18.Девственник-комсомолец.
Ставим звёздочки и пишем комментарии!
тгк:reginlbedeva где будут спойлеры!
Грудь её ровно, медленно вздымалась в такт тихому, размеренному дыханию. Сон потихоньку отступал, уступая место лёгкой, приятной дремоте и ленивому, сладкому желанию не двигаться.
Но сознание всё же пробилось сквозь пелену. Она открыла глаза, и первое, на что упал её взгляд, была беспорядочно разбросанная на полу одежда. Картина ночи вчерашней вспыхнула в памяти яркими красками.
Стараясь не потревожить тишину, она медленно повернула голову на подушке.
Рядом с ней лежал сам Кощей. Одна его рука покоилась на её талии. Другой рукой он прикрывал глаза от яркого, морозного солнца, что назойливыми лучами пробивалось сквозь незакрытую щель в занавесках.
Уголки её губ непроизвольно дрогнули в мягкой улыбке. Вот так, когда он спал, когда с его лица сходила привычная маска, он был... другим. Если убрать взгляд с наколок, то виднелся просто мужчина.
Она с кошачьей осторожностью поднялась с кровати, стараясь не потревожить его безмятежный сон, и скользнула в ванную. Быстро приняв душ и помыв голову, она накинула халат и прошла на кухню.
Когда чайник запыхтел, она заварила крепкий кофе и села за стол. Но долго не смогла усидеть. Она накинула поверх халата длинную шубу нараспашку и вышла в подъезд. Спустилась вниз, к ряду почтовых ящиков. Номер свой найдя, она открыла замок ключом, и взору её предстало маленькое новогоднее чудо. Письмо. И даже не одно, а два.
Вернувшись на кухню, села за стол, положив перед собой два конверта. Один — из Москвы, другой — из Ростова.
Вскрыла первый, московский. Отправитель: Конеев Вадим Петрович. Она нахмурилась, перебирая в памяти лица и имена. Никого не знала. Развернула листок, исписанный каллиграфическим почерком, читала она, невольно прикусывая нижнюю губу.
«Здравствуй, Лизонька.
Как ты? У нас всё потихоньку, войн не ведём. На кичу пару пацанов отправились, но это мелочи. Слух есть, что Седой живой. Говорят, в Сочи, с женой своей. Лиза, осторожна будь. Он же и явиться к тебе может.
Отпишись.
Князь.»
Сердце Лизы предательски заколотилось в груди. По спине пробежал леденящий холодок. «Только ж всё наладилось...» — пронеслось у неё в голове с горькой, усталой безнадёгой.
Взяла второй конверт. Отправитель: Белова Алла Ивановна. Мама.
«Привет, доченька.
У нас всё хорошо, спасибо за подарки. Да только лучше б ты уже к нам приехала, скучаем по тебе очень. Женя с рейса вернулся как раз на Новый год, невесту привёл. Такая девочка хорошая, просто загляденье. Лизочка, приезжай! Мы тебя очень ждём!
Мама.»
Из спальни донёсся хриплый, тихий мат, перемежающийся глухими стонами, и звук тяжёлых шагов по полу. Лиза быстро сложила оба письма и сунула их под край скатерти, переводя взгляд на дверь.
В проёме появился Бессмертный, который уже казался очень даже смертным. Волосы взъерошены, глаза прищурены от яркого света, лицо осунувшееся и бледное. Он стоял, слегка пошатываясь, опираясь одной рукой о косяк.
— Доброе утро, — мягко улыбнулась Лиза, наблюдая за его мучениями.
В ответ он лишь что-то хрипло крякнул. Подошёл к раковине, открыл кран, сунул лицо под струю ледяной воды, фыркнул и, вытерев лицо ладонью, поняв, что так водицы не испить, открыл шкафчик, достал стакан, налил воды и залпом осушил его, поставив на стол со стуком.
— Доброе, — наконец выдавил из себя. Он потирал лицо, покрутил головой, разминая затекшую шею с характерным хрустом, потянул могучие плечи. Потом обернулся к ней, и в его затуманенных глазах читалась простая, животная потребность: — Рассольчик есть?
