23.Можно я у тебя чуть-чуть побуду?
Ставим звёздочки и пишем комментарии!
тгк:reginlbedeva где будут спойлеры!
В голове уже который день стояли её глаза, полные разочарования и боли, которую она ему больше не стала показывать.
Костя пил. Опять. Уже один, в холодной пустой квартире, куда никого не хотел пускать. Видеть никого не мог, ни пацанов, ни даже Дёму, ни тем более её. Как он мог? Как смог поднять на неё руку? Этого он сам не знал. Сознание выстраивало щиты: это было на пьяную голову, приревновал, вывела, а нехуй с мужиками обжиматься. Но внутри бушевала правда: он ударил женщину, которую любил.
А он любил. Так, как никого и никогда. И это новое, недавно открытое для него чувство убивало его сейчас сильнее любой пули.
Он никогда не бил женщин. Это было табу, вбитое в подкорку с пацанских лет. Слабый пол. Только слабый будет бить беззащитного. Ударь мужика, который в ответ может вмазать. А женщину... она же не ответит. Она лёгкая, хрупкая, беззащитная перед кулаком. Только смотреть будет. Как она тогда...
Горькая, болезненная усмешка тронула его губы, когда он медленно подносил гранёный стакан ко рту. Вспомнил: она ведь один раз дала ему подзатыльник. Легко, почти ласково, когда он совсем охамел. И смотрела тогда не со злостью, а с такой нежной, снисходительной укоризной, что ему самому смешно стало. А он... он ударил. Так грубо. По-настоящему, как равного в силе...
Костя прерывисто вздохнул, зажмурился, и перед глазами встало другое лицо. Отец и мать, сжавшаяся в комок у стены. Батя, пьяный, размашисто бьющий мамочку по щекам, по губам, куда придётся. Как это было жалко и ужасно. Как он, мальчишка, сжимал кулаки в бессильной ярости и ненавидел отца за это. Ненавидел всей своей детской, чистой душой. И клялся себе, что никогда, никогда не станет таким.
Он резко мотнул головой, отгоняя это наваждение. Неужели он превращается в отца? Эта мысль была настолько мерзкой, настолько чужеродной, что его буквально затрясло. Нет. Не может быть. Он не такой... но правда не позволяла больше прятаться за пьяные оправдания.
Костя с горечью вспоминал мать. Как она, вечно усталая, с потухшим взглядом, проходила мимо, не замечая его. А он, маленький, смотрел на неё с надеждой, каждый раз ожидая, что она повернётся, наклонится, улыбнётся ему так ласково, как улыбаются чужие матери своим детям. Но мать была холодна, реагировала только по нужде, накормить, отправить в школу. И то наспех, не всегда, с вечным, застывшим на лице выражением усталой отстранённости.
Он вынырнул из этих тягучих воспоминаний и с силой провёл ладонью по лицу. Хватит. Прошлое не изменишь, а вот будущее... Лизку надо вернуть. Любым способом. Он загибался без неё. Физически, каждым нервом ощущая эту тупую, ноющую пустоту где-то в груди. Признавать это вслух он не хотел, но внутри уже знал — без неё он уже не сможет.
На следующий день, протрезвев и собрав волю в кулак, он вернулся к пацанам в качалку. Встретили как обычно, без лишних вопросов, но в глазах Дёмы мелькнуло понимающее сочувствие. А Костя сразу подозвал к себе Вахидку.
— Зима, — окликнул он того, рухнув на продавленный диван в каморке. — Подь сюда.
Пацанёнок и не спорил. Покорно зашёл к старшему, прикрыл за собой дверь, отсекая лишние уши, и встал напротив.
— Соседка как? — спросил Кощей после пары секунд тяжёлого молчания, прикуривая сигарету.
— Не видел, — коротко бросил Вахид.
Бровь Кощея дрогнула. Он выдохнул струю дыма, стараясь сохранить спокойствие.
— Вообще? Может, слышал что-то через стенку?
— Пару дней назад видел с окна, как в машину садилась, с сумкой. И всё, — пожал плечами пацан. Костя вздохнул, отпуская его коротким кивком.
— Свободен.
Когда за Вахидкой закрылась дверь, Кощей поднялся следом, поехал к знакомой до боли квартире. Постучал и нихуя. Это уже Бессмертного напрягало знатно. Он спустился, сел в машину и поехал к работе.
