Попытка | Турбо

Ветер завывает за узкими окнами кабинета Ильдара Юнусовича, будто кто-то снаружи царапает ногтями по стеклу, умоляя впустить. Внутри ещё хуже – царит атмосфера гнёта, перегара, затхлой бумаги и чего-то, от чего пришедшие бы поморщили нос. Но для него всё давно привычное.

Ситуация усугубляется самим мужчиной. Оперуполномоченный, ссутулившись, сидит в своем кресле, привалившись на локоть. Хмурый, недовольный, ждёт жертву, чтобы на неё выплескнуть всё своё недовольство жизнью. На лице у него мрачное безразличие. Пальцы вяло и скучающе перебирают бумаги с новым делом проблемного подростка. Настроение – хуже некуда. Муторное, вязкое, с горечью на языке и тупой, ноющей тяжестью на затылке. Мысли не о дежурстве, не о протоколах, даже не о новом мальчишке, лежащем в морге. Всё о доме. О попытке вернуться туда, где уже давно не ждут.

С женой помириться не получилось.

Мужчина появился на пороге их дома ближе к девяти вечера. В руке картонная коробочка тортика – любимого Юли, что в детстве она уплетала за обе щеки. Во второй три гвоздики, слегка помятые, купленные наспех. И с уверенной, криво натянутой улыбкой на губах. Однако, неудачи потянулись сразу. Стук в дверь не помог, не открыли, хотя шаги на другой стороне были слышны. Даже его собственный ключ провернулся скрипуче, плаксиво, будто присутствию главы семьи совсем не рады. Он толкнул дверь и сделал шаг в квартиру, и в лицо ему сразу прилетело полотенце, как знак максимального дружелюбия.

– Ильдар, тебя тут не ждали. – послышался недовольный голос Натальи. Мужчина убрал с лица полотенце, кинул его на тумбу и мерзко проскользнул взглядом по жене. А та скорчила недовольное лицо, расставила руки в боки и всем своим видом кричала, что дверь напротив. Выражение такое, будто перед ней теперь стоит не любимый муж, а чужак. А может, и враг.

Глаза его соскользнули по её телу. Хмыкнул.

– Наташ, ну чего ты лицо крутишь. Поссорились и поссорились, не впервые же. – делает шаг вперёд, след от ботинка остаётся на только-только вымытом полу. Наташа бросает взгляд на это, потом снова на Ильдара, устало вздыхает и мотает головой. Мужчина не изменим, как с первого дня их знакомства не уважал женский труд, так и продолжает двигаться в таком же грустном темпе. Плечи опустились, даже силы злиться исчерпались.

– Ильдар, я по-китайски разговариваю с тобой? Как попугай кричу тут, а ты всё не слышишь. Я тебя не лю-блю и видеть не хо-чу. Ни сейчас, ни завтра. – нагло выделяет слова, смотрит гордо, прямо в глаза Ильдару. У него от этого, кажется, сердце схватило. Каждое слово бьёт прямо в грудь. Прямо, метко и без промаху.

– В какой момент ты стала такой невыносимой? – выдыхает сквозь стиснутые зубы. На секунду даже кажется: если бы он ударил, стало бы всё проще, жена по-воспитаннее. Но, вроде как, так не делают, когда приходят мириться. – Наташа, давай поговорим по-людски. А то разбрасываешься словами, понимаешь, направо и налево. Я домой хочу, к жене, к доч..

– Нет у тебя дома, – перебивает, собрав всю свою силу в кулак. Такие слова даются нелегко, сквозь дрожь в сердце. Но факт остаётся фактом: Наталья и вправду остыла к мужу и видеть его не хочет даже в самом крайнем случае.

– Квартиру эту я купил.

– Ты только деньгами и меряешь. Только больше у тебя ничего нет.

Молчание падает на них, незаметно, но очень холодно. Ильдар стоит, не двигаясь, с лицом, как камень, с помутневшими глазами.

Сейчас, в пропахшем кабинете, эти сцены возвращаются яркими, страшными вспышками, как из сна. Миллиционер смотрит в никуда, чувствуя, как горечь внутри разъедает всё больше и больше территории.

В коридоре кто-то шоркает подошвами. Настойчивый стук и щёлканье дверной ручки. Мужчина поднимает глаза, тяжело, нехотя, цепляется ими за своего подчиненного, стоящего в дверном проеме.

– Ильдар Юнусович, вчера произошел массовый разбой..

– Илюш, он каждый день происходит. – Насмешливо выделяет обесценивающую форму имени милиционера, не удосуживаясь включить банальную вежливость.

– Вы не понимаете, – с нажимом. – Дело серьёзное. Там один молодой парень с огнестрельным, не абы-куда, а прям в сонную артерию. На месте скончался. Там ещё трое с серьёзными телесными, практически несовместимые с жизнью. Два в реанимации.