— В холодильнике, банка, — кивнула Лиза.
Он тут же подступил к холодильнику, нашёл литровую банку с мутной жидкостью и огурцами, снял крышку и, сделав пару глубоких глотков прямо из горлышка.
— Ну, куда ж ты с банки-то! — возмутилась Лиза, но без особого жара.
Он отмахнулся как от назойливой мухи, поставил банку обратно в холодильник и подошёл к окну. Он вглядывался в яркий, морозный мир за стеклом, будто проверяя, что окружает его. Двор, дети, сугробы.
Кощей резко распахнул окно. Морозный воздух ворвался в кухню, заставляя Лизу вздрогнуть. Он пронзительно по-уличному свистнул, привлекая внимание детей на площадке.
— Вахидка! — крикнул он хрипловатым, но необычайно громким голосом.
Мальчишка, стоявший с другом посреди двора, оглянулся на знакомый голос. Увидев в окне на пятом этаже знакомую, но неожиданную здесь фигуру, он на секунду замер от удивления. Кощей поманил его рукой. Вахид переглянулся со своим товарищем Валеркой, и оба, сгорая от любопытства, подошли к самому подъезду, запрокинув головы, вглядываясь вверх.
— Сгоняйте за минералкой! — бросил им Кощей сверху.
Вахид вздохнул, но тут же кивнул — отказываться было немыслимо. Он толкнул Валерку локтем, и пацаны развернулись, бросаясь выполнять поручение. Их удивление было понятно — видеть авторитета не в своей хате и не в кругу братков, а в квартире соседки Вахида, было событием из ряда вон выходящим.
Кощей захлопнул окно, отрезая поток холода, и вернул свой взгляд на Лизу.
— А Вахидка, что ли, у тебя в универсаме? — удивлённо приподняла бровь Лиза.
— Ага, — коротко кивнул Кощей.
Лиза встала из-за стола и подошла к нему. Он тут же обвил её талию, положив свои крупные ладони на её бока. Его пальцы то сжимали её крепко, то начинали медленно, задумчиво поглаживать.
Она опустила взгляд с его лица на обнажённый торс. Её взгляд скользнул по звёздам восьмигранным на ключицах. Кончики её пальцев коснулись рисунка, провели по контуру звёзд.
Потом её рука спустилась ниже, к центру груди. Под ребром был нарисован ангел — суровый, крылатый, с опущенным взглядом. Она задержала на нём палец, обводя контур крыла.
— А ангел что значит? — спросила она тихо, не поднимая глаз, полностью поглощённая изучением картинки.
Он не сопротивлялся её прикосновениям, его дыхание стало чуть ровнее, а тело под её пальцами расслабилось.
— То, что я по понятиям живу, — спокойно ответил он. — Ангел-хранитель. Чтоб не свернул с пути дороги.
Она вдруг ухмыльнулась, и в её глазах загорелся озорной, почти детский огонёк, который он ещё никогда не видел.
— Что съешь: мыло со стола или хлеб с параши? — выпалила она скороговоркой, смотря на него.
Кощей удивлённо приподнял бровь. Но его губы тут же растянулись в ответную усмешку.
— Стул — не мыльница, параша — не хлебница, — произнёс он чётко, с театральностью.
Их диалог резко был прерван стуком, настойчивым в дверь.
Кощей мгновенно сменился. Взгляд стал сосредоточенным, деловым. Он отпустил её и прошёл в коридор.
На пороге, чуть запыхавшись от мороза, стояли Вахид и Валера. Вахид держал в руках тяжёлую стеклянную бутылку. Валера стоял чуть сзади, стараясь заглянуть за широкую спину Кощея вглубь квартиры.
— Благодарю, — кивнул Кощей, принимая прохладную бутылку.
Оба пацана попытались украдкой заглянуть за авторитета, чтобы хоть краешком глаза увидеть хозяйку этой квартиры, которую Вахид каждый раз проводил глазами. Их взгляды встретились с Лизиным. Она стояла в дверном проёме кухни и, уловив их взгляды, нежно, почти по-матерински улыбнулась и помахала рукой.
