Попытка | Турбо

Утро только начинает проглядывать через толстую ночную темень. Холод не стремится отпускать, проникает через неплотно закрытое окно, вынуждая спящую девушку теплее кутаться в толстое одеяло. Мелкий дождь, смешанный с мокрым снегом, разбивается о подоконник. А подниматься не хочется, кажется, что, стоит только открыть глаза, как всё, что сжимало сердце вчера, снова пробьётся внутрь.

Последнюю неделю в комнате у девушки царит атмосфера полного оледенения. Тревожность стоит в воздухе, отравляя молодой организм. Каждый угол, каждый предмет, стоящий на полке, каждая пылинка, кружащаяся в воздухе – всё пропиталось настроением светловолосой. Каждый день, приходя со школьных уроков, Юля обессиленно падала на кровать, утыкалась лицом в подушку и давала волю тем эмоциям, которые не могла показать никому другому. И это дало свои плоды, сказываясь на том, что ей важно.

Первое и самое заметное , что изменилось, это сама девушка. Былая улыбка и румянец на щеках, что украшали лицо всё время, пропали без следа. Волосы потеряли блеск, круги под глазами очертились так, что вопросы «что случилось?» от девчонок из школы стали больше, чем рутинными.

Второе – отношения со всеми. После случившегося, доверять кому-либо стало страшно. Юля давно была закрытой, без всякого желания открываться левым людям, но скйчас все приобрело другой оттенок. Даже разговоры с матерью стали чем-то диковинным. Валера и Айгуль в сумме подействовали убийственно. И самое ужасное в том, что ни одного, ни второй, Юля не видела с того злополучного вечера.

В дверь стучит мама, как напоминание о том, что пора открывать глаза и возвращаться в реальность. Тяжесть в теле и лёгкая сонливость все ещё не дают подняться с кровати, поэтому девушке остаётся только часто-чвсто моргать ресницами. Сердце ноет, глаза, наверняка, покраснели и опухли. Все кажется унылым и безрадостным, как выцветшая фотография.

Собравши все свои оставшиеся силы в кулак, через минут 10 светловолосая всё же поднимается с кровати. Тянется, разминая затёкшие мышцы, спускает ноги на холодный пол. Накидывает на плечи халат, отодвигает шторы и нехотя отправляется в ванную. А дальше всё происходит как в тумане – проходит мимо матери, кидает «доброе утро» через плечо, плескает холодной водой в лицо, хватает зубную щётку...

И вот, Юля стоит перед зеркалом в прихожей. Но не узнает себя. Синяки под глазами залегли ещё глубже, губы стали в два раза меньше, более бледными и искусанными , глаза потеряли цвет, выцвели, приобретая серый оттенок. Школьное платье бесформенно висит на теле, придавая вид прямоугольника. Ком подступает к горлу. Это ведь не она. Какая-то слишком сломанная версия себя, вышедшая прямиком из самого страшного кошмара. Будто что-то разъело изнутри, лишая всего.

Ощущение нереальности начало ещё больше появляться в мыслях, когда девушка начала спускаться по лестнице в подъезде. Вокруг неожиданно появились новые надписи, которых ещё вчера вечером не было. Каракули складываются в непонятные узоры, буквы вычерчены с особой аккуратностью:

«Не забывай...» крупными буквами в пролёте между 2 и 3 этажом. «ВИНОВАТА» – сбоку, возле паутины. «Хватит сниться» над входной дверью.

Юля вчитывается в эти строчки пару раз, мурашки пробегают по телу, а тяжёлое предчувствие звенит в ушах. Мир дрожит на грани чего-то, что готово вот-вот сломаться и рассыпаться на мелкие и неуловимые кусочки. Всё кажется слишком зыбким и девушка, с прикрытыми глазами, шагает вперёд по памяти, стараясь просто дойди до школы и пережить этот странный, нереальный день.

Скрипучие ступеньки, пошарпанные перила, надписи на потрескавшейся стене, и наконец металлическая дверь подъезда. Она глухо открывается, впуская в помещение подобие свежего воздуха. Волна облечения всё же обволакивает всё тело, кислород ударяет в нос, перекрывает сжатость внутри и дарит силы дойти хотя бы до школы. Лёгкий ветерок кажется спасением, главной причиной прямо сейчас не упасть в обморок от нахлынувших воспоминаний. Светловолосая украдкой оглядывается, сканируя взглядом привычный, родной двор. Каждая деталь обыкновенная, ничем не приметная, но она точно уверена – что-то не то. И тут её взгляд, чуть поднявшийся от асфальта, наткнулся на него.

Он стоит прямо у самых ступенек, ведущих в подъезд, прислонившись плечом к кирпичной стене, и, вроде бы, ждёт её. Валера.

Он выдыхает дым из рта, тот растворяется прямо вокруг него, отдаваясь дымкой, как из тумана. И этот образ перед глазами напоминает картинку из воображения, будто Турбо возник из ниоткуда, как призрак. Парень в своей привычной кожаной куртке, с поднятым воротником кофты, пытавшимся спасти от холода. Всё как всегда, но лицо заметно измученное. Это заставляет сердце забиться сильнее. Но когда он поднимает глаза на Юлю, взгляд по-настоящему начал сверкать. Туркин посмотрел на неё с такой дикой тоской и любовью одновременно, что от этого перехватило дыхание и ноги подкосились.