Ильдар изучающе прищуривается, сглатывает слюну и откидываются на спинку кресла. Молниеносное понимание масштаба произошедшего взрывается в голове, отдаваясь напряжением в сердце. Каким бы жестоким не был бы мужчина, слушая такие рассказы, он сам поражается тому, как звереет молодежь. Как легко переступают порог между жизнью и смертью. В кабинете ставится в разы холоднее, даже старенькая батарея, уставшая от зимних капризов, перестает подавать тепло.

– А вы где были, блять, – голос острый, как сталь, режет уверенность вошедшего миллиционера в пух. Но он не спрашивает. Констатирует.

– Юнусович, это не на нашем районе было. Пока туда по связи вызывались, пока доехали.. – молодой сдался, опустил голову вниз и пожимает плечами. – Суть в другом. Очевидцы говорят, что это парни из «Универсама» сделали.

Оперуполномоченный вскидывает брови, медленно кладет ладони на стол в боевой готовности.

– Какие очевидцы?

– Так там «квартирник по-хулигански» был. Девочки были, испугались – ну, сами всё рассказали. Говорят, «Дом-Быт» с «Универсамовскими» давно силой меряются.

Второе название вызвало неприятный холодок внутри. Универсам он знает давно – эти молодые, безжалостные преступники, готовые на всё, уже пару лет у него на носу. Сначала хулиганили, воровали, потом резали, а сейчас уже и убивать принялись. Но в связи с последними событиями в его жизни, кажется, с одним из членов этой блядской группировки ему придется породниться.

Куртка с кленовым листом, сигарета в зубах, кудряшки, ссадины на лице. И, как нож по сердцу, улыбка дочери и её рука в его.

Мужчина игнорирует мысль о том, что на этом «квартирнике по-хулигански» могла быть его дочь, хоть это звенит в голове, стремясь затмить все здравые мысли.

– Подожди, Илюш..Вы хоть улики какие-нибудь нашли? – сквозь зубы и гниющие строки в голове. – Или мы, понимаешь, будем верить словам какой-то соплячки? С каких это пор мы бабам верим?

Молодой пытается что–то сказать, открывает рот, но Юнусович поднимает ладонь, глушит его.

– Нет, ты скажи мне, как человек человеку. Что это за подход? Да мне девки каждую неделю кого-то сдают: от страха, от обиды, от ревности детской. Каждая вторая – артистка. Только, вот, пацана проверяем и чистый он, одни хулиганки по детству. И мы, понимаешь, время теряем на бесполезщину. А у нас, честных людей, как принято? По со-вес-ти!

Поднимается с кресла, зло скрипит зубами. В кабинете слишком душно, аж стекло запотело, то ли от ауры Ильдара, впитавшейся в каждый уголочек, то ли от настроения «Илюши». Миллиционер думал, что придет к старшему, похвастается открытием нового дела – а он ему путевку выдаст в тёплые края за хорошую работу. Но получилось получить только ещё одну лекцию в копилку и недовольную ухмылку на губах.

– Ладно, – вдруг звучит спокойный тон. – Подними экспертизу, может, отпечатки чьи нашли..

Внезапно, глухой стук прерывает его размышления в слух. Не обычное, вежливое постукивание от его подчинённых, а слишком отчаянный, надрывный, будто кто-то вот-вот сгорит. Прежде, чем оперуполномоченный успевает ответить на эту наглость, дверь рывком распахивается. Он поворачивается, хмурится и уже открывает рот, готовый накричать и высказать всё своё негодование такой безумной бестактностью. Но тут взгляд замирает.

На пороге стоит Айгуль и её мать – Гульнара. Замёршее сердце мужчины на мгновение болезненно колит, ноги подкашиваются, но он хватается пальцами за шкаф. Вся остальная реальность исчезает, будто пелена времени ушла.

Вот, мужчина сидит на диване и смотрит, как Айгуль ползает рядом Юлькой на ковре в его гостиной, тянет к нему свои ручки, глупо лепечет и смеётся беззубым ртом.

Потом – их первый класс. Айгуль с бантиком на голове, точно таким же, как у его дочки, позирует для своих родителей, а Юлька рядом хихикает и толкает её в плечо, поправляя маленький ранец.

После этого – вечер, Айгуль сидит на их семейном ужине, без стеснения рассказывает анекдоты и ест конфету за конфетой, вытирает усы от молока и хихикает.

Айгуль всегда была лучиком – весёлая, милая, звонкая, с добрым, уважительным упрямством. Ильдар почти считал её дочкой.

А теперь перед ним пустая оболочка.

