19.Может, тебе зубы выбить, а?
Ставим звёздочки и пишем комментарии!
тгк:reginlbedeva где будут спойлеры!
Москва, февраль 1979.
- Может, тебе зубы выбить, а? - задумчиво, почти ласково проговорил Коля, подцепив её подбородок холодным пальцем и заставляя поднять опущенную голову. Её пустой взгляд, встретился с его умными, глазенками за стёклами очков. - Будешь как элитная, французская проститутка... Беззубая. А то я что-то нервничаю, вдруг ты мне член прикусишь, как тому... как его... Герману.
Маша покорно смотрела в его глаза. В её собственных, когда-то ярких и живых, теперь не было ни страха... В них уже ничего не было.
Коленки её ужасно болели, кожа на них была красной, стёртой почти до мяса, от долгого стояния на холодном кафеле в определённой, унизительной позе. Коля, довольный её «работой», угостил заграничным, очень дорогим вином, какого-то исторического года, о котором он долго и смачно рассказывал. Маша не почувствовала никакого особого вау-эффекта. На вкус, как забродивший компот, не больше. Но полбутылки и полосочка белого порошка, сделали своё дело. Тело потихоньку разморило, сознание поплыло, и ужасно хотелось спать. Челюсть ныла и была затекшей, онемевшей от недавней... «работы».
Так она ему полюбилась и пришлась по душе, что Николай даже подумывал оставить её только для себя. Сделать своей личной вещью. «Возможно, чуть позже... - пронеслось в его голове, пока он наблюдал за ней. - Пусть ещё поработает, набьёт цену. А потом...»
Он поднялся, потянулся к пачке импортных сигарет, закурил, выпустив струйку дыма в потолок. Смотрел, как она, пошатываясь, поднимается с пола и почти падает в кресло напротив.
- Хочешь к интуристам? - предложил он вдруг, глядя на её лицо.
- Хочу, - сказала Белова спокойно и монотонно, не поднимая взгляда.
Её бедовую ростовскую натуру Москва быстро переживала и выплюнула. Маше казалось, что теперь её не узнала бы даже родная мать, если бы та увидела дочку.
Как она радовалась,этой новости... Значит, прощай пыльные трассы, вонючие фуры и дальнобойщики. С интуристами всё должно быть поприличней. Чистые отели, рестораны. И главное ,Алинка в этой касте. С сестрой по несчастью уже и веселей будет.
Так Маша перешла в другую масть. Новый мир оказался не менее жестоким, запросы иностранцев были более изощрённые, и уж слишком тёмные руки негров ей казались ещё более мерзкими и грязными. Теперь стали попадаться менты, даже пару раз посидели они с Алинкой и ещё одной девочкой в обезьянике, пока Коля их не забрал. Ещё он начал отправлять их к братве. Колин бизнес крышевала Таганская ОПГ, и девочки стали ездить на смотрины к суперам. Но однажды Машка попала не к суперу, а к самому авторитету, Князю. Мужчине под пятьдесят, коронованному вору в законе, смотрящему по Москве. Князь был спокоен, молчалив, с манерами старой закалки и понятиями. Машка ему приглянулась не глупым умом и моложавой красотой. И сама Белова ездила к нему почти с удовольствием. Секс был обычный, без изощрений и особой грубости. После он мог угостить её каким-то дефицитом, налить дорогого армянского коньяку, и даже рассказать пару анекдотов.
Но Алинка тянула её дальше, потихоньку, исподволь. Уже не просто к интуристам, а на отдельные, очень дорогие заказы к богатеньким дядям - директорам, чиновникам, иностранным бизнесменам.
Через пару недель Коля, видя, что «элитные» девочки приносят стабильный и большой доход, перевёл их с Алинкой только на эти «выездные» заказы. И тогда Маша, набравшись смелости, начала уговаривать Колю. «Мы всё равно никуда от тебя не денемся, Коль, ты ж нас контролируешь. А так хоть дышать будем по-человечески, не в этой казарме». Коля долго не соглашался, ворчал, что так они «распустятся», но в конце концов, просчитав выгоду (девочки «на уровне» должны жить прилично), и махнул рукой. Разрешил.
Маша сидела за кухонным столом, откинувшись на стенку, сидя на табуретке, и тихо, почти беззвучно, напевала себе под нос какую-то песню. Она закинула длинные, соблазнительные ноги на соседний стул и задумчиво следила взглядом, как дым от её сигареты медленно клубится и расплывается под потолком, рисуя в воздухе узоры.