Мальчишки застыли на секунду, смущённые и поражённые красивой пассией Кощея. С кивком коротким и словом:
— Свободны.
Он захлопнул дверь прямо перед их носами и прошёл обратно на кухню, открутил жестяную крышку на бутылке и залпом сделал несколько долгих, жадных глотков ледяной минералки. Потом выдохнул с облегчением и сказал с гордостью.
— Я, Лизавет, ради тебя даже в запой не ухожу, — заявил он с настоящим хвастовством. Оглянувшись на неё, ожидая похвалы за такое героическое самоограничение.
Та фыркнула с усмешкой.
— Ничего себе подарок на Новый год... — протянула она, качая головой. — Балуешь прямо. Я, значит, должна быть польщена?
— На Новый год другой подарок, — таинственно сказал он, сделав ещё один глоток. Поставив бутылку на стол, пошёл в спальню.
Вернулся он через мгновение. В его ладони что-то переливалось и сверкало, ловя лучи утреннего солнца. Золотая цепочка — массивная и солидная. И на ней сверкали вправленные камни.
Она улыбнулась, разглядывая дар. Её пальцы потянулись к металлу. Она взяла цепочку и пригляделась к огранённым вставкам.
— Это... бриллианты? — спросила она с недоверчивым любопытством, поднимая на него взгляд.
— Конечно, бриллианты, — кивнул он важно.
Обошёл он Лизу и встал вплотную к её спине и аккуратно перекинул её волосы через одно плечо, обнажив шею. Потом взял цепочку и так же аккуратно, как несколько дней назад снимал, надел её на любимую.
Она повернулась к нему лицом и уложила ладони на плечи широкие.
— Спасибо, — отблагодарила она его нежной улыбкой, вглядываясь в глаза тёмные.
Он притянул её к себе, его руки охватили её ягодицы, сжимая упругую плоть. Он припал к её губам, хозяйски проник в её рот языком, изучая пухлые губы. Её руки в ответной, горячей взаимности поползли с его плеч вверх, на затылок, на шею, пальцы впились в густые волосы.
— Мне подарок будет полагается, а? — прохрипел он, отстранившись на пару сантиметров, но не отпуская её из захвата.
Она усмехнулась, снисходительно приподняв бровь.
— Вчера подарок был.
— Какой? — нахмурился он, и его пальцы на её бёдрах сжались ещё крепче, почти болезненно.
— Я твой подарок, — заявила она с той же простодушной гордостью, с которой он хвастался своим трезвым поведением.
Кощей замер на мгновение, переваривая её слова. Потом губы его дрогнули в улыбке.
— Подарок понравился? — заиграла она бровями, ухмыляясь.
— Конечно, понравился, — кивнул он, снова наклонился, но на этот раз его губы коснулись не её рта, а мягко, почти нежно, прильнули к её щеке, потом к шее, и прошептал ей прямо в ухо: — Если бы ещё в рот дала... то вообще... жизнь — малина.
— Слишком жирно будет, — фыркнула она с внезапной холодностью и отслонилась от него, разрывая объятия.
Она развернулась, прошла к своей сумке и достала оттуда пачку сигарет, и быстро вышла на балкон, ледяной воздух ударил ей в лицо, заставив съёжиться. Она высунула из пачки одну сигарету и сунула её в губы и наклонилась, чтобы прикурить валяющейся на подоконнике балкона зажигалки.
И вместе с дымом поплыли мысли.
Думала обо всём сразу и ни о чём конкретно. О произошедшем — об этой безумной ночи, о цепочке и каким путём она была достата, о его словах, которые могли бы оскорбить, но почему-то не оскорбляли.
Особенно задумалась о Седом. О том, что тот может начать мстить, и не дай бог, узнает, что она живая, а не лежит рядом с Колей под Ростовом.
Её идиллию с тяжёлыми думами резко разорвал Кощей. Он вышел на балкон и пристроился рядом, положив локти на холодный подоконник. Достал сигарету, закурил, и его взгляд, как и её, устремился куда-то вдаль.