Глаза её распахнуты, но абсолютно пустые, будто кто-то выкрутил из них жизнь во все края. В них нет ни страха, ни боли, ни слёз – ничего. Только бездонная, холодная пустота. Лицо бледное, даже мёртвенно-бледное, губы приоткрыты, но из них не вырывается ни звука. Ахмярова стоит, как тряпичная кукла, у которой сознание давно растерялось по крупицам, а душа растоптанная и забытая. Волосы, обычно аккуратно убранные в лёгкую прическу, сейчас растрепанно лежат на плечах, пряди путаются с друг другом. Девочка едва держится на ногах, её тонкая фигура покачивается, а пальцы едва держат руку матери, но это мертвый хват, не для поддержки.

Щелчок внутри разрывает. Не к добру всё это.

Рядом с девочкой, придерживая её, стоит её мама, приятельница мужчины. Но и она сейчас изменилась до пугающей неузнаваемости. Обычно, такая как и его жена, сдержанная и чарующе опрятная, что и было её главной визитной карточной. Сейчас она слишком потерянная. Лицо опухло, покраснело от слёз, по щекам размазана тушь. Губы дрожат, из горла вырываются нечленораздельные вдохни, похожие на те, когда в суете пробежишь метров 500. Грудь тяжело вздымается, сжатая чем-то невидимым, но осязаемым. Воздух становится непозволительной роскошью. Женщина, не обращая внимания на банальные нормы вежливости, откидывая в сторону условности, делает пару шагов к оперуполномоченному. Выпускает дочь из рук, а та тут же чуть не падает, но не реагирует на это. Так и стоит, расслабленно опираясь спиной о дверной проем и просто хочет стать невидимой.

– Ильдар, – хрипло произносит женщина, хватаясь за край его пиджака. – Помоги нам, ради бога..Айгуль, девочку мою.. изнасиловали. Там..

Гульнара содрагается всем телом, голова падает на грудь Юнусовича, оставляя на груди мокрое пятно от слёз. Слова прерываются.

Кровь отливает от тела, оставляя главное место бледности и прозрачности, руки непроизвольно и рефлекторно поднимаются, чтобы придержать приятельницу. Но он не может ничего из себя выдавить. Голосовые связки нагло подводят. С непонятливым лицом глупо смотрит на Айгуль. Пытается словить её взгляд, но не получается: девочка стыдливо опускает глаза в пол, застывая. Эта бездна, пропасть, в которую упала малышка обжигает холодом весь участок. Гуля перестала быть человечной, и, смотря на это, Ильдар не может сдержаться. Чувствует ужас, проникающий до самых костей, потому что понимает – то, что с ней сделали, было настолько чудовищным, что сломало её. Девочка ведь не плачет, не кричит, как другие, но не потому, что не хочет. Просто в ней не осталось ничего, что могло бы вывести на эмоции. И это ребёнок. Внутренне умерший.

Гнев внутри поднимается волной. Горячей. Обжигающей. Гнев на этих тварей, отморозков, посмевших посягнуть на невинность, осквернить её чистоту. Гнев на свое бессилие. Власти Юнусовича, увы, не хватит на то, чтобы никаких слухов по району не расползлось и Айгуль не считали грязной. Он всего-то миллиционер, а сломленное дитя, стоящее перед ним, уже обречено. Ком подступает к горлу.

– Гульнар, подробнее расскажи. Пошли, присядь.. – указывает рукой на диванчик у стены.

Борьба со злом только начинается.

Гульнара, прислоняясь спиной к спинке диванчика, начала свой рассказ. Голос, хриплый и отчаянно надломленный, еле пробивается через спазмы плача. Это вгоняет в ужас. Она говорит о дне рождения, о том, как Айгуль собиралась, с каким предвкушением натягивала сарафан и красила ресницы маминой тушью, как она радостно уходила из дома, обещая вернуться не позже чётко назначенного времени. Но после этих слов – тяжёлая, вязкая пауза. Женщина лишь шепчет себе под нос «А потом..», но язык будто не слушается, тело отказывается подчиняться и сказать то, что в голове банально не получается. Её руки нервно теребят край своей куртки, пальцы почти посинели от ужаса, а слёзы, наполненные настоящей болью, непрерывным потоком всё стекают вниз, размывая последние остатки здравого рассудка. Она не вдыхает, а болезненно всхлипывает, не выдыхает, а стонет с невыносимой болью за своего ребенка. Вся Гульнара – это крик о помощи.

Айгуль сидит рядом. Как статуя. Не двигается. Ильдар налил ей кружку воды, вручил в руки с надеждой, что хоть как то поможет. Но нет. Её пальцы тупо обхватывают холодную керамику, взгляд устремлён на поверхность воды, к бликам света, играющим на ней. Но фокуса в глазах всё равно нет, как и реакции. Малышка сломлена, разбита и бесполезно опустошена. Её душа не здесь, а в объятиях своего возлюбленного, где-то там, в заснеженном парке, на скамейке и в любви.

Мама, до краёв исчерпав силы для объяснений, замолкает полностью. В наступившей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на стене и шагами Ильдара по кабинету, происходит самое неожиданное. Айгуль медленно поднимает голову. Пустые глаза впервые находят точку опоры на мужчине. В них даже промелькивает что-то, отдаленно похожее на огонёк. Губы приоткрываются.