Заведение встретило привычным запахом табака, алкоголя, дешёвых и дорогих духов. Казалось, ничего особо не изменилось, но какое-то странное напряжение витало в воздухе. Он подошёл к барной стойке, встретился взглядом с барменом, который при его появлении напрягся.
— Лиза где?
— Понятия не имею, — пожал плечами бармен, старательно отводя глаза и натирая полотенцем и так уже чистую рюмку. — Вера за главную.
— А она где? — голос Кощея стал жёстче и нетерпеливее.
Бармен молча кивнул в сторону Лизкиного кабинета. Костя двинулся туда. Без стука распахнул дверь.
Верка сидела в хозяйском кресле, закинув ноги на стол, и лениво пускала дым в потолок. При его появлении она вздрогнула, ноги мгновенно со стуком опустились на пол. Она поперхнулась дымом, закашлялась, но быстро взяла себя в руки и коротко кивнула:
— Привет.
Костя прошёл в кабинет, остановился напротив стола, сунув руки в карманы брюк. Настроения любезничать и начинать разговор прелюдиями не было.
— Лиза где?
— Не знаю, — пожала плечами Верка, сложив руки на столе и подперев подбородок ладонью.
Нервы у Кощея были уже на пределе. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как закипает внутри.
— Я ж всё равно узнаю, — процедил он сквозь зубы. — Рассказывай.
— Да честно, не знаю! — голос Веры прозвучал искренне, почти отчаянно. — Приехала ко мне, попросила проследить тут за всем недельку, вторую... Уехала она куда-то, а куда не сказала. Ни слова... подруга, блин...
Кощей стоял неподвижно, сверля Верку взглядом и тихо обдумывал, куда сбежала его Василиса.
***
Сойдя с перрона, Лиза остановилась на мгновение, окидывая взглядом знакомый, но такой чужой пейзаж. За годы почти ничего не изменилось. Только казалось, город стал ещё более хмурым. Москву она не любила. Город всегда казался ей ужасно чужим, неприветливым и холодным.
Разгуливать по нему она не планировала. Быстро поймав такси, назвала адрес, чуть за городом. Таксист вёз молча, то ли поняв её настрой, то ли просто не желая тратить слова. Лиза разговора не начинала, даже в окно не смотрела, стекло запотело, и город за ним расплывался серым, безликим пятном.
Через полчаса, измотанные пробками, они наконец добрались до нужного места. Лиза отсчитала деньги, забрала из багажника спортивную сумку и вышла из машины. И только здесь, наконец, вздохнула полной грудью. Воздух за городом был чище, легче, и перед ней возвышался знакомый дом, крепкий, высокий и солидный. Напротив высокого забора, сверкая лаком, стояли три машины: одна хозяина дома, другие Лиза не узнала. Она обошла их и направилась к глухому забору, постучала по железной калитке.
Открыли почти сразу. Она мягко, но искренне улыбнулась, как только взгляд упёрся в знакомую, грубоватую физиономию охранника.
— Привет, Сань.
— Привет... — выдавил тот, удивлённо, даже ошарашенно оглядывая старую знакомую. Его глаза пробежали по её лицу, фигуре.
— Ну, пропускай, чего встал? — сказала она с лёгкой, почти прежней усмешкой и решительно шагнула внутрь.
Саня не задержал. Лиза прибавила шаг, почти срываясь на бег по утрамбованной гравием дорожке. Распахнула дверь дома и наткнулась на ещё одного мужика, незнакомого, сидевшего на веранде. Тот, услышав грохот, резво вскочил со стула, хмуро оглядывая вошедшую. Но, переведя взгляд на идущего следом Сашу и заметив его лёгкий, успокаивающий кивок, медленно опустился обратно, поняв: свои.
Не разуваясь, Лиза прошла в дом. В прихожей она остановилась и заглянула в гостиную. Картина открылась почти идиллическая: в глубоком кожаном кресле восседал Князь, а напротив него, за низким столиком, расположился Рама, старшой из группировки, молодой пацан, едва переступивший порог двадцатилетия. Он с юношеским, неподдельным азартом метал карты, а Князь неспешно и методично его обыгрывал.