Рядом сидела Алинка, пила крепкий, чёрный кофе и аккуратно нанизывала на вилку ломтики жареной картошки. Завтрак, так сказать.
- Ты че не ешь, Мах? - спросила она, не глядя, пережёвывая.
- Не хочу, - пожала плечами Маша. - Да и к Князю ехать сегодня. Там уже поем чего-нибудь...
Алинка уговаривать не стала. Но не удержалась и бросила фразу, будто мимоходом, продолжая ковыряться вилкой в тарелке:
- Николаша наш на иглу присел. Жёстко. Заметила?
Маша удивлённо приподняла бровь и перевела взгляд с потолка на подругу.
- Он же всегда на коксе был. Для бодрости, говорил.
- Ну, так а щас уже по игле пошёл, - сказала Алина спокойненько. Она не доела, поставила тарелку со скрежетом в раковину и, обернувшись к Маше, облокотилась о столешницу. - Он нас в долю хочет взять. Говорил мне вчера. Он, типа, на отых... а мы за него дела делаем.
Слова повисли в прокуренном воздухе кухни, тяжёлые и многозначительные. «В долю» - это означало подняться на следующую ступеньку. Знать клиентов, решать вопросы с деньгами, а значит - и с рисками. И всё это на фоне того, что их «хозяин» и покровитель медленно, но верно скатывается в наркотическую пропасть, теряя контроль и рассудок.
- И что ты ему сказала? - спросила Маша тихо.
- Сказала, что мы с тобой согласны, - невозмутимо ответила Алинка, словно речь шла о покупке новой помады, а не о погружении в самое нутро преступного бизнеса.
Маша нахмурилась, с силой затушила сигарету в переполненной пепельнице.
- Я домой хочу, - выдохнула она измученно. - А это всё... мне нахуй не уперлось. Пусть отпустит меня, и я всё забуду как страшный сон. Замуж выйду, сына рожу... нормальную жизнь проживу.
Алинка только фыркнула с усмешкой.
- Мах, ты задумайся, - сказала она уже без насмешки, а с какой-то почти материнской прямотой. - Кому ты в своём Ростове нужна? Вите, что ли? Ты думаешь, там не знают? Тебя уже вся Москва знает. Слухи быстро бегут. Ты там не замуж выйдешь, а тебя за бесплатно в каждом подъезде трахать будут, вспоминая, какая ты элитная шлюха в столице была.
Она сделала паузу, глядя, как Машино лицо искажается от боли, но продолжала, рубя правдой-маткой:
- Денег хочешь срубить? Настоящих? Коле уже похуй на всё, ему теперь только дозы. А мы с тобой дела будем делать. Сами. Без его одышки над ухом. И к Князю своему ты и так ездить сможешь. Че у вас там? Любовь морковь? Это же шанс, дура, на нормальную жизнь!
***
Казань, январь 1987.
- Где рубашка моя?! - рявкнул Кощей, метаясь по квартире. Он был на взводе, каждая мелочь выводила из себя. А Лиза сидела на кухне, погружённая в работу. Перед ней лежал блокнот, и она аккуратным, деловым почерком выводила расписание: какие девочки, к каким клиентам, на какой день.
- В спальне, в шкафу, на верхней полке! - крикнула она в ответ, даже не отрывая взгляда от столбцов с именами и суммами.
Костя, ворча что-то под нос, вернулся в спальню. Он уже смотрел на эту полку десятки раз! Снова распахнул дверцу шкафа, его раздражённый взгляд скользнул по знакомым вещам. И только подняв глаза к самой верхней, почти под потолок полке, он наконец заметил аккуратно сложенную рубашку. Потянулся, доставая её, и ткань, зацепившись за что-то, потянула за собой. Сверху, из щели между полками выскользнул и упал на пол небольшой, тёмно-красный документ.
Кощей нахмурился, присел на корточки, поднял красный советский паспорт, а внутри, как закладки, были вложены фотографии. Не глядя, он вытряхнул пару штук на ладонь.
Первая фотография заставила его замереть. Лиза. Но не та, которую он знал. Волосы её были коротко острижены, лицо моложе, без привычной ему умудрённости. Она сидела в кресле, а у неё на коленях, обняв её за шею, сиял в объектив улыбкой маленький мальчик. Лет трёх, может, четырёх.
Вторая фотография была тёмной, плохого качества, сделанной, кажется, где-то в ресторане в шумной компании. Но он безошибочно узнал её лицо среди других, размытых девушек. Она смотрела куда-то в сторону, держа в руках бокал.
Третья. Снова Лиза. В руках, закутанный в кружевное одеяло, лежал младенец. Другие смотреть не стал...