– Юля..тоже была там. – слова падают в тишину, застывая в воздухе.

Юнусович замирает. Перестаёт измерять комнату шагами, перестаёт думать. Только тяжело сглатывает, не понимая, что и делать. Разум мужчины, обычно привыкший к четкой логике расследований, не может связать услышанное в чёткую информацию, как учили. Он моргает, быстро, скорее в попытке вернуться в реальность.

– И Турбо. Парень Юли. – она на мгновение теряется, взгляд стекленеет сильнее, а губы дёргаются в подобие непонимания. Будто само сознание девушки отвергает сказанное. – Только. Он не с нами был. Он дрался.

Мозг полностью выстроил логическую цепочку. И Турбо, и слова молодого милиционера, и Универсамовские, и огнестрельное прямо в шею, и этот чёртов «массовый разбой», и изнасилование Айгуль – всё складывается в одну единую, чудовищную картину. Все кусочки головоломки, которые он старался собрать из всех своих догадок и знаний, собираются воедино.

Юнусович с трудом, еле слышно выдыхает, губы шепчут имя дочери, но это никто не слышит.

Постепенно, с каждой новой промелькнувшей мыслью, ледяной ужас охватывает нутро сильнее. Осознание обрушивается не сразу, но со всей своей силой: его дочь была в том же месте, возможно, была заляпана кровью, была в опасности, а теперь связана с ублюдком, который способен убивать людей. Глаза, до этого выражавшие сочувствие, сейчас становятся жёсткими и колючими. Кулаки сами по себе сжимаются.

В этот момент, когда его мозг ещё цепляется за ускользающую реальность, рождается мысль. Подлая, неправильная, но мысль. Сначала она мелькает лишь на периферии сознания, а потом начинает пробираться к самому центру. Убийства. На том же самом квартирнике, во время того же «массового разбоя», произошли убийства, о которых ему рассказывали всего-то минут двадцать назад. Нераскрытые, висящие над ним.

Гнев, ярость на Валеру и свою дочь, за то, что повелась с ним, боль от утраты семьи, чувство несовершенной мести – всё сливается в мощный импульс: Турбо должен ответить. Не просто бумерангом, как любят говорить люди, не просто расставанием с Юлей, – это было бы слишком грязно, слишком просто. Нужно что-то большее. Нечто, что навсегда уберёт этого отморозка с улиц. И вот она, загоревшаяся лампочка над головой, идея, жуткая в своей идеальной простоте – убийства.

В голове лихорадочно перебираются детали. Кто был на месте преступления? Какие улики удалось собрать? Можно ли подтасовать факты? Это кажется единственным способом вытащить Юлю из этого болота, пока не станет слишком поздно. Пусть и моральные принципы, которые он клялся соблюдать, вспыхивают где-то в глубине его организма, как тлеющие огоньки, сейчас это менее, чем второстепенно.

Обвинять невиновного? Но это не «невиновный» – это мотальщик. А им место гнить в тюрьме.

Это справедливое возмездие, пусть и кривое.

***

Юля сидит в своей комнате, убирает прядь волос с лица и напряжённо хмурится. На столе перед ней лежит раскрытая тетрадка для рисования. Двенадцатый по счету лист, исчерпанный скучными и страшными набросками, уже почти готов отправиться в стопку скомканных клочков бумаги на углу стола. Губы сжаты в тонкую нить, нахмуренный лоб приукрашен мелкими морщинками.

Вчерашняя ссора с Валерой, как тупая, ноющая боль, отдаётся в каждом движении, в каждом суетливом штрихе карандаша и рваном вздохе. Турбо соврал. И эта ложь не мелкая, не безобидная, а грязная, глубокая, касающаяся её личного. Он собственноручно отправил её туда, где могла ждать смерть, боль и статус «грязная». Разве это прощается?

Когда любишь, да. Юля понимает, что скучает. По его улыбке, по крепким рукам, обнимающим её талию, по милым словам этим хрипловатым голосом, по тому ощущению безопасности, которое он дарил одним своим присутствием. По нему. Но эта тоска смешивается с горьким осадком обиды и гнетущего разочарования.

Её рука, держащая карандаш, двигается слишком скомканно. Она пытается нарисовать что-то лёгкое, отвлечься, но всё получается не так просто. Линии корявые, дрожащие, лепестки цветков получаются сломанными и гнилыми, а крылья бабочек оборванными. Каждый новый штрих приносит не успокоение, что стало привычным, а лишь усиление боли внутри. Светловолосая пытается выводить тонкие завитки, но карандаш срывается на неаккуратные линии. И с каждым таким неудачными штрихом, который не приносит облегчения, по щеке скатывается новая, горячая слеза. Она медленно стекает по розовой коже, оставляя мокрый след, а затем, преодолевая подбородок, падает на лист, размывая контуры и без того такого-себе рисунка. Это перекрывает дыхание.

