14.Я ж люблю тебя
Ставим звёздочки и пишем комментарии!
тгк:reginlbedeva где будут спойлеры!
Ростов, 1978 год.
- Коль, ты меня любишь? - почти со всхлипом выдохнула Машка. Словно укололась на этой мысли. Почему-то она не чувствовала себя сейчас той самой лихой, бесшабашной Машкой. Внутри поднялась какая-то другая, незнакомая - будто бы Мария Вениаминовна, взрослая и усталая женщина. От этого осознания стало неприятно, тошно. Она съёжилась, чувствуя, как холодный морской ветер скользнул в комнату сквозь открытое окно и ползает по её обнажённой коже ледяными пальцами. Тепла от тела, лежащего рядом, она не чувствовала. Коля был холодным, каким-то... неживым. От него пахло не кожей и потом, а дорогими, заграничными сигаретами и чем-то ещё, химическим, чуждым. Со стороны, наверное, он казался шикарным: столичный гость, с деньгами, с манерами, интеллигент в конце концов. Но вблизи... Худощавый, в очках с тонкой оправой, взгляд умный, но скользкий. «На любителя», - пронеслось в голове. А Машка любителем таких никогда не была. И смотрела она на каре его с приподнятой бровью, в душе думая: «Ну и нахрена оно тебе? Ты ж мужик...»
- Конечно, люблю, - выдохнул он, выпустив струйку сизого дыма в потолок гостиничного номера.
- А ты откуда Рыбака знаешь? - не унималась Маша, её взгляд тупо упирался в потрескавшуюся штукатурку над его головой. Рыбак - авторитет Шахтинской ОПГ, в которой и состоял Миша. Именно Рыбак рассказал тогда, кто такая Маша, с кем и даже адрес выдал.
- Я сюда в позапрошлом году приезжал, по делам. Вот и познакомились, - ответил Николай ровно. Его рука с длинными, бледными пальцами бесстрастно поглаживала её плечо.
- А где я в Москве работать буду? - голос девчонки звучал уже тоньше, в нём проскальзывала тревога.
- С людьми будешь общаться, - кинул он, наконец отрываясь от созерцания потолка. Он притушил сигарету в жестяной пепельнице на прикроватной тумбочке и перехватил её взгляд. На его губах играла чуть кривая, умная ухмылка. - Ты ж разговаривать красиво умеешь?
- Я ж не глухонемая, - буркнула она, отводя глаза. - Конечно, умею.
- В шесть утра поезд. Щас домой иди, вещи собери. И поедем. В счастливое будущее.
***
Каждый её шаг по тёмным дворам, пропахшим жареной рыбой, хлоркой, пивом и висящим бельём на верёвках, отдавался тянущей болью внизу живота. Маша шла быстро, почти бежала, хмурясь от темноты улиц, что слабо освещалась фонарями. В одной из арок, где всегда стояла шпана, её окликнули.
- Машка, милая! Ты чё по ночам шныряешь? - из темноты материализовалась коренастая фигура, Луцык по кличке. Парень с бицепсами под закатанными рукавами расстёгнутой рубахи. Он размылся в ухмылке. - А если б я тебя не узнал? Что по ночам шастаешь?
Маша лишь коротко, сухо кивнула, не замедляя шага.
- Дела были. Спокойной.
Парень присвистнул ей вслед, но не стал трогать. Чуял, что дело нечистое.
Осторожно, словно вор, открыла дверь в свою квартиру. Предварительно сняв стоптанные каблуки, взяла их в пальцы и босиком, крадучись, прошла в дальнюю комнату. Щёлкнул выключатель - тусклый свет желтоватого абажура упал на обстановку. Она открыла шкаф, пахнущий нафталином, вытащила оттуда спортивную сумку и бросила на застеленную кровать.
- Маш... - хрипло, сквозь сон, пробормотали с другой кровати.
Младший брат. Он щурился, залепленный ярким светом.
- Че? - обернулась она, уже начиная сбрасывать с полок немудрёный скарб.
- Ты что делаешь? - его голос прорезал сон, и он резко приподнялся на локте, ошарашенно наблюдая, как сестра методично складывает в сумку платья, кофты, нехитрый девичий гардероб.
- Жень, - она вздохнула, оставила сумку и подошла к нему. Возложила ладони на его костлявые, подростковые плечи. Посмотрела в глаза такие же, как у неё. - Я в Москву уезжаю. Ты за старшего остаёшься. Понял?