Пальцы Кощея дрогнули. Он медленно, будто боясь обжечься, раскрыл сам документ. Он прочёл имя, и сердце его сжалось в груди с такой силой, что перехватило дыхание. Белова Мария Вениаминовна. Место рождения: Ростов-на-Дону.
Брови его сошлись на переносице в одну суровую складку. Перевернул страницу и там, в графе «Дети», аккуратным канцелярским почерком было вписано: Белов Иван Николаевич. Год рождения: 1980, 26 декабря.
Воздух в комнате вдруг стал густым и тяжёлым. Костя двинулся на автопилоте. Воровским движением сунул документ в карман брюк, натянул наспех рубашку. Не сказав ни слова, он выскочил из квартиры, накинув плащ. Шапку забыл. Морозный воздух ударил в разгорячённую голову, но не принёс ясности.
Внутри у него всё перевернулось. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм, занимая не своё место. Он дошёл до качалки будто на ватных, нечувствительных ногах. Кивнул коротко пацанам, что курили у входа, и захлопнулся в каморке-кабинете.
Там он снова достал паспорт. Ещё раз, медленно, впиваясь в каждую букву, прочёл: «Белова Мария Вениаминовна. Ростов-на-Дону». Ничего не изменилось. Это была правда, отлитая в казённых штампах...
Устроившись на стареньком диване, он вытащил все фотографии и разложил их на столике, пытаясь восстановить хронологию.
Первая фотография, 1978 год. Лиза, но какая-то совсем юная, почти девочка. Сидит за столом, на котором стоят бутылки и пепельницы. Рядом с ней - другая девушка, с сигаретой в тонких пальцах, смотрит в объектив усталым, пустым взглядом. На заднем плане - койки, ещё несколько девичьих лиц. Общежитие? Барак?
Вторая, 1979 год, апрель. Лиза здесь уже другая. Улыбается, стоит в окружении нескольких мужчин. Костя прищурился и узнал не только её. Рядом стоял Князь. Моложе, но уже с тем же спокойным, всевидящим взглядом. И он стоял, непринуждённо обняв Лизу за талию, смотря прямо в камеру. Вопросов в голове Кощея стало втрое больше, и каждый бился, как отбойный молоток. Князь - дал Кощею «корону», кто был для него непререкаемым авторитетом. И он... с ней. В 79-м.
Третья фотография - та, что он видел мельком, тёмная, с девушками за столом. Теперь, приглядевшись, он увидел ту же девушку, что и на первой фото, и ещё несколько лиц.
Четвёртая, 29 декабря 1980 года. Эту тоже видел в квартире, но сейчас разглядел более детально. Лиза, бледная, с тёмными кругами под глазами. На руках у неё, завёрнутый в одеяло, крошечный ребёнок. Иван.
Пятая и шестая, 1983 год. Лиза и уже подросший мальчишка. На одной они оба смеются, на другой просто смотрят в камеру. И ещё одна фотография только мальчика, он смотрел в камеру, нахмурившись.
Он потянулся к потёртой записной книжке, что лежала на тумбочке среди всякого хлама. Пальцы нашли нужную, выведенную карандашом запись. Потянул к себе тяжёлый дисковый телефон, с силой прокрутил колесо набора. Приставив трубку к уху, он другой рукой достал из смятой пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и сделал первую, глубокую затяжку, пытаясь заглушить дрожь в пальцах и хаос в голове.
Трубку на том конце взяли почти сразу.
- Да? - послышался низкий голос, незнакомый Кощею.
- Князя позови, - выдохнул Костя вместе с дымом.
- Кто звонит? - осведомились с той стороны.
- Кощей.
Наступила короткая, но красноречивая тишина. Потом короткое:
- Щас.
Через несколько долгих, тягучих мгновений в трубке послышался другой голос, который нельзя было спутать ни с каким другим.
- Алло.
- Здоров, - поздоровался для приличия Кощей, опуская формальности. И сразу, без особых предисловий, перешёл к сути: - Подскажи... ты Машу Белову знаешь?
В трубке наступило сжатое, почти осязаемое молчание. Кощей чувствовал, как авторитет на том конце, наверняка, нахмурился. Но когда голос зазвучал снова, в нём не было ни удивления, ни волнения.
- Знаю.
- А где она сейчас? - наложил Кощей следующий вопрос, не давая передышки.
И тогда из трубки прозвучали два слова, которые ударили его с такой силой, что сигарета чуть не выпала из пальцев.
- Умерла она.
Не забывайте звёздочки!