Мысли мечутся в голове бессмысленной суматохой. Простить его? Хорошо. А доверять потом как? Какова вероятность, что он не сделает тоже самое, да ещё и похуже? Никакой. Значит, и прощать нельзя..? Но любит ведь.

Солнце начинает спускаться за горизонт, скрываться за облаками и телами домов. Но на душе тьма перекрывает уличную. Юле так хочется просто поговорить с кем-то, излить душу, найти утешение. Обычно эту важную роль занимала.. Айгуль. Новая слеза беспорядочно скатывается по щеке, всхлип срывается с приоткрытых губ и девушка сразу затыкает рот рукой, зажмуривает глаза и вжимается в свой стул. Её лучшая подруга, которая всегда понимала, была рядом, без слов, без лишних обязательств, просто была. И её больше нет. Её слова, сказанные в порыве боли, крутятся в её голове, как огонь.

– Замолчи! – затыкает Ахмярова. – Почему не с тобой это произошло? Из-за тебя всё, блять, из-за тебя!

Боль оживает с новой силой, жжет и бьёт с новой силой по самым важным точкам. Сама мысль о том, что её подруга, любимая, важная и самая близкая, могла хоть подумать такое, обвинить в чём-то настолько чудовищном, кажется, не то что невыносимой, а немыслимой. Это рана, которую нанесла не чужая, а родная рука, и от этого она болит ещё сильнее. Юля чувствует себя одинокой, брошенной, преданной.

Она снова нависает над тетрадкой. В уголке листа аккуратным почерком выводит слово «Казань». Смотрит на надпись пару секунд, кусает дрожащие губы и судорожно закрашивает надпись. Чиркает карандашом до того, пока на листочке не образовывается дырка. И очередной испорченный лист, двенадцатый, скомканный летит на пол. Это становится самой последней каплей.

Светловолосая отбрасывает карандаш, откидывается на спинку стула и закрывает лицо руками, чувствуя, как горячие слёзы жгут раздраженную кожу. И когда мир кажется окончательно разрушенным, дверь комнаты тихо открывается.

В проёме появляется мама. Она стоит там, в домашнем фартуке, как луч света в этом сером, проклятом дне. На лице играет лёгкая, почти застенчивая улыбка, которая делает женщину ещё более красивой. Мама никогда не выглядела такой красивой, когда была с Ильдаром. Её глаза блестят, на щеках играет румянец – она сияет изнутри, свет будто исходит от неё, освещая всё вокруг.

– Юленька, – начинает мама непривычно мягким голосом, с лёгкой ноткой нетерпения. – У меня для тебя новость.

Светловолосая мгновенно замирает. Быстро, почти механически, проводит ладонями по щекам, пытаясь стереть мокрые дорожки слёз. Она приподнимается со стула, перебирается на кровать, где уже, закинув ногу на ногу, сидит Наталья. Придвигается к изголовью, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.

– Я вся во внимании, – натягивает на лицо милую улыбку и внаглую рассматривает женщину, стараясь понять причину такого таинственного и непривычного сияния.

Взгляд женщины скользит по лицу дочери, задерживаясь на покрасневших глазах, и лёгкая тень сочувствия промелькает, но тут же исчезает, вытесненная улыбкой. Наталья нервно теребит край своей кофточки, наклоняет голову в сторону, пытаясь подобрать нужные слова.

– Юленька, – делает небольшую паузу, вдыхает поглубже и начинает говорить на одном дыхании. – Дядя Коля, помнишь, рассказывала тебе...Он нас в Москву зовёт.

Юля одобрительно вскидывает брови. Она никогда не была в Москве, даже думать об этом не могла, потому что отец иной раз не позволял на другой район сбегать, а тут другой город. Да и мнение Юнусовича о столице – не самое лучшее. А родители всегда в работе, в собственных заботах и ссорах друг с другом. Им не до поездок в Москву. А Юлька что, слушает в школе, как какая нибудь девчонка из параллели в столицу каждые выходные ездит, так зависть аж воздух перекрывает.

Девушка моргает, пытаясь осмыслить услышанное. Создание цепляется за красное слово «Москва!» и она не сразу понимает, что речь совсем не идёт о банальной поездке на пару дней.

– Он пообещал всё устроить. Всё-всё. – мечтательно восклицает женщина, отводя взгляд. – Найдёт нам квартиру, где мы будем жить. Хорошую. И мне работу..Я смогу снова работать по своей специальности, представляешь? И для тебя он обещал место в элитной школе. В самой лучшей, Юль. Там, где учатся самые талантливые дети. В этой школе и художественное отделение есть.

Только сейчас светловолосая понимает смысл всего. Улыбка пропадает с лица. Глаза широко распахиваются, рот чуть приоткрывается, но ни слова не может вырваться.

