Испанский любовный обман

В тот день мы с Рози поехали ко мне домой. Свернулись калачиком под одеялом и в сотый раз пересмотрели на ноутбуке «Мулен Руж». Какая трагедия – найти любовь и увидеть, как она ускользает сквозь пальцы. Всегда было интересно, что бы сделал Юэн Макгрегор, если бы в момент встречи с любимой знал, что его счастье продлится всего сто тридцать минут? Взял бы ее за руку, прыгнул? Цеплялся бы за каждое мгновение, даже зная, что им осталось совсем чуть-чуть? Был бы рядом с нею, сознавая, что она вот-вот уйдет и эту пустоту уже ничем не заполнить?..

Рози не раздумывала ни секунды.

– Да, – прошептала она. – Когда находишь такую любовь, время теряет смысл. Что бы ни случилось, Лина, он будет любить ее каждую отмерянную им минуту.

Мы обе принялись утирать слезы. Рози – потому что не сдержалась, когда заиграла «Come What May», а я… в основном потому, что нашелся повод.

Итак, я плакала. Лила слезы, сжимая в руке телефон. Ждала звонка, сообщения, хоть какого-то знака, пусть даже совершенно их не заслуживала. Но что еще делать тупице вроде меня? Только спрятаться под одеяло и рыдать под «El Tango de Roxanne».

Фу. Самой от тебя было тошно.

Как бы там ни было, придется жить с этим до конца дней. Утешаться теми минутами, что я провела с Аароном. Они теперь в прошлом, потому что когда он попросил бежать к нему, я не послушалась. Когда он попросил поверить ему – поверить в нас, – я не смогла. И он ушел.

Я его оттолкнула. Сама по всем виновата.

Черт. Как же хотелось, чтобы он был рядом. Собрал меня из осколков. Сказал, что верит в нас, что все еще можно исправить. Склеить обратно – и буду как новенькая.

Впрочем, с моей стороны это слишком наивно, эгоистично и, тем более, глупо. Иногда, как ни мечтай, ничего не получишь – иначе тогда появятся новые проблемы, посерьезнее. Это чувство – любовь, по-другому то, что было между нами, не назвать – сильно усложнит нам обоим жизнь и поставит под вопрос карьеру.

Мы тянем друг друга на дно, ставим подножки. Так говорил Даниэль много лет назад.

Рано или поздно мы с Аароном друг друга возненавидим. Отравимся ядом, который брызжет из чужих уст. Пропитаемся им насквозь. Я ведь знаю, как это бывает.

Рыданиями под «Мулен Руж» дело не ограничилось. Следующий день выдался еще хуже. Самый худший день в моей жизни – а я ведь их повидала немало. Я еле выстояла на ногах все праздничные мероприятия с восьми до полуночи, не видя перед собой лиц. Имена и компании вылетали из головы в первую же секунду, я цедила слова так, будто их выжимают по капле. Если бы меня увидел Джефф, уволил бы не раздумывая.

Причем мне было откровенно плевать.

Вот такая ирония.

Когда следующим утром после Дня открытых дверей я опять приехала без Аарона, то ждала, что в меня безо всякого повода будут тыкать пальцем и шептаться за спиной. Однако пробило пять часов (я весь день промучилась, мечтая увидеть Аарона и в то же время шарахаясь от его кабинета) – и ничего. Никто из коллег в мою сторону даже не посмотрел. Никаких сплетен, мерзких домыслов.

И никакого Аарона.

На третий день во мне поселилась тревога. Я скучала по Аарону. Скучала по тому, что могло у нас быть, и это чувство пересиливало страхи. Уже не радовало, что выступление Джеральда не заставило коллег переменить ко мне отношение. Легче не становилось. Какие радости, когда в груди необъятная дыра?

Я скучала по Аарону. По глубоким синим глазам, по упрямому хмурому взгляду, по поджатым губам, когда он уходит в свои мысли, по широкой линии плеч, по тому, как легко и уверенно он держится, невзирая на рост и габариты. По его тайной улыбке, которую видела я одна.

Я скучала так сильно, что открыла дверь кабинета и дергалась весь день, прислушиваясь к его шагам. Мечтала услышать голос хоть издали и немного утолить тоску, нывшую в груди. Но ничего.

На четвертый день я сдалась и постучала в дверь его кабинета. Мне не ответили. Я спросила Рози, видела ли она Аарона; та обняла меня и сказала, что нет. Гектор – тоже, как и другие коллеги, которых я отважилась спросить.

В конце концов, я оказалась здесь – в коридоре, нервно расхаживая из угла в угол, ожидая, когда Шерон соизволит меня принять. Дома я тоже всю ночь мерила ковер шагами. Аарон исчез. Я злилась, потому что не знала, куда он делся, не имела возможности увидеть его и даже не находила повода позвонить и спросить: после нашего последнего разговора он вряд ли горел желанием общаться.

– Лина, дорогая, – окликнула меня Шерон, выглядывая из кабинета. – Заходи, пожалуйста. Садись.

Я зашла вслед за ней и плюхнулась на стул. Шерон села в свое кресло и с понимающей улыбкой склонилась над столом.

– Прости, что заставила ждать. Ты же знаешь, многие думают, будто в отделе кадров знают ответы на все вопросы. – Она горько усмехнулась. – Даже, например, когда городской совет Нью-Йорка соизволит отремонтировать дорогу у них под окнами.