– Привет, – делает два шага навстречу.

– Привет. – еле слышно выдавливает светловолосая. Щеки вспыхнули, весь гнев на него, обида и разочарование – всё это в мгновение снова появилось в сознании, прорезая его. Девушка сделала шаг в сторону, пытаясь обойти его, уйти туда, куда собиралась изначально, убежать от всего, что начало гореть в груди. Мозг закричал «Беги, он врал!». Но тело, как парализованное, двигается медленно и слишком нехотя. Светловолосая отпускает взгляд, зажмуривается, стараясь перетерпеть резкий приступ влюбленности и, от неё, боли в сердце.

Юле не хочется говорить, не хочется видеть лицо Туркина, не хочется вспоминать ссору, не хочется трогать его. Просто исчезнуть – было бы лучшим вариантом.

Но она не успевает сделать и пяти шагов, как его рука резко, крепко хватает её запястье. Пальцы, такие горячие, сильные, сжимают кожу так сильно, что там явно остаётся след. Юля вздрагивает, прикрывает глаза. Хочет вырваться, но..

– Постой, – тянет на себя. Так решительно, так сильно, что Юля, теряя равновесие, буквально падает в его объятия. Её ранец с грохотом ударяется о ступеньку, а содержимое падает на грязный асфальт.

Объятия слишком крепкие, до боли, будто Валера боится, что она вот-вот растает в воздухе навсегда, оставляя на его руках только холодный воздух. Он прижимает к себе так сильно, что девушка чувствует каждую его мышцу, ощущает тепло его тела даже через толстую ткань одежды, его родной, въевшийся в каждую клеточку её тела, запах и, вроде бы, его бушующее, противоречивое нутро.

И она сдается.

Опускается лицом ему в грудь, обхватывает руками и жмётся крепко-крепко, как после вековой разлуки. Все чувства, вся боль от недавно произошедшего уходит на второй план, отступая перед самым важным – искренней, отчаянной и такой нужной любови.

Сердце забилось сильнее, чем в любой другой день, оглушая. Руки задрожали от нахлынувшего. Светловолосая инстинктивно, от испуга, попыталась отстраниться: сделать шаг назад, убрать руки с его спины и убежать прочь, пока не слишком поздно. Но он не отпустил. Просто уткнулся носом в её макушку и сильнее смял в объятиях.

И тогда он поцеловал. Мягко, но с такой отчаянной силой, будто этот поцелуй станет последним. Его прохладные губы накрыли её покусанные. На языке появился привкус сигарет и какой-то непривычной сладости, которой до этого никогда не было. Турбо стал требовательным, поцелуй – глубоким и жадным, руки сильнее сомкнулись на талии – но всё это невероятно нежно, пропитанно какой-то горькой мольбой о прощении и полном понимании. Валера целует так, будто пытается своим языком стереть всю их ссору, всё, что произошло и эту чёртову разлуку, которая перехватывала воздух всё это время и душила их обоих.

Юля сначала застыла, шокированный разум отказался принимать происходящее, будто это стало галлюцинацией. Но потом, под напором Туркина, под его отчаянной силой, внутри что-то сломалось. Будто хрупкий барьер, который она воздвигала всё это время вокруг себя, в мгновение рухнул. Её тело быстро начало расслабляться в его крепких руках, её собственные ладони, до этого пытавшиеся отстраниться, сейчас медленно поднимаются и обивают его шею. Пальцы зарываются в его непослушные волосы, чувствуя знакомую щекотку на кончиках. А сама она улыбается – счастливо, но едва заметно.

В этом поцелуе всё, чего им так давно не хватало – прощение и надежда на что-то светлое. И в нём Юля забыла обо всём плохом, позволяя себе просто быть счастливой, просто быть с ним.

Турбо медленно отстраняется, но их лица всё ещё находятся в критически близком расстоянии. Его лоб прислоняется к её лбу, руки крепче сжимаются на талии. Юля чувствует тепло его кожи, дыхание на своих дрожащих щеках. Ощущает, как его сердце колотится, так же сильно, как и её собственное. Он рядом. И его глаза горят слишком близкой, дикой решимостью.

– Никуда тебя теперь не отпущу, – шепчет хриплым, надломленным голосом.

И всё хорошо. Слишком.

Но вдруг, в этот самый момент, перед глазами вспыхивает слишком яркий, даже невыносимо яркий свет, который ослепил и пронзил насквозь. Турбо начал расплываться, как акварельная краска, намоченная водой. Руки на её теле перестают физически ощущаться, а весь мир вокруг резко становится каким-то подобием кошмара, искаженным и жутким.

Юля резко распахивает глаза.

Вздрагивает, как от резкого удара током.

И подскакивает с кровати, обливаясь холодным потом.

Сердце колотится как сумасшедшее, барабанит где-то глубоко в горле, пульсирует в висках. Тело мокрое, одеяло сбилось в ком у ног, сковывая движения. В ушах всё ещё стоит глухой звук его голоса, его дыхание на её лице. Но самого Турбо нет. Даже его запах, вроде бы, выветрился, не оставляя после себя даже отголосков.