Москва. Новая квартира. Мама на любимой работе. Элитная школа. Дядя Коля.

А Турбо? Его в этих планах нет.

И всё звучит так нереально, так далеко от её нынешней разбитой жизни, от этой комнаты, от боли, которая всё ещё пульсирует в сердце, от серой Казани.

Но Наталья Сергеевна, не дожидаясь ответа, наклоняется к Юле. Коротко обнимает её, от прижимая к себе крепко-крепко, вкладывая всю свою невысказанную любовь в это прикосновение. Поцелуй мамы касается её щеки, лёгкий и невесомый.

– Подумай, Юленька. – шепчет, отстраняясь. – Я дам время на подумать. Это очень серьёзное решение, я знаю. Но мне кажется, что это наш шанс на новую жизнь.

***

Балконная дверь нараспашку открыта. Через щель в комнату вползает промозглый предрассветный воздух, наполненный неприятным запахом сырости. Казань ещё спит. Но Турбо нет. Он стоит, прислонившись спиной к холодной стене. В руках тлеет уже третья сигарета за двадцать минут, её кончик периодически вспыхивает огоньком, едва освещая всё вокруг. Он и не спал. Двое суток уже. Это видно по тёмным кругам под глазами, по каким-то острым, нервным движениям, по рваным вдохам табака, когда он подносит сигарету к губам.

Прошедший день он провёл в каком-то лихорадочном полудрёме, наполненном обрывками кошмаров и оглушительной тишиной. Голова гудит и рубит, каждое неправильное движение мстит тупой болью в висках. Но физическая усталость ничто по сравнению с тем страданием, что давит внутри. Оно будто пресс, медленно сжимающий грудную клетку, лишая кислорода. Это не просто боль. Это тяжесть всех совершенных ошибок, всего, что он выстроил вокруг себя. И главная проблема – Юля.

Он скучает. Это не просто чувство, появляющееся время от времени. Это жгучая, физическая потребность. Как будто у него отняли воздух. Отсутствие его девочки, её холодное молчание – это хуже пытки. Каждая мысль о ней – как удар по дых, заставляющий согнуться пополам. Сейчас кажется, что парень отдал бы что-угодно, лишь бы услышать хотя бы её голос. Но её нет. Есть только память.

Дым от сигареты едко щиплет глаза, но он не замечает. Взгляд устремлён в тусклое небо, но он не видит не облака, а гнетущие обрывки воспоминаний, которые проносятся перед его глазами.

Первое.

Валера сидит в её комнате, на её кровати, откинувшись на руки. А перед ним – Юля. Возится с его лицом, боязливо хлопает своими большими глазками и сама прикрывает глаза, когда прикладывает ватку к разбитой брови.

– Валер, ну, обязательно было с ними драться? – недовольно цокает языком, хоть и понимает, что этими словами ни чем не поможет. Волнение, родное, почти домашнее, оседает на сердце.

– Маленькая, я бы каждый день дрался, если бы потом ты со мной так возилась. – глупо ухмыляется.

У неё щеки краснеют, взгляд мгновенно устремляется в сторону, а на губах начинает блестеть смущённая улыбка. А Валера влюбляется ещё сильнее, смотрит на Юлю и умиление растёт внутри.

Турбо прикрывает глаза, делает особо длинную затяжку.

Второе.

Валера стоит в пороге их дома, держит в руках конфеты и любезничает с Натальей Сергеевной, пытаясь создать впечатление приличного молодого человека. И тут из своей комнаты практически выбегает Юля. Волосы слегка вьются, глаза сияющие от радости, улыбка искренняя, тёплая, влюбленная. Она виляет бёдрами, качает головой и машет рукой, всем своим видом показывая своё приподнятое настроение.

Валера обнимает её, крепко, сжимает в руках, выдыхает в изгиб шеи, оставляет смазанный поцелуй на щеке и чувствует, как вся грязь улицы смывается прочь. Девушка так сильно пахнет уютом, жизнью и домом, что его самого это пропитывает. Безопасность окутывает, чувство нахождения «в своей тарелке» вызывает ужасное привыкание. Но Туркин счастлив. Чувствует тебя влюбленным глупым мальчишкой, но счастлив.

Боль в груди разъедает так, что это начинает ощущаться физически.

Третье.

Они сидят на скамейке в парке. Темнота опустилась на улицы, но она не давит. Наоборот, раскрепощает, делает свободными. Парень тогда был чем-то подавлен, кажется, после очередной разборки, когда одного из пацанов серьезно порезали, потому что Туркин не успел вовремя среагировать. Он обычно держал всё в себе, не любил показывать себя слабым. Но тут всё сработало против его установкам. То ли этот её взгляд, влюблённый, доверчивый. То ли слишком грустно стало. То ли эта атмосфера вокруг слишком влиятельная.

