Глава 4
С утра лил дождь — один из тех, что ничего не обещают, кроме сырости и шлёпанья босых ног по крыльцу. Камера уныло молчала, чайник громко бурлил, а Денис сидел на подоконнике и безнадёжно снимал, как капли стекают по стеклу.
— Глубоко. Символично, — прокомментировала Ксюша, разваливаясь на старом диване с книгой. — Жизнь уходит, стекло плачет, творец в тапках.
— Угу. Будет переходом между сценами. «Село в дождь: пауза между подвигами».
— Мы ни одного подвига ещё не совершили.
— Подожди, ты по уши в пыль падала, я пел под угрозой шантажа, а медсестра почти дала Кеше диплом.
Он спрыгнул с подоконника.
— Кстати, о подвигах. Сегодня — операция «Саня». До деда мы так и не дошли.
— А ты уверен, что это безопасно? — Ксюша приподнялась на локтях. — В смысле, человек живёт с табуреткой на крыше. У него может быть альтернативное представление о реальности.
— Именно поэтому он нам и нужен.
К деду Сане они подошли, как к святилищу: медленно, с опаской, с операторским уважением. Дом стоял чуть в стороне от улицы, подпертый кустами и философией. Табуретка на крыше действительно была — гордо одинокая, будто ей принадлежала вся перспектива деревни.
— Саня! — окликнула Ксюша.
Ответа не последовало, только на крыше зашевелилась фигура в клетчатой рубашке. Она встала, потянулась, как будто просыпался не человек, а ленивый дух, и посмотрела вниз.
— Гости? Или налоговая?
— Ни то, ни другое! Мы снимаем кино! — прокричал Денис, поднимая камеру как флаг.
— Ну, если кино... Тогда поднимайтесь. Я как раз проснулся и нашёл смысл жизни.
Поднимались по приставной лестнице, шаткой, как сценарий после пятого редактора. На крыше стояла табуретка, рядом — баночка с огурцами, пепельница из крышки от кастрюли и старое радио.
Саня оказался совершенно не тем, кем они его представляли. Вместо хрестоматийного пьяного деда перед ними сидел высокий, сухой мужик с проницательными глазами и голосом, как будто он каждое утро начитывал внутренний подкаст о мире.
— Знаете, почему я тут сижу? — спросил он, щурясь в сторону горизонта.
— Чтобы не мешали? — предположила Ксюша.
— Нет. Потому что только отсюда видно, как быстро течёт время. Вон, гляньте: вчера вон та берёза была ниже сарая, а сегодня — выше меня. А вон тот забор — год назад его дети разрисовали, а теперь взрослые красят. Всё — кадры. Жизнь — сплошное кино, только оператор — Время.
— Он гениальный, — прошептал Денис.
— Я слышал, — сказал Саня. — У меня слух — как у старого кота: всё понимаю, но реагирую выборочно.
— Давайте интервью? Прямо здесь. Вы — сокровище, — сказала Ксюша, доставая блокнот.
— Пишите. Только не передавайте меня в архив.
Ксюша:
— Представьтесь, пожалуйста. Кто вы, Саня?
Саня:
— Фамилия не нужна. Для деревни я — как пугало на огороде: все знают, никто не спрашивает. Живу, думаю, грею табуретку. Иногда душу. Всё как у людей.
Денис (за камерой):
— Правда, что вы когда-то хотели уехать в Японию?
Саня:
— Было дело. В юности. Хотел бонсай выращивать, пить сакэ, жить в домике с рисовой бумагой. Купил билет до Москвы.
А на вокзале — бабка сидит, носок вяжет. Такая простая, будто сама жизнь в платке. Сел рядом, поговорили. Потом она ушла, а я... проспал поезд.
И понял: может, мне и не нужно чужое. Может, моё — вот тут, где курица кричит громче, чем телевидение.
Ксюша:
— Про гуся расскажите. Борис, кажется?
Саня (кивает, ухмыляется):
— Лучший друг. Ходил за мной, как собака. Знал вкус квашеной капусты, уважал рок-н-ролл.