В другой раз я рассмеялась бы вместе с ней. Может, пошутила бы о том, что в городе, который никогда не спит, выживают только сильнейшие – и они нарочно перекрывают соперникам путь. Сегодня я не могла собраться с мыслями.

– Думаю, ради такого можно и потерпеть.

Шерон пристально глянула на меня и как будто смягчилась. Не знаю, что именно она увидела и поняла.

– Ладно. Давай ближе к делу.

Отлично. Я только за. Этим Шерон мне и нравилась – тем, что не любит ходить вокруг да около.

– Я вызвала тебя в свете весьма серьезных обвинений, которые недавно выдвинули сотрудники компании. Они касаются тебя.

Сердце упало. Я почувствовала, что бледнею.

– Ох. Ясно. – Я откашлялась. – Что ты хотела узнать?

Прежде чем заговорить, она глубоко вздохнула, будто собираясь сообщить крайне неприятные известия.

– Лина, – начала Шерон, совсем как моя мать: вроде бы с сочувствием, но в то же время строго. – Мы обе знаем: у Джеральда хорошие связи, хотя, если честно, я не понимаю, как такой тип умудрился завести столько выгодных «знакомств». – Последнее слово сопровождалось кавычками в воздухе. – Однако, невзирая на то, что его стараются лишний раз не трогать, это вовсе не значит, что ему все дозволено. Мы можем выдвинуть против него обвинения.

Я рассеянно кивала, пытаясь переварить ее слова. Звучало так, будто Шерон на моей стороне. Не только поддерживает, но и предлагает помощь.

– Если хочешь, можем составить от твоего имени официальную жалобу. Я тебе помогу. Надо просто подписать ее и отправить на наш адрес. Тогда я организую проверку. Да, такие жалобы часто пытаются замять, однако в твою поддержку выступает слишком много людей.

О чем она говорит?

– Каких еще… – Я запнулась, качая головой. – Каких еще людей? Не понимаю.

Шерон постучала ногтями по столу, склонив голову набок.

– После ссоры в коворкинге ко мне обратилось несколько человек. Они доложили о случившемся. Многие хотели подать жалобу сами. Я сказала, что она должна быть от твоего имени.

– Я… Просто… – Я уставилась на руки, лежавшие на коленях. Сердце раздувалось от радости и чего-то еще. Может, благодарности? – То есть… Они выступают за меня? Не за Джеральда?

– За тебя, Лина, – улыбнулась Шерон. – За тебя. Знаю, люди вроде Джеральда часто остаются безнаказанными, так уж устроен мир. Только это не значит, что мы должны молчать и сидеть сложа руки.

Ее слова воскрешали в памяти недавний разговор с человеком, который умолял ему поверить, но я его не послушала.

– Подумай над тем, что я сказала, хорошо? Не торопись. Реши, чего на самом деле хочешь.

– Да, хорошо…

Подумать и впрямь было о чем. Будь на моем месте кто другой, ситуация не представляла бы никакой сложности – давно можно было затеять официальные разбирательства. Но не для меня. Было здорово узнать, что коллеги, которые лицезрели скандал своими глазами, действительно встали на мою сторону. Хоть этот факт и не отменял моей глупости. Того, что я добровольно отвернулась от Аарона и всего, что у нас могло бы случиться. Я отказала ему в единственной просьбе – в моем доверии. Ради чего? Он дал мне все – а я капитулировала без боя.

– И еще… – сказала Шерон. – Передай, пожалуйста, Аарону, пусть зайдет ко мне, когда вернется. Не могу до него дозвониться.

Что значит «вернется»?

– Я… э… м-м-м… Даже не знаю. Просто мы…

Слова путались – в голове возникло слишком много вопросов.

– Лина, все нормально. Он ясно высказался о природе ваших с ним отношений. Утром в понедельник первым делом пришел ко мне и поинтересовался, нет ли у компании запретов или ограничений касательно служебных романов.

Сердце, которое было угомонилось за эти дни, опять застучало. Аарон приходил в отдел кадров, чтобы прикрыть нам тылы и успокоить меня, потому что знал – по-другому я не могу. Потому что хотел, чтобы я ничего не боялась…

Слезы опять подкатили к глазам.

– Эй, Лина, все нормально. Никаких проблем. Вам двоим не о чем волноваться.

Нет. Есть о чем. Я придумала себе проблемы и возвела из них непреодолимые препятствия.

– Хорошо, – пробормотала я, стараясь сдержать слезы. – Спасибо.

Ничего хорошего. Я безмозглая дура и все испортила.

– Ну и ладно. – Шерон качнула светлой макушкой, и глаза у нее по-матерински потеплели. – Пожалуйста, все-таки передай ему, что я его жду. Знаю, Аарону сейчас тяжело, но речь о его повышении.

«Ему тяжело». Слова эхом застучали в голове.

Шерон повторила:

– Скажи, пусть зайдет сразу, как только вернется.

– А он… уехал? Что-то случилось?

Та в изумлении округлила глаза:

– Разве ты не знаешь?

Я покачала головой, бледнея сильнее прежнего.

– Нет.

– Лина, тогда это не мое дело, и…

– Пожалуйста, – взмолилась я, отчаянно пытаясь понять происходящее. Меня буквально рвало на части. – Шерон, прошу. Мы поссорились, и я… наговорила лишнего. Неважно. Если у него какая-то беда, я должна знать. Пожалуйста!

Шерон молча на меня уставилась.

– Милая моя, – заговорила она наконец таким тоном, что в голове застучал тревожный набат. – Он улетел домой. У его отца рак. Он в критическом состоянии.