— Тебе со мной не мерзко? — вдруг спросила Лиза, не глядя на него, выпуская струйку дыма в морозный воздух.
Он нахмурился и повернул к ней голову.
— В каком смысле?
— Ну, вот... когда трогаешь меня, тебе не мерзко? — уточнила она, нервно прикусив фильтр сигареты, так что на белой бумаге остались следы её зубов.
— Да нет, — покачал он головой, всё ещё не понимая сути вопроса. — А чего мне мерзко-то должно быть?
Она вздохнула, и этот вздох превратился в белое облако дыма.
— Ну, знаешь... — она замолчала, подбирая слова, которые было так тяжело выговорить. — Я ж ну... не чистая.
Кощей на секунду замер, а потом его губы растянулись в короткую, грубую ухмылку.
— А я, что, девственник-комсомолец, так, что ли? — продолжил он, приподняв бурые брови.
— Ну, нет... — покачала она головой, и на её губах тоже дрогнула слабая усмешка при мысли о нём как о комсомольце.
— И тебе чё, мерзко, что я не такой? — продолжил он свою мысль, как бы доводя до абсурда её же сомнения.
Она снова покачала головой, на этот раз более уверенно.
— Нет, не мерзко.
— Ну, вот и всё, — заключил он, сделав последнюю глубокую затяжку и бросая окурок вниз, в снег. — Закрыли вопрос.
Он взял её замёрзшую руку в свои тёплые ладони и потер, согревая, и сказал, смотря в её глаза:
— Пошли, хватит мёрзнуть.
С похмелья тело было ватным, и в голове стоял глухой гул. Ничего делать не хотелось, Костя, не церемонясь, завалился на диван в гостиной и, прежде чем улечься, дёрнул Лизу заставив её свалиться рядом. Та лишь покорно вздохнула, сначала включила для фона телевизор и потом только устроилась рядом с ним, пристроив голову у него на плече.
Костя лежал, закинув одну руку за голову, а другой рукой он медленно и задумчиво перебирал её волосы. Они уже высохли и теперь были мягкими, шелковистыми и приятно пахли мылом.
Мысли в его тяжёлой, похмельной голове текли медленно, и все они были о ней. Он закрыл глаза, и в памяти всплывали детали. Она говорила… не по-московски. Очень старалась, конечно, подбирала слова, но вместо чёткого «что» через раз вырывалось мягкое «шо». Букву «г» она произносила как-то иначе — не твёрдо, а с лёгким, южным придыханием. А вчера, за столом, назвала баклажан в салате «синеньким». И вещи у неё висели не на «плечиках», а на «тремпеле». Всё потихоньку складывалось в полную картину.
Москвичка? Врёт. Врёт же, сука. Он чувствовал это седьмым, воровским чутьём, которое никогда его не подводило. Откуда она на самом деле? И главное — зачем скрывает? Что за история тянется за ней таким хвостом, что даже имя родного города приходится менять?
А что он сам знает о её прошлом? Почти ничего. «Из Москвы, выжили…». Он и она о нём тоже ничего толком не знает.
Костя тихо, про себя, усмехнулся этим мыслям. Получался паритет. Он погладил её по голове, и его пальцы на миг задержались на тёплой коже у виска. «Врёшь, ласточка, — подумал он беззлобно. — Но пока что… ври. Главное не ссучься».
***
Январь 1987 года.
Тишину ночи разрезал едва слышный, осторожный скрип входной двери. Костя замер на пороге, на секунду оглядывая тёмный коридор. Не встречает… Он тихо, с облегчением выдохнул. Спит, ну и слава Богу. Осторожно разулся, поставил сапоги аккуратным рядом, снял тяжёлый плащ и повесил на крючок, шапку-ушанку бросил на трельяж.
Прошёл на кухню и, не включая света, нащупал на столе стакан, налил из графина воды и залпом выпил, будто надеясь, что стакан воды смоет из горла привкус водки. В тусклом свете уличного фонаря, падавшем из окна, он разглядел циферблат настенных часов. 04:38.
