Убитый любовью

Оптимус погрузился в сон, но он не был спокойным. Тёмные волны тревоги окутывали его разум, тянули на дно.

Вдруг перед ним возникло его королевство. Но оно не сияло светом кораллов и не сверкало перламутровыми башнями. Оно пылало.

Синий огонь растекался по улицам, пожирал храмы и дворец, ломал колонны, как хрупкое стекло. Его народ бежал, погибал в пламени, которое не гасло, которое горело даже под водой.

Голоса эхом разносились сквозь потоки дыма.

— Ты мог этого избежать...

Голос Солус. Далёкий, холодный, словно из самого сердца бури.

— Ты мог спасти их, если бы сделал правильный выбор... Но ты навлёк зло...

— Нет... — прошептал Оптимус, его сердце бешено колотилось в груди.

И тогда он увидел фигуру среди пламени.

— Отец?!

Огонь расступился, и перед ним стоял Праймус — высокий, сильный, неизменный, таким, каким его помнил сын. Его взгляд был мудрым, но пронизанным болью, его длинные серебристые волосы едва колыхались в потоках воды, а глаза светились, как две звезды во тьме.

— Сын...

Оптимус рванулся вперёд, стремясь обнять отца. Но в этот момент он почувствовал, что его тело изменилось.

Вода исчезла. Его хвост исчез.

Он стоял на земле, ощущая её твёрдую опору под ногами.

Опустив взгляд, он увидел не длинный рыбный хвост, а пару грациозных ног — гибких, сильных, но... чужих.

— Что это?! — вырвался у него ошеломлённый возглас.

Праймус приблизился, его голос был спокойным, глубоким, словно сама бездна.

— Твоя жизнь принадлежит тебе, Оптимус. Ты не должен быть слугой долга, если этот долг уничтожает тебя.

— Но... но я принц... Я должен...

— Должен? — отец склонил голову. — И кто решает, что ты должен? Или ты сам выбираешь свой путь?

Оптимус растерянно посмотрел на свои новые ноги.

— Что это значит?

Праймус улыбнулся.

— Скоро к тебе придёт счастье. Оно может показаться не таким уж счастливым на первый взгляд... Но оно принесёт тебе покой. И мир для всех королевств.

Оптимус хотел спросить больше, но всё вокруг начало растворяться. Пламя угасало, тени исчезали.

Он протянул руку к отцу, но тот уже растворялся во мраке.

— Отец! Подожди!

Тьма накрыла его.

И он проснулся.

***

Оптимус проснулся, ощущая тепло. Его искра, до сих пор тревожившаяся во сне, ненадолго согрелась одной мыслью — он сам должен решать свою судьбу.

Но видение пылающего королевства снова погасило это тепло.

Тело само рвалось вперёд. Он стремительно вылетел из спальни, не заметив сестёр, и случайно задел гребнем хвоста Элиту.

— Ой! Оптимус! — недовольно воскликнула она, потирая спину.

— Куда ты так несёшься? — Арси настороженно подплыла ближе, но брат её даже не услышал.

Его мысли крутились вокруг одного: если он не сделает этого, его королевство погибнет.

Он примчался в покои родителей, резко открыл дверь и сразу выпалил:

— Я готов к браку.

Солус подняла голову. Её золотой хвост плавно изогнулся в воде, а выражение лица оставалось спокойным, словно она знала, что сын придёт к этому решению.

Альфа Трион обернулся к нему, сложив руки за спиной.

— Ты уверен, сын?

— Да.

Солус медленно подплыла к нему, коснувшись ладонью его лица.

— Хорошо. Мы немедленно начнём подготовку.

В тот же день залы дворца наполнились шёпотом придворных, музыкой, светом коралловых фонарей и ароматом морских цветов.

Оптимус сидел в комнате матери. Вокруг него суетились Элита и Арси, их маленькие ручки то и дело касались его волос, которые мягкими волнистыми прядями спадали на плечи.

Солус разглаживала локоны, наблюдая, как они меняют цвет:

— Утром — золото первых солнечных лучей...

— Днём — лазурная глубина океана...

— Вечером — печаль фиолетового заката...

— А ночью... — прошептала Арси, едва касаясь пряди.

— Тьма сгоревших водорослей, — закончила Солус, отпуская волосы сына.

Оптимус молчал.

Его кристальное лицо оставалось неподвижным, только лазурные глаза выдавали напряжение, растущее внутри. Чёткие черты лица, утончённый подбородок, безупречная королевская осанка — он был идеальным принцем, идеальным сыном...

Но чувствовал, как вокруг него сжимаются решётки.

— Брат, ты же не хочешь этого? — Элита сжала его руку.

— Если не хочет, то зачем он это делает? — Арси резко подплыла ближе, сердито скрестив руки.

Оптимус крепче прижал их к себе.

— Я должен.

Солус нежно коснулась его плеча.

— Ты сделал правильный выбор, сын. Брак принесёт тебе счастье. Семейная жизнь успокоит тебя, подарит мир.

Оптимус пытался в это поверить.

Но его сердце билось о решётки, которые с каждой минутой становились прочнее.

Солус закончила с подкрашиванием лица сына, осторожно нанося последний штрих на его утончённые черты. Её руки были быстрыми, опытными и в то же время полными заботы, ведь она всегда знала, как сделать его облик идеальным. Она ещё раз оглядела его, словно выверяя каждую деталь, перед тем как резко встать из-за зеркала.

— Теперь ты должен выглядеть на все сто, сын, — сказала она мягким, но уверенным голосом.

Она мгновенно обратила внимание на дочерей, которые не хотели сидеть на месте. Их непоседливость была неугомонной, но Солус была к этому готова. Она подняла руки, и её взгляд стал решительным.