Он рассказал ей обо всём. О том, как устал от этой бесконечной борьбы, от постоянного ощущения опасности, от того, что застрял в этом чёртовом круге. И Валера ждал осуждения. Или хотя бы непонимания. Но она просто взяла его за руку, прижалась, чмокнула в щеку и улыбнулась своей этой обезоруживающей улыбкой, от которой Валера готов упасть замертво.

И он впервые поверил, что может быть «хорошо».

Сигарета закончилась.

Четвертое.

Юля лежит на его груди. Прижимается всем телом, болтает о чем-то своём. А Туркин чувствует себя слишком хорошо. Перебирает её волосы пальцами, накручивает прядь, зарывается в них и гладит по затылку. И вдруг его девочка решает затронуть тему будущего. О том, что хочет уехать из Казани. Далеко. Туда, где их никто не узнает. Где они смогут создать новых «я», только всё еще держащихся за руку. Она предполагала им просторную квартиру с новеньким ремонтом, где они будут каждый день просыпаться вместе. Что они будут счастливы. А он слушал внимательно, впитывал в себя каждое слово и верил. В её мечтательных глазах он видел своё собственное будущее, светлое и свободное от улиц и бандитских разборок.

Руки сами сжимаются в кулаки. Бычок от сигареты летит в окно.

Пятое.

Их последняя ссора. Её разочарованный взгляд, грустные глазки. Как она отвернулась от него, как её мягкие черты лица застыли и он увидел в них такой холод, которого раньше никогда не было. Валера хоть и пытался что-то объяснять вслед убегающей девушке, но выходило несвязное, грубое нечтно. Тогда Юля потускнела на глазах.

Он физически почувствовал, как она отдалилась. И это больнее любого удара.

Всё это – его вина, Турбо сам позволил этому произойти – эта мысль разбухает изнутри, давит на виски, вызывает ноющую головную боль.

Надвигается рассвет. Серые краски медленно начинают сменятся на тусклые, но светлые оттенки. Но пелена перед глазами не даёт этого увидеть. Туркин в окне видит только свое отражение – сломленный, потерянный, который вот-вот захлебнется в собственном отчаянии. Нужно ведь делать что-то, но что? Нужно исправлять, но как? И как вернуть Юлю туда, где Валера уже привык её видеть – в свои объятия. Встающее солнце не приносит облегчения, хотя надежды на это были немаленькие, оно лишь окрашивает грязновато-серые фасады панелек вокруг.

На Турбо вдруг находит слепая ярость. Он отстраняется от холодной стенки, делает шаг назад и с громким грохотом его кулак врезается в шершавую поверхность бетонного покрытия. Раздается мерзкий, влажный хруст. Но, скорее, какой то части его души. Боли нет, только нарастающее чувство бешенства на самого себя. Отдёрнув руку, парень замечает на ней красную ссадину, из которой выступило пару капелек крови. Он смотрит на пустую, полупомятую пачку сигарет в другой руке. И с кривой усмешкой, полной отвращения к себе, швыряет её на пол балкона. Картонная упаковка на мгновение замирает у края, а затем летит вниз.

С тяжёлым вздохом, Валера разворачивается и идёт обратно в квартиру. Дверь на балкон остаётся открытой, впуская в помещение подобие свежего воздуха. Он, не разбирая дороги, интуитивно двигается к кухне, откуда уже доносится приглушённый звон стекла.

На кухне всё привычно. Свет выключен, только окно спасает от полной темноты. Отец, сгорбившись и улыбнувшись, сидит на столом. Поседевшие волосы растрёпаны, а лицо осунулось. Туркин старший медленно, с каким-то больным ритуальным спокойствием отвинчивает крышку новой бутылки водки. Валера на секунду останавливается в дверном проёме, морщится от собственных желаний. Не произнося ни слова, тянется к полке над раковиной, где в беспорядке громоздятся старые кружки – от порядка, который здесь наводила Юля, не осталось и следа. Пальцы находят одну, с чуть отбитым краем, и он ставит её на стол рядом с отцом. Мужчина поднимает голову, мутные глаза задерживаются на сыне, а затем, без удивления, кивает. Берет бутылку и наливает в обе кружки на донышке.

Турбо опускается на стул рядом с отцом. Пока деревянная вещь жалобно скрипит, он делает больной глоток, обжигающая жидкость прокатывается по горлу, оставляя за собой тёплое, приятное жжение.

– Тяжко, Валерка, – вдруг произносит мужчина глухим голосом. – Без матери твоей совсем не то. Дом пустой. Кажется, ещё вчера смех был здесь. А сейчас захожу в комнату, а так ни запаха её, ни тепла.

Он делает паузу, смотрит в свою пустую кружку и наливает туда ещё водки. А Валера молча подсовывает и свою.

