесь, а деньги? — слышу у себя за спиной.
— Это тебе на еще один бургер, — громко оповещаю я на всю улицу, даже не оборачиваясь.
— Давай хоть отвезу до дома. Нечего по ночам шастать.
— Ты машину дольше заводить будешь. — Продолжаю шагать в сторону своего дома, почти скрываясь под его аркой.
Точный адрес Виолетте я не сказала. Бабули в нашем доме уж больно глазастые и языкастые.
— Ты точно дойдешь? — еще громче басит Виолетта мне вслед.
— Да! — выкрикиваю перед тем, как окончательно скрыться за темным поворотом.
И сразу же замираю и не дышу. Слушаю. Слушаю не как заводится мотор машины на парковке, а стук своего сердца. Оно хаотично барабанит между ребер.
И когда все-таки слышу удаляющийся звук рычащего мотора, с глупой улыбкой до ушей медленно плетусь по тротуару мимо чужих подъездов к своему.
Я витаю в облаках.
И возможно, так высоко, что не сразу понимаю, что на тротуаре передо мной вырастают двое.
— Опачки. — Прокуренный хрип заставляет меня резко затормозить. — Красота, а чего одна? Проводить?
Мне требуется меньше секунды, чтобы понять — это плохо. Очень плохо. Потому что двое мужиков передо мной не смахивают на рыцарей.
Вместо доспехов на них черные спортивные костюмы, а на рожах жуткие ухмылки.
Бросаю беспомощный взгляд за их спины.
До моего подъезда от силы метров двадцать.
Я даже вижу, как мерцает тусклая лампочка над ним.
Но мне точно не дадут до него дойти. Во рту противно пересыхает.
Я хожу этой дорогой каждый день, и не только в светлое время суток.
И за то, что меня заметили и пристали именно сегодня, мне хочется винить новое платье и эти чертовы ремешки.
Сейчас я уже жалею, что решила скрыть свой адрес от Виолетты.
Не говоря ни слова, я молниеносно разворачиваюсь и быстрыми шагами направляюсь обратно к парковке за аркой дома.
— Девочка, — мерзкий гогот за моей спиной подгоняет меня перейти практически на бег, — ну куда же ты?
Дрожащими руками вытаскиваю из кармана джинсовки телефон, уже понимая, что номера Виолетты у меня до сих пор нет. Мы так и общаемся в этом дурацком чате.
Я не знаю, уехала она или нет, но молюсь, чтобы хотя бы недалеко.
Я просто пишу в наш чат.
Аноним 1301 [29.05. 00:54]:
«Вернись! Их двое».
Надежды мало, а жизней у меня не девять...
Видимо, поэтому мой мозг успевает в подкатывающей истерике вспомнить и про Бо.
Господи! Хоть бы он взял трубку.
Он же ближе всех. Ему лишь спуститься с пятого этажа.
Только бы Бо не спал и не продолжал на меня дуться после сегодняшнего разговора!
— Олесь, а ты чего так поздно звонишь? — раздается недоуменное в трубке практически сразу. — Что-то слу...
— Бо, миленький, встреть меня, пожалуйста. Мне... — тараторю дрожащим голосом.
Пять шагов.
Мне осталось всего лишь несчастных пять шагов, и я вынырну из темноты двора в арку.
Меня хватают за руку и резко тормозят.
Телефон тут же летит на землю, а я застываю от леденящего страха.
— А вот и догнали. — Один из мужиков тащит меня к себе, а смех второго где-то рядом режет слух.
Я хочу заорать, но оказываюсь в том самом кошмаре, где вместо крика из горла вылетает тишина.
В голове проскакивают миллиарды чудовищных картинок моей возможной участи.
Наверное, именно они заставляют меня на каких-то остатках самообладания изо всех сил толкнуть мужика, который держит меня за руку. Чудом вырываюсь, а темноту и тишину двора прорезает свет фар и визг тормозов.
Когда вижу знакомый черный капот и решетку радиатора, то готова просто зарыдать в голос.
Мне кажется, что Виолетта с битой в руках вылетает из машины раньше, чем она останавливается.
— От девушки отошли, — скалится она, делая взмах битой.
И этого оказывается достаточно, чтобы сбить с этих двоих спесь.
И мы с Виолеттой остаемся во дворе уже одни.
— Ты как? — Перестав сверлить звериными глазами темноту, где исчезли эти два козла, Виолетта опускает биту и переводит взгляд на меня. С тревогой осматривает с головы до ног.
— Синичкина, — прерывисто выдыхает она, — какого хрена ты одна поперлась? Сложно было дать себя довезти? Что за детский сад? Башкой думать умеешь вообще?
Это становится последней каплей, вызвавшей бурю.
Мои губы предательски вздрагивают, и я разражаюсь рыданиями, закрыв лицо руками.
Чувствую себя как маленькая девочка, которую наказали и поставили в угол. Причем ни за что.
Виолетта что-то говорит, а точнее, отчитывает, но я ее уже не слушаю. Ощущаю на своих плечах тяжесть горячих ладоней.
— Ладно, все. Я успела, и это главное... — бормочет мне Виолетта куда-то в макушку.
Поднимаю голову, и наши лица оказываются друг напротив друга. Близко. Опять.
Который раз за этот вечер.
Через соленую пелену слез замечаю, как растерянный взгляд Виолетты сосредоточенно скользит по моему лицу... Глаза... губы... снова глаза...
— Не реви, птичка синичка... — На лице Виолетты появляется полуулыбка.
Чувствую, что ее теплые лапищи на моих плечах осторожно сжимаются.
Я всхлипываю.
И дрожу еще сильнее.
Хочу просто прошептать Виолетте самое искреннее спасибо, на которое только способна, но не успеваю.
— Руки от нее убрала, мразота! — слышится грозное на всю округу.
А приятную дрожь тела сменяет сход по спине ледяной лавины.
Богдан!
Мы одновременно поворачиваемся на голос. Со стороны моего подъезда на нас летит Бо. В домашних штанах и тапках.
Виолетта ошарашенно округляет глаза, а я не успеваю вставить и слово.
Лишь испуганно ловлю ртом воздух, когда кулак Богдана со всего размаху врезается в лицо Малышенко.