Он двинулся дальше по квартире, ступая почти на цыпочках, с грацией, стараясь не задеть ни одной скрипящей половицы. По пути стянул с себя свитер и, уже зайдя в спальню, бросил его на спинку стула. Когда нагибался, чтобы снять брюки, чуть не потерял равновесие, едва не грохнувшись головой о пол. Прокляв весь свет белый, он выпрямился и, наконец, подошёл к кровати.
Под одеялом, повернувшись к нему спиной и лицом к стене, лежала Лиза. Казалось, спит. Он предельно осторожно приподнял край одеяла, залез под него и придвинулся к её тёплой спине, обвив талию её рукой.
— Ты где шляешься? — раздался вдруг её голос. Тихий, но на удивление чёткий и ясный, без намёка на сон. От неожиданности Костя вздрогнул всем телом, как от миномётного взрыва.
Быстро сориентировавшись, он прижался к её спине ещё плотнее и, целуя её в шею, пробормотал с пьяной нежностью:
— Извини, мамочка, я с друзьями после школы задержался…
— Отстань, — резко дернула она плечом, сбрасывая его руку со своего тела.
Он тяжко вздохнул, цокнул языком от досады, но откатился на свою половину кровати. Лёг на спину, закинул руку за голову и уставился в потолок, в темноту, где плавали узоры от уличного света.
Через несколько долгих минут молчания он наконец заговорил, глядя в одну точку над собой.
— На делегу ходили.
— Да? До четырёх утра деньги зарабатывали? Ой, молодцы какие... — ответила она не сразу, тихо фыркнув.— Я же переживаю, Кость… Ну, позвонил бы, предупредил. Сложно, что ли?
— Занят же был, — отрезал Костя, бросив на неё быстрый взгляд в полумраке.
Снова замолчали. Тишина была густой и неприятной. Прошло ещё несколько долгих минут. Он предпринял вторую попытку. Медленно, но настойчиво притянул Лизу, перевернул её головой к себе на грудь и начал мягко, почти заискивающе, поглаживать её по спине.
И на этот раз попытка увенчалась успехом. То ли сон уже начал снова одолевать её, то ли ещё что-то, но Лиза, несмотря на обиду, постепенно расслабилась в его объятиях. Она прижалась щекой к его груди, слушая глухой, размеренный стук его сердца.
И тогда, уже прошептала в темноту:
— Я же волнуюсь за тебя… Думала, убили уже. Или… по бабам пошёл.
Он усмехнулся в темноте и ответил так же шёпотом, губами касаясь её виска.
— Я ж сразу к тебе после дел… Какие бабы, а, Лизок?
Шёл уже месяц, как они жили вместе. Ну, почти. Через день, а то и каждый, Костя приходил уже не в свою пустую квартиру, а сюда, к любимой. Он тащил с собой диковинные дефицитные подарки, которые везлись контрабандой, и всё для того, чтоб улыбалась и радовалась его Лизочка.
И даже пить меньше стал. Не то чтобы совсем завязал — это было из ряда вон выходящего но запойного угара уже не было. Да и в весе прибавил заметно, раздобрел на домашних харчах — борщах, котлетах, жареной картошке. Жил, как сыр в масле катался.
Лизу всё это даже очень устраивало. Рядом было крепкое плечо. Конечно, за этим плечом маячила пропасть. Но на эту пропасть она пока что предпочитала закрывать глаза, как зажмуривается ребёнок в тёмной комнате, надеясь, что страшное исчезнет само собой, если не смотреть.
И был свой, тайный ритм. Вот уже месяц, как она раз в несколько дней созванивалась с Князем. Тот звонил на её домашний с уличного автомата, он сообщал московские новости — кто куда перебрался, какие «точки» отошли кому, какие трения намечаются. И каждый раз, заканчивая разговор, он неизменно повторял одну и ту же фразу, будто к чему-то её готовя:
—Потихоньку всё. Главное — осторожней будь, Лизонька. Осторожней.
Эти слова действовали на неё как успокоительное. Значит, пока шторма нет, можно дышать, можно пока спокойно и в радость с любимым пожить.
Не забывайте звёздочки!