— Тише, мои маленькие принцессы, — произнесла она, надевая на них лучшие платья, с которыми они ещё не успели найти общий язык.

В то время как Солус заботилась о мелочах, Оптимус сидел в большом мягком кресле, впитывая в себя атмосферу утренней тишины. На его коленях мирно сидела маленькая Арси. Она требовательно чесала свои рифовые пряди, на правом аудисенсоре которых располагалась крошечная белая ракушка, бывшая с ней с самого рождения.

Оптимус нежно расчёсывал её локоны, переливавшиеся, словно море в ясный день, распутывая волны, едва касавшиеся кожи.

— Ты всегда была такой... красивой — прошептал он, любуясь её красотой.

Затем, не останавливаясь, он перешёл к кудрявым прядям Элиты, которые едва не ускользнули от него, создавая зрелище, похожее на бушующее море во время шторма. Пряди не хотели слушаться, они устремлялись в разные стороны, но Оптимус, хоть и не без усилий, смог справиться с их непокорностью. Его пальцы, столь же точные, как и умелые, сгладили каждую волну.

Когда дети были готовы, он почувствовал тяжёлый взгляд своей матери, которая, стоя в тени дверного проёма, наблюдала за ним.

Собрав все силы, Оптимус вырвал себя из этого момента и встал, ощущая, как ледяной воздух родительского дворца пронизывает его грудь.

— Они уже во дворе? — спросил он, пытаясь скрыть в голосе волнение.

Солус, повернув голову к окну, кивнула. Её глаза вспыхнули спокойным, но упрямым блеском.

— Да, сын. Они ждут тебя.

Выйдя из дворца, Прайм остановился во дворе, где уже собрались гости. Они стояли в роскошных нарядах, готовые поддержать его в этот важный момент его жизни. Однако его взгляд мгновенно остановился на одном из шатров, где готовили его невесту.

От мысли о будущем сердце Оптимуса сжималось. Он тяжело выдохнул, прикрыв глаза.

— Это ради блага, Прайм, — успокаивал он себя, — не сожалей. Ты не можешь позволить себе сомнения.

В глубине души он чувствовал, как этот момент вместе со всеми своими надеждами становится скорее бременем, чем благословением. Чем сильнее он пытался держать свои эмоции в узде, тем больше они вырывались на свободу, отягощая его сердце тяжёлым грузом.

— Но принесёт ли это мне счастье? — подумал он, оглядывая собравшихся гостей.

***

На пике церемонии, когда до выхода невесты оставалось всего несколько минут, небо внезапно затянулось темными облаками, и появился резкий, пронизывающий ветер. Оптимус, словно прирученный стихией, не обратил на это внимания. Он стоял на балконе дворца, вдыхая свежий воздух, ощущая знакомый, успокаивающий аромат морских волн. Пейзажи, в которых он всегда искал покой, теперь казались туманными, наполненными предчувствием чего-то большего.

Он смотрел на бескрайний горизонт, где небо и море сливались в единую бездну. Ощущение покоя в его душе не исчезло, даже когда небо стало темнеть, а волны всё больше бурлили. Но его спокойствие было недолгим.

Резкий толчок за хвост заставил его повернуться. Перед ним стояла Арси, вся покрытая пылью и грязью. Ее платье было загрязнено, и с одной стороны разорвано, как будто ее насильно протащили через кустарник. В ее глазах была паника, и сердце Оптимуса мгновенно сжалось от страха.

— Что случилось, Арси? — спросил он, стараясь держать голос спокойным.

Арси тяжело дышала, но наконец смогла произнести:

— Мы с Элитой собирали цветы для твоей свадьбы... а потом нас... сдуло... сильный подводный морской ветер... — ее слова прерывались короткими вдохами. — Элита ударилась спиной о коралловое дерево... А потом... я увидела, как её унесло в море. Она ударилась головой о камень и потеряла сознание. Я не смогла ничего сделать... Она... её прибило к берегу...

Оптимус, не дождавшись больше объяснений, мгновенно рванул с места. Все его переживания о церемонии, его сомнения и опасения — всё это улетело в сторону, как дым перед бурей. Он чувствовал только одно: Арси нуждается в его помощи, и он не может оставить её в беде.

— Держись, мы прямо сейчас идем! — сказал он, обнимая Арси и мчащись к ближайшему выходу из дворца.

Вместо того чтобы отправиться в праздничные залы и встречать невесту, Оптимус с Арси поспешно покинули территорию дворца, спеша на помощь к берегу. Их цель была ясна — разобраться в том, что случилось, и спасти Элиту, которая могла нуждаться в немедленной помощи.

Они достигли опасной границы между их землями и Каоном, где океан начинал темнеть, а сам берег был усеян острыми скалами. Здесь был порт — место, которое всегда манило своей загадочностью и опасностью.

— Это не просто буря, Оптимус, это знак — прошептала Арси, когда они плыли среди волн.

Ей было трудно дышать из-за эмоционального шока, но она держалась. Оптимус ощущал, как её слова проникают в его сознание, и хотя он не хотел верить в такое, он чувствовал, как его сердце сжимаются от того, что он действительно не мог оставить всё как есть.

— Нам нужно добраться до Элитой, и мы это сделаем! — его голос был решительным, но он сам ощущал, как в его душе обостряются многочисленные противоречивые эмоции.

Они достигли берега, но сразу встретили волну, которая накрыла их. Оптимус не остановился — он поплыл дальше, не обращая внимания на опасность, на всё, что могло бы его остановить. Он ощущал, что сейчас вся его жизнь сводится к одному моменту — моменту, когда он должен решить, что важнее: праздник и обещания или настоящая борьба за тех, кого он любит.