Однажды — свадьба в деревне. Он ушёл туда сам. Горд, как генерал. С тех пор не вернулся.
Говорят, его увезли в райцентр — как «экзотический талисман любви». А я думаю: просто ушёл по зову сердца. Не каждый гусь — домашний.
Денис:
— А правда, что вы пьёте только по праздникам?
Саня:
— Чистая правда. Только у меня с календарём проблема: каждый день — праздник.
Вот вчера — дождь. Сегодня — без дождя. Завтра, может, ветер северный сменится — тоже отметим. Жизнь короткая, а поводы — бесконечные. Надо просто видеть их.
Ксюша:
— Зачем вы вынесли радио на крышу?
Саня (тихо):
— Жена раньше ругалась: «Опять твоё бубнение включено». А теперь тишина такая, что звенит.
Я включаю радио не ради новостей. А чтобы не забыть, как звучит время. Иногда — чтоб она услышала. Иногда — чтобы я сам поверил, что не один.
Денис:
— Последний вопрос. Почему именно табуретка?
Саня:
— Потому что табуретка — это честно. Ни тебе мягкости, ни опоры для спины. Сидишь — и сразу понятно, кто ты.
Она не даёт расслабиться, но позволяет подумать.
Если жизнь — лестница, то табуретка — пауза. Не вверх, не вниз — просто: "Сядь. Подыши. Перестань бежать".
Камера чуть дрожит. Ветер играет складками рубашки. Где-то вдалеке поёт петух. Или, может, это просто эхо с соседской свадьбы пятилетней давности.
Когда они спустились, мир вдруг показался более подробным. То ли от высоты, то ли от огурцов, которые Саня выдал «на дорожку».
— Ты записал это всё? — Ксюша осторожно шла по тропинке, держа банку.
— Каждое слово. Это будет наш голос за кадром. Старик с крыши — как Хранитель Смысла.
— Или как антисценарист.
Они уже почти подошли к дому, когда их догнала толпа местных детей.
— А вы будете снимать Летнюю Олимпиаду? — выкрикнул кто-то.
— Какую ещё Олимпиаду?
— Ну как! У нас каждый август соревнования: бег в мешках, крик в колодец, метание тапка...
— Метание тапка? — оживилась Ксюша. — Это официально?
— Ага! Победитель идёт в клуб и выбирает песню для дискотеки!
Денис медленно повернулся к Ксюше.
— Нам это нужно.
— Нам нужен каскадёр, — пробормотала она. — Или спортивный консультант.
— Или тапок с правильным балансом.
К вечеру они уже стояли на импровизированной арене — поле между домами, где деревенская Олимпиада кипела с такой страстью, что греки бы позавидовали. Камера крутилась, дети визжали, кто-то всерьёз спорил о допинге в виде сгущёнки.
Денис участвовал в «гонке на тазах», Ксюша — в «самом выразительном вопле в колодец». Она победила. Колодец потом долго отдавал эхом: «ПРОДУЙ МИКРОФОН!»
Финалом стал конкурс «Лучший кадр дня» — голосовали зрители. Победил момент, где дед Саня говорит на фоне заката:
«Если жизнь — лестница, то не бойтесь табуретки».
— Ну, — выдохнула Ксюша, утирая пот. — День третий. Съёмки продолжаются. Камера — в бою, актёры — странные, сценарий — живой.
— А ты всё ещё жалеешь, что мы не пошли в обычный лагерь?
Она улыбнулась, глядя, как попугай Кеша на плече у медсестры дирижирует детским хором.
— Нет. Это, кажется, наше кино.
И в этот момент деревенская колонка снова заиграла «Младшую сестру». Денис громко застонал.
— Это Лера. Она преследует меня.
— Значит, ты — звезда.
— Я — жертва.
— Нет, ты — герой. В кадре, пожалуйста, скажите, что чувствуете по поводу Леры.
Он вздохнул:
— Паника. И слегка — румянец.
Они рассмеялись. Над ними вспыхнули лампочки, табуретка на крыше снова замаячила в просвете неба, и лето продолжало снимать свой фильм — без дублей, но с настоящими героями.