Брови Жени съехались, нахмурились, а потом медленно поползли вверх, к линии спутанных волос. Непонимание, чистое и животное, исказило его лицо.
- Маш, ты вообще что говоришь? Какая Москва? Ты с кем уезжаешь?
- Жень, в Москву! В столицу еду, - она попыталась улыбнуться, поглаживая его по плечам, но улыбка получилась кривой, натянутой. - Он меня любит. Я еду с очень серьёзным человеком. На работу.
Глаза четырнадцатилетнего Евгения наполнились шоком. В них метались обрывки мыслей: «Витя? Родители? А я?»
- С Витей едешь? А родители? - сыпал он вопросами, и голос его дрогнул. - А я?
- Жень, я не навсегда, - соврала она, наклоняясь и целуя брата в лоб. - Маме записку напишу. Она бы не отпустила, ты же знаешь.
Женя молча, нервно, смотрел, как Маша возвращается к сумке и продолжает своё дело. Он сестру любил, но никогда этого не признавая. Машка, его Машка, которая всегда была тут, в этих стенах, вдруг собиралась раствориться в ночи, уехав в какую-то чужую, страшную Москву с «серьёзным человеком». На свидания с которым она бегала последние пару дней. Он видел, как трясутся её руки, когда она застёгивает молнию на переполненной сумке. И понял, что не может её остановить.
Когда сумка была набита до отказа и молния с трудом сошлась, Маша с тяжким, беззвучным вздохом опустилась на стул перед письменым столом. Она вырвала из школьной тетради в косую линейку листок, обрывая его неровно, с белой бахромой по краю. Сглотнула ком, подступивший к горлу, и опустила взгляд на чистый, беспощадный лист.
Ручка дрогнула, оставив непонятную линию, но потом, будто само по себе, поползла по бумаге, выводя округлые, девичьи буквы, старательные и наивные:
«Ма, я уехала, в Москву! Постараюсь позвонить. Не скучайте! Целую!
Маша.»
На большее - на объяснения, на просьбы о прощении, на обещания - просто не хватило духа. Слова кончились, как и силы. Она сложила листок вдвое, потом ещё раз, стараясь сделать чёткие, ровные сгибы.
Тихо, на цыпочках, прошла на кухню. Комнату слабо освещала луна. Она положила сложенный квадратик на кухонный стол, прямо посередине, где его нельзя было не заметить, и придавила солонкой.
Вернувшись в комнату, она взяла тяжёлую, неудобную сумку. Ремень врезался в плечо. И снова встретилась взглядом с Женей. Он сидел на кровати, поджав колени, и смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых застыл целый мир: обида, страх, предательство и безграничная, детская растерянность.
Маша подошла, поставила сумку на пол и подняла его за плечи, обняв нежно, по-матерински, чувствуя, как тело брата вздрагивает в её объятиях. Он не выдержал - его руки вцепились в неё с отчаянной силой, пальцы впились в ткань её платья, будто пытаясь удержать. Он уткнулся лицом в её шею, и она почувствовала на коже горячую, солёную влагу.
Она поцеловала его в висок, в спутанные волосы. Ладонью провела по его острой, ещё детской лопатке, пытаясь передать хоть крупицу утешения, которого не было у неё самой.
- Если спрашивать за меня будут, - прошептала она ему прямо в ухо, - молчи. Понял? Вообще. Ни слова.
Он медленно отстранился, его заплаканное лицо исказила новая гримаса недоумения.
- Даже... даже если Витя? - выдохнул он. Витя, который учил Женю чинить велосипед и тайком от матери давал затянуться «Беломором». Женя его боготворил и каждый раз ждал, что Витя зайдёт с Лизой домой и опять улыбнётся ему, похлопав по плечу, обещая «вывести в люди как подрастёт».
Маша закрыла глаза на долю секунды, чувствуя, как что-то острое и холодное вонзается ей в самое сердце. Потом открыла их и посмотрела на брата.
- Особенно Витя, - вздохнула она.
Посидев на дорожку, как говорила мама, она в последний раз поцеловала брата в лоб. Потом резко вышла на улицу, в предрассветную, сизую муть. Пошла не короткой дорогой, а длинным, петляющим обходом, через пустыри и задние дворы - лишь бы не встретить знакомых.
- Машка!
Голос ударил её в спину. Прокуренный, хрипловатый, отчего такой родной. Витя. Она замерла на мгновение, каждый мускул в теле напрягся, но не обернулась. Только шаг ускорила, почти перешла на бег.