Девушка дезориентирована, не понимает, где находится, будто её внезапно выдернули из совсем другого мира. Ей остаётся только непонятливо хлопать ресницами и оглядываться по сторонам, в надежде, что вскоре осознание обрушиться на сонный рассудок.

Это был сон. Всего лишь сон. Издевательская иллюзия.

Она села на край кровати, обхватывая колени руками и прижимая их к груди. Раздражающая пустота навалилась на тело, заставляя жалеть обо всём. Образ Туркина, его губы, его слова, его взгляд, его крепкие руки – всё это в мгновение растаяло, оставляя после себя только горькое послевкусие разочарования и ещё более острую, жгучую боль, раздирающую изнутри.

Сон был таким реальным, таким живым, таким желанным, что пробуждение показалось настоящим кошмаром – Юля снова одна, с той же болью и теми же неразрешенными проблемами. И теперь, когда она так ясно ощутила его близость, желание удержать её, гниющие чувства внутри становятся слишком невыносимыми, отравляя каждый новый вдох кислорода.

Она спускает ноги с кровати. Каждый шаг становится непосильной тяжестью, ноги то и дело грозятся подкоситься и подвести, прекращая быть нужной точкой опоры. Светловолосая бредёт к ванной, не разбирая дороги, двигаясь инстинктивно и по чистой памяти. Холодный кафель обжигает ступни, вызывая резкий озноб. И Юля в первую же очередь смотрит на себя в зеркало – в своем сне она выглядела слишком плохо, слишком страшно и вообще не была той самой Юлей, которую привыкла видеть. Но в отражении – хоть и бледное, с покрасневшими глазами, но всё ещё красивое лицо. Все черты лица на месте, в привычной комбинации и соотношении, глаза такие же ярко-голубые и под ними нет больших синяков. Не как там, в этом исковерканном мире.

Кран с тихим скрипом поворачивается и из него вырывается струя прохладной воды. Девушка набирает её в ладони и с силой, почти с яростью к себе, плещет в лицо. Желает вздрогнуть, получить какую-то дозу боли и очнуться с пониманием, что она в суровой реальности и никакой принц под подъездом её не ждёт.

Турбо-то уже неделю не появляется. Исчез, будто это не он виноват во всём, будто ничего между ними и не было. Под школой не появлялся, под подъездом – тем более. Ни звонка, ни письма в почтовом ящике тоже не нашлось. И всю эту неделю Юля в агонии. В ломке между тем, что ей делать.

Она снова умывается подобным образом, механически повторяя движения. Но на этот раз хочет смыть с себя остатки его прикосновений, стереть остатки сна, изгнать из памяти его образ. Непроизвольные слезы смешиваются с водой, но всё равно текут без остановки. Девушка растирает лицо, пытаясь придать хоть какое то подобие осмысленности, но губы всё ещё предательски дрожат, горло сжимается в спазме. Она делает глубокий вдох, ещё один, ещё..

Всё остальное время в ванной проходит в тумане и с комом в горле. Светловолосая то и дело пытается сдержать слёзы, отвлечь себя мыслями о предстоящей учёбе и оттаять. Наконец, справившись с собой, вытирает лицо чуть влажным полотенцем и выходит из комнаты.

До слуха сразу доносится привычный утренний шум из кухни: лёгкое звяканье посуды, приглушённый гул кипящего чайника, слабый аромат свежезаваренного чая. Мама там.

Наталья сидит за столом, обхватив руками керамическую кружку, из которой небольшим клубом поднимается ароматный пар. На её лице нет привычной лёгкой улыбки, волосы не убраны в её любимую причёску, а расслабленно стекают по плечам волнами, глаза суетливо бегают по помещению, задерживаясь то на полу, то на трещинах на потолке, а тонкие пальцы постукивают по посуде, издавая тревожный звук. Во всём её облике читается какая-то глубокая, но сильно сдерживаемая тревога.

– Доброе утро, – женщина поднимает голову. Оценивающе скользит взглядом по дочери, опускает брови, будто жалеет. А в глазах убийственная смесь беспомощности, переживаний и острой боли. Не говоря ни слова, Наталья чуть заметно кивает и тянется к чайнику, стоящему на краю стола, наливает горячий, ароматный чай в кружку с изображением зайчика – любимую Юли. Ставит кружку перед пустым стулом и движением головы указывает садиться.

Юля садиться под пристальный взгляд матери. Руки машинально обхватывают посуду, но она не пьёт, только греет холодные пальцы и обеспокоенно смотрит на мать. Но та медлит, разглядывает стол, дочь, стену, будто ищет правильные слова, или просто собирается с силами.

– Минут двадцать назад, – наконец начинает, но голос прерывается. Глубокий, судорожный вдох и снова продолжает, уже немного увереннее. – Папа звонил. Сказал, что твой Валера подозревается в убийстве.