Скрип открывшейся двери привлёк их внимание. Князь поднял взгляд, отрываясь от игры. В его глазах сначала мелькнула секундная, почти неуловимая тень удивления. А потом, растопив этот лёд, проступила тёплая, искренняя, совсем не воровская улыбка.
Лиза кинулась к Князю, как только он поднялся из кресла. И в следующее мгновение уже оказалась в его крепких, надёжных объятиях, которые, как выяснилось, совсем не забыла. Всё оказалось проще, чем она думала. Лиза отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Те, что снились ей иногда в минуты особой, щемящей тоски. И если не задумываться, она почти забывала, что у Ванечки были такие же.
Он коротко кивнул Раме, тот понятливо и быстро ретировался, оставив их наедине. Взгляд Князя не отрывался от Лизы. Он рассматривал её, будто пытаясь найти в ней что-то чужое, что в ней изменилось...
Лиза никогда не могла объяснить свою любовь к нему словами. Это чувство возникло ещё в 79-м, когда она, сломленная и потерянная, впервые попала в его поле зрения. Он будоражил её. Чем-то неописуемым, неуловимым, что нельзя было пощупать или разложить на составляющие. Он был похож на отца. Тем, наверное, и будоражил. Что рядом с ним она снова чувствовала себя маленькой девочкой, защищённой от всего мира.
Князь прижимал её к себе ласково, по-отечески. Его широкая ладонь гладила её по голове, пальцы перебирали волосы. Он целовал её в висок. И Лиза чувствовала, всем своим измученным, натянутым как струна телом: всё снова спокойно. Она снова под его защитой, в коконе, который он создал для неё много лет назад и который, оказывается, никуда не исчезал.
— Чего не предупредила? — прошептал он, вдыхая знакомый, но изменившийся запах её духов. Раньше были другие, резче, моложе что ли... а сейчас спокойнее. — Встретили бы тебя по-людски... Стол накрыли...
— Всё быстро как-то получилось, — выдохнула она в ответ. — Даже не задумалась, чтоб позвонить.
Она наконец отстранилась, чтобы его полностью оглядеть, не упуская ни одной детали. В уголках его глаз прибавилось морщин, а седина, ещё недавно робко тронувшая виски, теперь уверенно переходила на всю голову, делая его облик ещё более степенным.
— Можно… — вздохнула Лиза, словно набираясь сил. — Можно я у тебя чуть-чуть побуду? Недолго.
— Конечно можно, Лиз, — улыбнулся он мягко. Его пальцы осторожно заправили выбившуюся прядь волос за её ухо, бережно касаясь кожи. — Что случилось, Лизочка?
— Ничего, — закачала она головой и прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не разреветься.
Князь вглядывался в её глаза. Он видел всё: и этот отчаянный, детский страх, и ту глухую боль, которую она так старательно прятала. Но расспрашивать не стал — сама расскажет.
Они уселись напротив друг друга в резные кресла, разделённые низким столиком. Для приличия на нём расставили чашки с чаем и вазочку с шоколадными конфетами, которые никто не тронет. Весь этот уютный, почти домашний антураж казался ей сейчас нереальной декорацией.
Непривычно ей было вот так с ним сидеть. После смерти Ванечки они не виделись лично. Были только редкие звонки, скупые письма, по какой-то резкой нужде. Но чтобы вот так — напротив, в давящей тишине, этого не было. Последний раз, когда она сидела с ним рядом, улыбалась, смотрела, как Ванька, сияя, рассказывает ему что-то бесконечно важное... Тогда она была по-настоящему счастлива.
Тогда она без стыда целовала его в губы, могла заигрывать, соблазнять, играть, зная, что он примет эту игру. В его присутствии она чувствовала себя не просто женщиной — королевой.
А сейчас… сейчас она смотрела на него иначе. Совсем иначе. Не стало той лёгкости, того пьянящего ощущения власти над мужчиной, который сильнее всех. Яркая слепая влюблённость выгорела, оставив лишь пепел неопределённых чувств.
— Меня Кощей ударил, — выпалила Лиза, и слова эти упали с глухим, стыдливым стуком. Она отвела взгляд, не в силах смотреть ему в глаза. Щёки вспыхнули румянцем не столько от боли воспоминания, сколько от унизительного признания.
Не забывайте звёздочки!