- Я ж люблю тебя, Маш! - крикнул он вдогонку растерянно. Знал он Машку лучше, чем себя, в одном классе учились с первого класса, за косы дёргал, от чего и получал маленькой, но ловкой ладошкой по щеке. И понимал Витя, что упёрлась дура в эту Москву. Ну чем ей родной край не катит, а? Вот и Витя вопросом таким задавался, когда узнал от Рыбака новость, что ЕГО девушка едет непонятно с кем в столицу.
Она уже завернула за угол пятиэтажки. И только тогда, в относительной тишине переулка, услышала долгий, пронзительный свист его.
Солнце, бледное и негреющее, уже поднялось над крышами, когда Маша стояла у вокзала, съёжившись от утреннего холода. Птицы щебетали где-то в кронах, будто насмехаясь над её тревогой. Она вглядывалась в суетящуюся толпу, ища взглядом стройную фигуру в очках. Паника начала подползать к горлу: а вдруг он не приедет? С позором возвращаться в родной дом, что ли?
Он подъехал в последнюю минуту на потрёпанной «Волге»-такси. Выскочил, сунул в руку проводнице билеты и схватив Машу за локоть, почти втолкнул её в уже тронувшийся поезд. Дверь вагона захлопнулась за ними с металлическим лязгом, отсекая родной Ростов.
Купе он выкупил целиком. Не хотелось лишних глаз и ушей. И компания Маши ему весьма нравилась: молоденькая, свеженькая, с красивыми глазами, да и на язычок острая, «шо» конечно слух резало, но это были мелочи, самое главное, что ему понравилось в ней - девственница. То, что она отдалась ему первому, невольно, ласкало его эго.
Маша сидела на нижней полке, поджав под себя ноги, покусывая до крови нижнюю губу. Она вглядывалась в окно, где плавно, как в немом кино, проплывали поля, перелески, кривые деревеньки. Разум был затуманен бессонной ночью, но мысли, назойливые и тяжёлые, как мухи, лезли в голову, не давая забыться. Она перевела взгляд на Колю. Тот полулёжа на противоположной полке, с видом полного равнодушия пробегался глазами по страницам какой-то научной книги в твёрдом переплёте.
Она смотрела на него и не понимала. Не понимала, как согласилась на всё это. Всего неделя. Он появлялся в её дворе (не заходил, только на нейтральной территории виделись), умный, с цветами (два раза!), говорил интересно. О космосе, о галактиках и чёрных дырах, о звёздах, что горят миллиарды лет. Подсунул ей даже запретную книгу «Лолиту». Читала она её тайком всю эту неделю, под одеялом, сгорая от стыда и странного любопытства.
Вспомнила Витю, тяжко вздохнув. Ну любила дурака шального, шутил смешно и авторитетом на улице был, приближённым к Рыбаку. Не перспективный только, ему и в своём дворе хорошо, где из развлечений только драка и водка вечером, этим и бесил он Машку. Она-то хотела в столицу! К высшему обществу!
***
Москва, декабрь 1978 года.
Его квартира была стерильна, как больничная палата. Безупречный порядок, в котором каждая вещь знала своё место, угнетал больше любого бардака. От натёртого до блеска линолеума несло едкой, удушающей хлоркой, перебивавшей даже запах одеколона.
Длинные, некогда роскошные волосы, в которых так любил запускать пальцы Витя, были безжалостно сострижены под короткое каре.
«Вы что делаете?» - вскрикнула она тогда, когда одна из цепких рук мужчины отпустила её прядь и потянулась к блестящему ножу на столе. Другая рука продолжала мертвой хваткой фиксировать её голову. Холодное лезвие скользнуло у самого затылка, оставив на коже тонкую, жгучую черту. Пряди, тяжёлые и тёплые, бесшумно посыпались на пол, распадаясь на отдельные, мёртвые волокна.
«Мне так больше нравится»,- усмехнулся клиент, её «благодетель», и продолжил своё дело.
Теперь её глаза, когда-то яркие, с искоркой озорства, казались пустыми, выцветшими. Ключицы, которые Коля когда-то называл «изящными», теперь резко выпирали из-под тонкой кожи.
«Коля, зачем мне худеть? Я нормальная! И так на трассе этой стою не жравши», - пробовала она возражать ещё пару месяцев назад. «Да кто же спорит-то?» - отвечал он, не отрываясь от газеты. - «Но дальнобой любит худеньких. Утончённых.»
И вот теперь она, эта «утончённость», доведённая до измождения, стояла перед ним, какой-то тенью былой красоты девушки.