Слова пронзают самое сердце, разрывают на мелкие части. Убийство. Это слово оглушает, вызывает противный звон в ушах, мир вокруг неё начинает вращаться, кружиться, слишком сильно и пугающе, теряя очертания. Кружка выскальзывает из онемевших пальцев, с глухим стуком ударяется о столешницу, но не разбивается, только налитый горячий чай расплескивается по скатерти. Юля даже не обращает на это внимания. Её глаза распахиваются, взгляд стекленеет, становится пустым, она даже не видит ничего. Кажется, девушка даже перестала дышать, в миг замерла, не в силах пошевелиться.

Все страдания последних дней, вся боль, которую она так старалась сдержать, мгновенно растворилась в ледяном шоке. Юля столько думала о нём, столько страдала, столько сил потратила на эту влюбленность, отдала ему частичку своей души, а теперь – это. Клеймо, которое останется навсегда.

Невозможно. Не может быть правдой. Это тоже сон. Только уже кошмар.

Но глаза матери, смотрящие так живо и сочувствующе, говорят, что это реальность. Пусть и невыносимая, жестокая, с которой ей придётся теперь жить.

***

Утро Ильдара началось уже в 5 утра. Уже тогда он прибыл в участок и уселся за свой рабочий стол, погружаясь в гору бумаг о том самом квартирнике и документов с различных источников. В помещении удушающе душно, мужчина то и дело машинально оттягивает свой узел галстука вниз, но возможности дышать полной грудью все равно нет. Голова болит от недосыпа. Сон стал экзотикой уже давно. За всю неделю суммарно получилось часов пять подобия нормального сна. Остальное время Юнусович провёл за разбором этого дела, которое стало ему кошмарно родным.

Бесконечные поездки на опознание, тягостные визиты к рыдающим родственникам убитого, мучительный поиск, сбор и опрос свидетелей. И, вот, вчера, впервые за всю эту бесконечную неделю, удалось нарыть стоящую доказательную базу: отпечатки пальцев на пистолете, которым убили Желтухина, оказались не только Суворова Владимира Кирилловича, на которого указывает всё остальное, но и самого Туркина. К этому, опытные руки Юнусовича, пришили ещё пару спорных, шатких, но многообещающих бумаг. И вот, Туркин Валерий Анатольевич новый подозреваемый в убийстве на улице Дом-Быта. И за сегодня он успел похвалиться всем, кому только можно, что скоро он засадит ещё одного преступника.

Ильдар Юнусович медленно, почти механически, потирает виски, пытаясь отогнать головную боль, которая нарастает с каждым новым тиком. Стол завален исписанными листами, пустыми, грязными стаканами с чаями и многочисленными окурками в толстой стеклянной пепельнице. В центре, под настольной лампой, какие-то чёрно-белые снимки. В голове мужчины бессвязным роем крутятся мысли. Всё сотрясает холодный разум, выбивая из колеи. Жертвы, кровь, чёртов квартирник, который сотряс весь город. И всё это – дело рук малолетних отморозков.

Он берет со стола огрызок карандаша, который практически сточился до основания, и начинает что-то быстро чертить на листке бумаги, скорее инстинктивно и неосознанно, чем целенаправленно. Стремительно начала вырисовываться схема – кто, где, как, во сколько и на каждом этапе нужная улика. Всё крутится вокруг этого убийства. Нужно железное доказательство, чтобы к нему пригвоздить Валерия. Не просто подозревать, как сейчас, а предъявить обвинение, которое нельзя никак оспорить. Даже если он не виноват. Даже если убил Суворов. Главное – испортить ему жизнь любой ценой.

Дверь кабинета вдруг скрипнула, в проёме появляется лейтенант Рахимов – молодой совсем, едва успел выучить имена коллег, и с порога втянутый в такое сложное дело. Его глаза покраснели от недасыпа, лицо побледнело, а былое рвение работать по своей профессии стопроцентно пропало.

– Товарищ майор, – заходит в кабинет, вытягиваясь в струнку. – Новые показания есть. Житель дома, где произошло убийство, рассказал, что ночью Валерий Туркин вместе с некой блондинкой, предварительно лет 16, сидел около этого дома. Мужчина заметил, что у него были руки и вещи в крови, не ясно чей.

Ильдар сразу понял, с кем сидел Туркин. Полное, хоть и такое скупое описание его дочери затрещало в его голове, отсекая последние остатки колебаний внутри. Если до этого самого момента, мужчина мог позволить себе задуматься о том, что он поступает не по чести и достоинству милиционера. То теперь это уже не имеет никакого значения. Важно, что его Юля – дочь майора милиции, не должна соприкасаться с таким отморозком. И он сделает всё, чтобы остановить их губительную связь.

Предупреждал же, пытался поговорить по-нормальному, – мелькает в голове запоздалая мысль. Юнусович раздражительно вздыхает, вспоминая все моменты, которые он пропустил в воспитании дочери: пропадал на работе, отпускал ходить «с Айгуль» где-попало, не приструнил после первого побега из дома, не до конца внушил, как опасны группировщики. Может быть, нужно было силой притянуть дочь в участок, показать, как эти отморозки сидят в камерах. Или в морг, оттянуть пелену и показать бездыханное тело малолетнего мотальщика, убитого месяц назад.

Но на лице оперуполномоченного не дрогнул ни один мускул. Он так и продолжал сверлить взглядом своего подчинённого, приподнимая брови и прожигая холодной ухмылкой.