– Помнишь, когда ты мелкий был? Гонял по двору, как ураган. А раз...Прибежал зарёванный, с колена кровь течёт. Мать как увидела, так ахнула, думала, что тебя хулиганы избили..

– Ага, а я тогда с качелей упал. – Валера тепло улыбается. Впервые за несколько лет рядом с отцом.

– А ныл как тогда! – голос становится мягче.

– Ты меня тогда научил, что боли боятся только слабаки. С тех пор и не ною.

Молчание повисает на кухне, оседает в вновь опустошенные кружки. А водка для Валеры кажется уже не такой обжигающей.

Разные моменты, такие простые, но ценные вырываются из сознания Туркиных. И это заставляет улыбаться хотя бы краешками губ.

Они пьют молча. Время от времени обмениваются пустыми, короткими фразами, в которых может просчитаться давняя связь. Головы становятся тяжелее с каждым глотком жгучей жидкости. Даже атмосфера в кухне смягчилась, смочилась спиртом и стала подобием какой-то странной, семейной откровенности.

– Валер, – чуть заплетающимся голосом начинает мужчина. – а ты когда Юльку свою на знакомство приведёшь? Я её видел-то пару раз за жизнь. Не дело это, сын.

Эти слова, сказанные с явной наивной отеческой простотой, быстро разрушают хрупкое перемирие внутри Турбо. Вся теплота, что только что была в груди, в один момент испаряется, будто его облили ледяной водой. Юля. Его Юля. Его совесть, его боль. Лицо искажается гримасой отвращения.

– Ты отцом себя решил возомнить? – грубо выплёвывает парень. – Тебе не идёт.

Он резко отталкивает кружку от себя, она с глухим стуком ударяется о столешницу. Остатки водки плескаются на поверхность стола, растекаясь. Валера вскакивает из-за стола, его стул с грохотом летит назад и он, не оглядываясь, широким шагом направляется в свою комнату. Дверь распахивается и закрывается с таким шумом, что, кажется, вот-вот слетит с петель. Туркин падает на кровать, переворачивается на спину и тяжело дышит, стараясь успокоиться, но сердце не перестаёт бешено колотится. Взгляд скользит по комнате, по стенам, потолку, мебели и вдруг замирает. В нескольких местах в комнате недавно появились новые, яркие пятна – рисунки Юли. Карандашные наброски, портрет его самого, ветка какого-то цветка с подписью «Люблю» снизу, аккуратно выведенные буквы «УКК». Они висят на стенах, стоят на полке и теперь, вроде бы, светятся.

– Сука, – шипит он, ударяя ладонью по кровати. – Твою мать.

Ругательства слетают с губ одно за другим. Турбо больше не может находится здесь, в этом аде воспоминаний. Резким движением вскакивает с кровати, спотыкается о свои же ноги. Вылетает из комнаты, хватает свою куртку с вешалки, натягивает на ходу и дёргает дверь.

Холодный ветер ударяет в лицо. В голове одна мысль: разрядиться. Выплеснуть эту боль, гнев, безысходность. На кого угодно.

Глаза сканируют практически безлюдный двор. У качелей, прислонившись к ржавой металлической опоре, стоит фигура. Мелкий чушпан лет 15 с ранцем в руке. Валера его знает, видел пару раз. Именно то, что нужно.

Он не замедляет шага. Ноги несут вперёд самостоятельно, не управляемые его волей. Валера приближается к чушпану, кричит ему что-то, чтобы он обернулся. Но мальчишка даже не успевает понять, что происходит.

Его рука, сжатая в кулак, точно и жёстко встречается с челюстью чушпана. А тот, не ожидая нападения, отлетает назад, ударяясь затылком о качели. Глухой звук, мальчишка оседает на землю. Но Турбо не останавливается. Нависает над ним. И удар за ударом, вкладывая в каждое движение всю свою боль и ненависть.

Чушпан стонет, пытается закрыться руками, спрашивает «за что?», но ответа не приходит.

Туркин видит только обрывки кошмара. И бьёт, бьёт, бьёт, пока не чувствует, что силы покидают его.

_____________

Котики-самолётики, как дела? 💓

И не забывайте бежать читать мой новый фанфик – «Чужие не прощают | Турбо»

📌 Мой тгк – венеракс (можно найти по ссылке в профиле или по нику vveneraxs)

Не бейте. Люблю! 🫣

Мои читатели - самые лучшие, помните это, не забывайте ставить звёздочки, подписываться и писать комментарии - тогда главы будут выходить намного чаще.

Мы с авторами фанфиков по слово пацана/дети перемен создали свой прекрасный ТГК «авторский цех»! Там вы сможете найти самые лучшие фанфики с Кощеем/Турбо/Петей, которые выбирали мы по очень строгим критериям. В этом тгк вы сможете пообщаться со мной, задать вопросик и даже увидеть спойлеры к моим фанфикам (и не только моим).

Ждём вас в «авторском цехе» 💋