- Коля, отпусти меня, пожалуйста... - её голос сорвался на надтреснутый, детский всхлип. Слёзы, горячие и солёные, текли по впалым щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. - Я так больше не могу...
Сам же Коля, сидевший в кресле с чашкой холодного чая, только фыркнул.
- Ты сама согласилась на работу. Сама ж хотела. Вот и выполняй. Или... - он приподнял бровь, и в его глазах мелькнула беспощадная усмешка. - Или опять к дальнобою хочешь? Тот, помнится, с ремнём был не особо церемонен.
Воспоминание ударило её физически, заставив содрогнуться.
- Я не соглашалась! - выкрикнула она, надрывно. - Коля, я умоляю тебя... Верни мне паспорт. Отпусти. Я буду молчать, клянусь! Я всё забуду!
Он медленно поставил чашку на блюдце, развалился в кресле ещё шире, и на его губах расползлась медленная, мерзкая, победная усмешка.
- Да? - протянул он с притворным интересом. - И что будешь делать-то, а, Машуль? В Ростов вернёшься? - Он сделал театральную паузу, наслаждаясь её побледневшим лицом. - А там что? Они ж узнают. Слово такое есть - «вафлёрша». Оно быстро найдёт тебя, даже если ты будешь молчать. У вас там как такие живут, а? Хочешь, чтоб за бесплатно, в грязном подъезде, тебя трахали всякие отбросы? Без денег, без крыши над головой? Ты здесь хотя бы в чистоте, и клиенты с деньгами. А там? - он усмехнулся. - Мама профессор философии к себе на кафедру возьмёт?
Она тихо осела в кресло напротив. Силы не было. От слова совсем. Всё её естество было выпотрошено до дна - сначала наивной надеждой, потом унижениями, а теперь - этой леденящей, окончательной правдой.
Ей рисовали сказку. И она, глупая, поверила в яркие краски: Москва, столица, интересная работа, галактики... А потом дверь в ту самую «квартиру» открылась. И вместо космических далей она увидела тесную, прокуренную трёшку, набитую, как бараками, двадцатью такими же испуганными, потерянными девочками. Мечты разбились в тот же миг.
Потом была трасса. Это слово звучало для неё раньше как что-то далёкое, почти романтичное - большие дороги, дальние страны. Теперь оно означало грязь, вонь, липкие руки чужих мужчин в кабинах фур и тупую, животную боль. Унижение было таким полным, таким всепоглощающим, что она перестала чувствовать себя человеком. Она стала вещью. Товаром. С ценником, который Коля называл «Ну вот, вот и будешь не на трассе, а в отель к интуристам пойдёшь.»
И всегда рядом двое охранников. Молчаливые, каменные глыбы. Они шли с ними не для защиты. Не для того, чтоб не дай бог клиент вышел за рамки дозволенного (рамок не существовало). Они были там для одного: чтобы никто не сбежал.
Попытки побега, конечно, были. В самом начале, когда наивная надежда ещё тлела где-то глубоко внутри. Тогда, в этой переполненной квартире, она неожиданно нашла нечто, напоминавшее человеческое тепло.
С девочками она сдружилась почти сразу. Здесь нечего было делить - ни денег (те, что мелькали в руках, тут же уплывали к «хозяевам»), ни мужского внимания (оно было проклятием, а не привилегией). Незачем было соперничать. Они жили тихо, почти без ссор, объединённые общим несчастьем.
Но сильнее всех у неё завязалась дружба с Алиной. Алина была другой. Не такой, как все. В её глазах, карих и необычайно живых, горел иной блеск - не тупой покорности или выжженной пустоты, а острого, хитрого, выживальческого интеллекта. И вид у неё был иной: она не сутулилась, не прятала взгляд. В свои 24 (почти ветеранка в этом аду) она держалась с усталым, но несломленным достоинством.
Потихоньку Маша начала учиться у неё жизни. Алина умела то, что казалось невероятным: она умела договориться. Со Степаном и Богданом. Она называла их «Степашей» и «Богдашей» - то со снисходительным смешком, когда делилась этим с Машей, то с липкой, сладкой лаской в голосе, обращаясь к ним самим. И что удивительно - это работало. Иногда она выбивала лишнюю пачку сигарет, иногда - разрешение на пять минут лишнего горячего душа.
И Алинке Маша приглянулась с самого начала. Не как соперница, а как что-то хрупкое и ценное, что нужно беречь. То ли видела в ней себя много лет назад, она не знала и задумываться по этому поводу не желала.
Ставим звёздочки!