– Продолжайте, Рахимов, – произносит он, но лейтенант теряется, не зная что дальше говорить: информация то закончилась. – Ясно. Значит ищите ещё свидетелей, или, на худой конец, что-либо, что связано с этим делом. Всего, что у нас есть, даже если в кучу собрать, один хрен мало будет.

Рахимов кивнул и уже начал разворачиваться на выход, желая побыстрее покинуть кабинет, как вдруг ударяет себя ладонью по лбу и, смущённо замявшись, снова возвращается к старшему.

– Юнусович, к вам там ещё девчонка одна зайти хочет. Говорит, знает что то по этому делу.

– Приводи, – отрезает мужчина и, залпом выпивая остатки чая в гранёном стакане, опускает взгляд в свою схему.

– Войдите, – спустя минут пять слышится раз

Дверь медленно открывается и на пороге появляется девчонка. Молоденькая, лет 18, не больше. Стройная до выпирающих костей, высокая, с острыми, холодными чертами лица, но с большими, почти щенячьими глазами. На ней слегка помятая к низу кофта, куртка в руках, а на голове завязан пятнистый платок, завязанный по-бабьи, из которого выбиваются пару каштановых порядок.

– Здравствуйте, – уверенно произносит девочка неожиданно высоким голосом. – Я Дилара. Я к вам по очень важному вопросу. Вы же занимаетесь убийством на улице Дом-Быта?

Ильдар Юнусович, пробуждаясь из задумчивости, недоумённо приподнимает бровь, откидываясь на спинку своего стула. Молодая, борзая...Таких мужчина повидал немало за долгие годы службы. Только, к сожалению, каждая из них не отличалась чем то особенным. Судьба – как под копирку, повадки тоже. Даже внешне все они, как пугающая унификация. Все они обладают какой-то невероятной дерзостью, самоуверенностью, граничащей с безумством, не осознают трагичность всей своей жизни. И во взгляде только странный и неуместный вызов, брошенный всему миру.

– Слушаю, – сухо и официально.

Дилара, не дожидаясь приглашения, садиться на диванчик, не смотря в глаза майору. Пару секунд молча оглядывается, оценивая обстановку вокруг, в общем, не задерживаясь ни на каком определённом предмете. После, собравшись с духом, она начинает говорить.

– Я могу помочь вам с вашим расследованием, – произносит она абсолютно ровно. – Я с домбытовскими кое-как связана..

– С домбытовскими? – насмешливо повторяет Юнусович, скользя взглядом по пришедшей. То ли с пренебрежением, то ли с усталостью.

– Да. Их старшего убили. Вы это и расследуете. Да, же? – отмечает Дилара, смотрит прямо, без капли стеснения.

– Ты, чтоль, с мотальщиком каким ходишь? – складывает руки на груди. – Разговариваешь их жаргоном, не боишься ничего. Все на лицо.

– Ильдар Юнусович, какая разница? – выпаливает девушка, видимо, теряя остатки безусловного рефлекса самозащиты – У меня есть для вас драгоценная информация. А, как я знаю, по вашим правилам, вы должны слушать каждого свидетеля и брать во внимания его слова. Да?

В кабинете повисла напряжённая тишина. Только эти чёртовы часы продолжают отбивать такт времени, отсчитывая мгновения упущенных слов. Оперуполномоченный продолжает буравить девушку своим немигающим взглядом, пытаясь проникнуть ей в самую глубину души, рассмотреть особо тёмные уголки и разгадать истинные мотивы её внезапного появления. Дилара, в свою очередь, не отводит взгляд тёмных глаз, пытаясь сохранить хладнокровие. Пусть она и находится в позиции загнанного в ловушку зверька, не отступает от своего дела, за которым она пришла сюда, но специально издевающе не начинает говорить, ждёт, пока терпение Юнусовича лопнет.

Мужчина, с едва заметным нетерпением, спрятанным в уголках глаз, и ухмылкой из-под усов, наклоняет голову в сторону с искоркой интереса в глазах. Привык, что люди, предлагающие информацию, преследуют свои корыстные цели, зачастую далёкие от благородных побуждений. Но девушка молчит. И это, как ни странно, раздражает.

– Драгоценная информация, говоришь? – тянет он, пробуя на вкус. – И что, понимаешь, за сокровище ты принесла в мой кабинет, м? Рассказывай, не томи. Время, как известно, штука дефицитная.

Девушка глубоко вздыхает, успокаивая отголоски страха, осевшие на кончике языка. И, наконец, начинает говорить. Медленно, отчётливо выговаривая каждую буковку, будто взвешивая её.

– Я знаю, что вы копаете под двух Универсамовских. Вы ищете правду, а я могу вам её дать.

Слова прозвучали как вызов, как брошенные прямо в лицо. Юнусович не дрогнул от этого заявления, только приподнял бровь в вопросительном жесте, оценивая края борзости девчонки. Дилара, чувствуя этот проницательный взгляд, поправляет платок на голове, натянуто улыбается и закидывает ногу на ногу.

– Я там была, – делает паузу, набираясь сил, и только сейчас отводит взгляд. В никуда. Задумывается, погружается в свои мысли, будто заново переживает этот вечер. – Праздновал день рождение убитый, Вадим Желтухин..

Ильдар не перебивает, только сверлит взглядом. Замечает, как её пальцы, лежащие на коленях, сжимаются и разжимаются, выдавая искреннее внутреннее напряжение.

– Там драка началась, – продолжает свой мрачный монолог Дилара, но на этот раз глаза устремлены в запотевшее окно. – Это Универсам сделали всё, я уверена. Эти девки, которые туда пришли, ходят с Универсамовскими..

Ильдар, нетерпеливо постукивая по столу, оторвался от девушки и мельком взглянул на часы, которые уже отбивают 11 часов утра. Время – самый драгоценный ресурс, который сейчас отнимает эта девчонка, и, пока, не принесла ему ничего важного. Двадцать минут сидит в кабинете, тратит их на пространные рассуждения, но для следствия дельного не глаголит.

– Я рад твоей подробности, но всю информацию, которую ты сейчас говоришь - мы и так знаем, – сухо перебивает мужчина. – Нам нужны новые факты, Дилара, с конкретикой.

Тёмноволосая, перехватывая свой поток бесполезных слов, резко поворачивается.

– Я видела, как Вова убил Вадима, – резко выпаливает пришедшая, с читаемым облегчением в глазах. – Я находилась там во время убийства.

Ильдар медленно откидывается на спинку кресла, складывает руки на животе, стараясь придать своему виду максимальную невозмутимость. Хоть и внутри что-то щёлкнуло от того, что ещё появился один плюс в копилку виновного Владимира. А это не на руку.

– Была там, понимаешь, – нарочно-издевательски протягивает мужчина. – А ты знаешь, что твои эти слова мы можем использовать против тебя. Ну, м, условно, скажем, что ты сообщник убийцы и совершила чистосердечное признание. Что делать будешь, Дилара?

Ещё одна гнилая мысль появляется в голове Ильдара. Если закапываться в грязь, то с головой. За всё содеянное, ему уже никогда не стать честным и правильным милицейским. Зачем тогда брезговать новыми способами? Теперь главное – правильно обработать девушку, надавить на острые места и убедить в том, что она видела именно то, что нужно следствию.

Мужчина усмехается, замечая, как глаза темноволосой забегали и нахмурились брови. Игра в кошки-мышки повисла между ними. А значит, главное – не спугнуть добычу и заманить в ловушку.

– Глупо, правда? – неторопливо поворачивает голову вбок, делая вид, будто думает о чём-то своём. – Ты мне так тут фактами стреляла, значит, лучше меня знаешь, как все работает. Свидетель легко может стать виновным сообщником, если добавить к твоим словам то, что ты прикрывала убийцу целую неделю. Сядешь ты. Хочется?

Он задел её. В глазах появился испуг, губы дрожат, пальцы постукивают по диванчику в поиске оправдания. Ильдар ведь верно подметил, что она ещё молоденькая – явно никогда раньше не сталкивалась с такой откровенной угрозой. Но что поделать, если её невинность может помочь лично Юнусовичу завершить то, из-за чего он не спит неделю.

– Дилара, – натянуто улыбается. – Я глубоко ценю твою откровенность и...м, гражданскую позицию. Но ты должна понимать, что показания, которые ты сейчас даёшь, сильно отличаются от того, что нам нужно.

– Я не понимаю.

– Знаешь, – понижая голос до доверительного тона. – У нас в Казани сейчас очень неспокойно. Мотальщики расплодились, как крысы плодовые, беспредел творят. Вон, рассказывали мне, на той неделе, на Вахитовском районе молоденькая девчонка, твоего возраста, с другим парнем на дискотеке потанцевала. А её за это «уважаемые» пацаны толпой избили и изнасиловали. Нам, понимаешь, честной советской милиции, очень трудно с ними бороться. Нам нужны помощники, люди, которые готовы помочь очистить наш родной город.

Пристальный взгляд заставляет девушку тяжело дышать. Осталось немного.

– Ты же не хочешь такой же судьбы, как та с Вахитовского? Все они отморозки, не знающие чести.

И давление победило.

– Что нужно делать?

Юнусович улыбается. Операция «засадить отморозка» на финальной стадии.

***

В качалку идти не хочется. Тут и без того всегда напрягающая атмосфера, добивающаяся тусклым светом, кучей потных и громко ржущих пацанов и запахом ржавчины. Но сейчас особое нежелание. Валера плетется туда, как на казнь. Ему бы сейчас домой, обратно к своей любимой пачке сигарет и рисункам Юли перед кроватью. Но, к сожалению, парень подписал себе смертный приговор, как только пришился. Теперь вне зависимости от своего состояния, каждый день нужно заглядывать к пацанам.

Стоит только Туркину переступить порог, как в голове начали гудеть особо громкие звуки, действующие прямо на мозг. Те же огрубевшие рожи, что и всегда, собравшиеся возле стареньких тренажёров смеются в глупой шутки, хватаясь за животы. И, если в любой другой обычный день, с большой вероятностью, Турбо бы подошёл к этой компании и начал травить такие же банальные анекдоты, то сейчас всё это кажется лишь верхом идиотизма.

На душе слишком скверно, тоскливо. И всё из-за одного – Юли. Это проклятье имя, которое никак не уходит из головы, которое не дает плкоя даже ночью.

Каждый божий день Туркин ходил к школе Юльки. Превращался в жуткого преследователя, прячась за деревьями, в любой тени, издалека наблюдал за ней. Видел, как она выходит, как, не прощаясь ни с кем, молча уходит. Как не поднимает головы и сжимает свои кулаки. Сердце обливалось кровью, как некогда его жизнерадостная девочка, такая светлая, согревающая своим теплом всех вокруг, сейчас превратилась в фоновый шум. И виноват в этом только он.

Турбо мечтал, рвался до боли в голове подойти к ней, обнять, прижать к себе так крепко и сказать, что всё обязательно исправит. Был готов встать на колени, поклясться, что больше никогда не причинит боли. Но каждый раз, видя закрытую позу и отстраненный взгляд, останавливался, как вкопанный. Страх быть униженным, посланным куда подальше преодолевал все остальные чувства.

Валера чувствует себя слишком недостойным светловолосой. И пусть такие мысли были в голове каждый раз, как он вглядывался в её глаза, сейчас этот вопрос стал слишком острым. Понимает, что ему нужно измениться, вырваться из порочного круга, чтобы снова стать достойным парням для возлюбленной. Но как это сделать? Пацанский кодекс гласит кровью – заплюют на улице, как только уйдешь из группировки.

Смотря на Юлю, удаляющуюся за дверью подъезда, грудь буквально сдавливало отчаяние. Туркин не мог ничего с собой поделать, не мог переступить через всю свою гордость. Поэтому так и оставался стоять, убивая себя внутривенно.

– О, Турбо, здарова, – перед глазами вырастает высокая фигура Зимы. – Только тебя ждём.

Единственный, кого Валера и сейчас мог назвать своим другом – это Вахит. Парень не брезговал помощью, старался постоянно быть рядом и давал заботу даже в тех отраслях, где пацаны из группировок привыкли не вмешиваться. Он был рядом всегда. Без усмешки, без любопытства, просто был. Зима давно прописался у Туркина в гостях. Замечая пьяные выходки, просто отбирал бутылки и выкидывал их в окно, не устраивая скандала. Мог просто прийти и убраться в квартире, вымыть посуду, которую Валера отчаянно игнорировал, помогал с мелкими бытовыми проблемами. Не читал нотаций, не обсуждал, но мягко подталкивал парня к тому, чтобы тот хоть немного заботился о себе. Мог выхватить пятую сигарету, приговаривая, что Юле точно не нужен будет мёртвый парень с отказавшими дегкими. Мог выслушать бесконечные матерные излияния о Юле и несправедливости жизни. Мог молча кивать, когда это нужно, подставить свое крепко плечо, когда товарищ захлёбывался от эмоций.

Турбо тянет руку Зиме и натянуто улыбается.

– Ага, – кивает, обмениваясь рукопожатием. – Чё тут у нас? Что за срочное собрание?

– Сейчас узнаешь, – усмехается Вахит, подталкивая друга к другим пацанам.

Туркин начал обход, машинально здороваясь с каждым по-пацански. Попутно замечая, что в углу, на продавленном диванчике, сидят девчонки. Тут и девушка Вахита, и новая Сутулого, и какая-то кудрявая, которую он видит впервые. Но, конечно, больше всех выделяется Милана. Рыжая бестия с вечно сияющими глазами сейчас заразительно смеялась, глядя на Вахитовскую. И если раньше она искренне нравилась Турбо, он считал, что они с Черепом идеальная пара. То сейчас совесть колола в самое сердце, вспоминая, какое клеймо стоит на рыжей. Она замешана в ситуации с его Юлей.

Но ещё большую всепоглощающую неприязнь Туркин испытывает к Адидасу. Стоит только увидеть наглую улыбку, прикрытую усами, как ярость вспыхивает в крови. Старший, который некогда был для Туркина в подобии идола, его предал. А такое пацаны не прощают. И он отомстит.

– Вова, – говорит парень, протягивая руку Адидасу. Тот оборачивается, тянет в ответ и фирменно улыбается.

– Рад тебя видеть, – отпускает руку. – Выглядишь так себе. Что, опять твоя ментовская мозги пудрит?

– Всё нормально, Вова, – цедит сквозь зубы, шумно выдыхает. – А ты довольный шибко. Что, залетел на огонёк?

– Залетел, – невозмутимо пожимает плечами, обводя взглядом своих пацанов. – Что-то ты не с того начинаешь, братец. Не борзей, не со своими девочками общаешься.

Турбо отшатнулся, опустил взгляд вниз, притупляясь. Ссориться сейчас то же, что и подписать себе мгновенный приговор на плевок.

– Пацаны, сюда, – настойчиво зовёт Вова Адидас, перекрывая любые звуки и собирая на себе все взгляды. – Новость для вас есть.

Он делает шаг вперёд, занимая центральное место в импровизированном кругу людей. Все взгляды, от самых юных и растерянных, до закалённых суперов, уставились на старшего в ожидании чего-то. Атмосфера начала наливаться.

– Я уезжаю, – вокруг послышались удивлённые возгласы и шепот, но Адидас успокоил их одним поднятием руки. – Из города. Сами понимаете, пацаны, в Казани нечего ловить. Дела поважнее есть.

Он говорит это так буднично, будто сообщает о смене погоды. Эта невозмутимость и лёгкость, с которой он бросал своих пацанов на произвол судьбы, выбесила Туркина в момент.

– Но это не значит, что Универсамовские останутся без старшего, я всё предусмотрел. – пальцами подзывает Вахита и делает шаг в сторону, оставляя место для него. – Теперь ваш старший – Зима. Любите, жалуйте, а борзеть начнёт - напомните по понятиям.

– Ты серьезно, Вов? – оскорблено ступает вперёд. В висках запульсировала неконтролируемая ярость. – То есть, ты так просто бросаешь нас? Наворотил кучу дел, блять, и оставляешь нас на растерзание? Это, блять, по-пацански?

Валера не думает. Просто делает. И пусть пожалеет потом, он обязан вмазать кулаком по этой наглой роже.

– Да из-за твоих личных проблем с Желтым, ты весь Универсам чуть не развалил. План твой - хуйня. Меня ненавидит моя девушка. И, прикинь, правильно делает! Потому что я тебя послушал, а ты на своем Афгане последние миллиметры здравого рассудка растерял. Айгуль, девчонку Марата, изнасиловали. Из-за тебя. Отшили Марата тоже из-за тебя. И, самое главное, у нас теперь война с половиной Казанских ОПГ. А ты просто уезжаешь?

Каждое слово превратилось в плевок. Периферийным зрением Туркин заметил, как напряглись лица пацанов вокруг, услышал просьбы остановится. И только Зима спокойно смотрел на товарища, никак не реагируя на его выходку.

Адидас Старший остановился. В конце высушенного монолога на губах появилась презрительная усмешка. Такая, будто он смотрит на цирковую обезьяну, а не на своего пацана.

– Турбо, Турбо, – тянет, покачиваясь. – Ты всегда таким был? Или это в тебе эта хуйня появилась с появлением ментовской?

– Я только правду говорю, которую все остальные бояться тебе сказать. За твои косяки теперь мы должны подыхать.

Вова лишь рассмеялся.

– Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Пацаны, кто тут согласен с нашим злым другом? – строго провел взглядом по Универсамовским. Никто не издал ни звука. – Ну и что ты тогда пургу мелешь, братец? Или тебе напомнить твои личные проёбы? Затирает он тут...про честь и достоинство.

– Какие у меня проёбы. – не отступает кудрявый.

– А то, что твоя Юля при ментах ходит? Понятия совсем забыл? Я б тебя и тогда отшил, если б не Зима вмешался. Вон, у тебя друг какой хороший. А ты ему под ноги плюешь. Ещё один проёб, Валерка.

– Да пошел ты, блять. – контроль потерян полностью.

Валера, забывая обо всех приличиях, понятиях и банальном уважении, двинулся на Вову. Как взрыв накопившейся обиды, боли и ярости, кулак прошёлся по его челюсти.

Толчок стал сильным, неожиданным. Вова не был готов к такому порыву от супера. Отшатывается, теряя равновесие, инстинктивно выставляет руки, пытаясь удержаться на месте. Но Валера не останавливается. Бьёт кулаками, валит на пол, садиться сверху, приходится по носу, по виску и плечам. Адидас в ответ не церемониться:сильный, резкий удар летит в челюсть. Рот наполняется вкусом крови, но это только поддразнивает.

Они борются, качаясь по небольшому пространству, которое им выделили. Удары сыпятся со всех сторон на обеих, но никто не хочет проигрывать. Пацаны, в свою очередь, не двигаются, только кричат ободрительные слова.

Адидас, почувствовав, что Турбо всё ещё не сдается, начал применять более жесткое приемы, которым обучали на Афгане. Вот, хватает парня за воротник и отбрасывает в сторону. Вот, бьёт по болевым точкам. Туркин начал слабеть и дышать через раз. Вова, понимая, что он в выигрыше расслабляется.

И это стало главной ошибкой. Туркину удалось нанести мощный удар по виску. Удар стал слишком точным. Старший окончательно теряет равновесие и отшатывается, ударяясь затылком о кафель.

Тогда Валера поднимается. Сплевывает кровь в сторону, с отвращением оглядывает некогда уважаемого друга и, собрав всю свою ненависть, плюет в него.

– Езжай куда хочешь, чушпан.

_____________

Ну, чтож..

Котики-самолётики, как дела? 💓

Ваш горе-автор вернулся. Я благодарная абсолютно каждому человечку, который остался со мной даже при таких плачевных обстоятельствах. Я вас люблю – ЗНАЙТЕ!!!

А обо всех подробностях в тгк 🩷

И не забывайте бежать читать мой новый фанфик – «Чужие не прощают | Турбо»

📌 Мой тгк – венеракс (можно найти по ссылке в профиле или по нику vveneraxs)

Мои читатели - самые лучшие, помните это, не забывайте ставить звёздочки, подписываться и писать комментарии - тогда главы будут выходить намного чаще.