«Любовь, с никотином»|| Лу Гуссенс

Следующее утро пришло тихо и как-то странно хрупко. Джулия шла в школу, будто по тонкому льду: неуверенно, почти не касаясь земли. В голове крутились события вечера — поцелуй, его смех, прикушенная губа, её собственное бегство в подъезд. Сердце сжималось каждый раз, когда она вспоминала, как тепло было от его губ и как неловко стало сразу после.

На переменах она не подходила к нему, делала вид, что чем-то занята — с подругами, с книжкой, с воздухом. А если он появлялся в поле зрения, она находила повод выйти из класса или зарыться в тетрадь.

А Лу это видел. Всё. И чувствовал.

Он, конечно, сначала хмыкнул — мол, "поиграет в недотрогу и перестанет".
Но день шёл, а Джулия всё так же ускользала от него.
Не язвила.
Не била книгой.
Не отвечала на подколы.
Просто уходила.

И вот тогда Лу, с привычным себе упрямством, решил — надо её поймать.

После уроков школа почти опустела. В коридорах звенела тишина, полы блестели после уборки, и только редкие шаги нарушали спокойствие. Джулия аккуратно укладывала учебники в рюкзак, собираясь уйти, когда на секунду показалось движение. Она обернулась — и, конечно, Лу.

Он появился из ниоткуда, как всегда. С дерзкой ухмылкой, с теплом в глазах, с пружинистой походкой, будто шёл не по полу, а по облакам.

— Ты что, в прятки со мной решила играть, а, Рыжуля? — его голос был мягче обычного, но в нём слышалась и обида, и любопытство.

— Я просто занята. — сухо отрезала Джулия, стараясь обойти его, но он шагнул вперёд.

И прежде чем она успела что-либо предпринять, резким движением он выдернул у неё из рук книгу.

— Эй! Лу! — тут же вспыхнула она, инстинктивно шагая за ним.

А он — поднял книгу вверх, запрокинув руку, ухмыляясь, будто победитель в каком-то странном соревновании.

— Без этой книжки ты же домой не пойдёшь, да? — невинно спросил он, отступая назад, наблюдая за ней с интересом.

Джулия сжала губы в тонкую линию, глаза прищурились.

— Это не смешно, отдай, Лу.

Он наклонился чуть ближе, всё ещё держа книгу вверху:

— Знаешь, мне не нравится, когда ты прячешься. Ты даже не ударила меня книгой сегодня. Я почти разочарован.

— А ты не думал, что я просто... не хочу с тобой говорить?

Он не отступил. Наоборот, лицо стало серьёзнее. Всё ещё мягко, но уже твёрдо он сказал:

— Нет. Я думаю, ты хочешь. Просто стесняешься. Я, между прочим, тоже чуть с ума не сошёл после вчерашнего. Только вот — я не убегаю.

Джулия смотрела на него, сжав кулаки. Он раздражал. Своим пониманием, своей уверенностью, своей мягкостью, которая пробирала под кожу. И всё равно — в груди что-то сжалось.

Он протянул ей книгу. Без слов.
И, когда она потянулась за ней — не отдёрнул. Просто посмотрел. Долго. Мягко.
— Если будешь ещё раз убегать — я начну писать тебе письма. Настоящие. В стихах. С рифмой к "Джулия".

Она фыркнула, вырвала книгу и, к своему ужасу, улыбнулась.

— Если ты напишешь стих — я прочитаю его на линейке вслух.

Он усмехнулся:

— По рукам.

И впервые за день они разошлись не в молчании, а с лёгким послевкусием возвращающейся химии.

Это могло быть обычное прощание.
Снова прогулка до дома, снова — лёгкое молчание, редкие взгляды, будто каждый из них что-то не договаривает, но всё равно не уходит. Ветер трепал волосы Джулии, Лу привычно шагал рядом, руки в карманах, брови немного нахмурены, но лицо тёплое — тёплое, когда он смотрит на неё. Она что-то рассказывает, и он смеётся. И вроде бы ничего не должно пойти не так.
Но...

На повороте к дому из-за угла появляется он.
Отец Джулии. В рабочей куртке, с сумкой через плечо и тем самым взглядом, который Лу знал уже на вкус — враждебным и резким.

Мужчина замедляет шаги, увидев их. Брови сдвигаются в одну грозную линию, глаза холоднеют, и он буквально врезается в момент, будто нож в шелк.

— Опять ты. — сухо, без приветствия. — Я же говорил, держись от неё подальше.

Лу выпрямился. Его улыбка исчезла, но лицо не стало злобным — скорее сдержанным. Почтительным.

— Добрый вечер, сэр.

— Не надо "сэр". Ты ей не пара, ясно? Не смей к моей дочери даже подходить. Хватит её дергать, ты ей не нужен. И без тебя проблем хватает.

Джулия вздрогнула.
Лу на секунду замер. Пытался держать себя в руках. Очень старался.

— Я не собираюсь делать ей плохо. Я просто провёл её. Мы друзья. Всё под контролем.

— Да мне плевать, под чем у тебя там контроль. Я тебя насквозь вижу. Вечно дерёшься, куришь, "популярный", ха. Но не с моей дочерью, ясно?

И вот тут Лу сорвался. Не резко, не криком, а тоном, который резал не хуже удара.

— Может, вы её спросите? Она не маленькая. И, кажется, умеет решать, с кем ей общаться. Или нет?
Он сделал шаг вперёд.
— А то выходит, вы ей даже дышать не даёте. Может, проблема не во мне, а в том, что вы ей не доверяете?

— Ты что себе позволяешь, сопляк? — отец подался вперёд.

— То, что никто вслух вам не говорил. Я не идеален, да. Но я её слушаю, понимаю, и не строю из себя коменданта.

Джулия стояла между ними, ошарашенная.

— Лу, заткнись. Прошу. — шепнула она, трогая его за руку, пытаясь унять пламя.

Он глянул на неё. Глубоко вдохнул. И отступил.

Отец взглянул на часы, что-то буркнул о работе и ушёл, всё ещё злой, но спеша.

Остались они вдвоём.
Пустая улица, тусклые фонари, дрожащий воздух между ними.

— Ты сумасшедший, — выдохнула Джулия. — Зачем ты это всё говорил?

— Потому что меня тошнит от того, как он с тобой. Потому что ты — не его тень. Ты — ты.
Он на секунду замолчал и потом добавил уже мягче:
— И если придётся каждый раз проходить через его ад — я всё равно провожу тебя до дома. Хоть каждый день.

Она отвела взгляд. Губы чуть дрогнули. И только тихое:

— Придурок.

— Знаю. — с улыбкой ответил он. — Но твой.

Вечер был тяжелым. Тревожным — ещё до того, как двери захлопнулись.

Джулия сидела на кухне, ковыряя вилкой в ужине, который так и остался почти нетронутым. Мама где-то за стеной гладила рубашки, телевизор в зале бубнил что-то невнятное, но всё замерло в тот момент, когда открылась входная дверь.

Отец вернулся. Стук ключей. Шорох куртки. Звук тяжёлых шагов — и вот он уже в кухне. Молчаливый. Хмурый. Давящий.

— Надеюсь, ты сегодня была без своего этого «Лу».

Голос — как выстрел.
Джулия вздрогнула.

— Пап...

— Я что, непонятно сказал? Он тебе не пара! Он отморозок, он дерётся, курит, по подвалам шляется! Он тебе жизнь испортит, а ты влюблёнными глазами на него смотришь!

— Ты не знаешь его! Он... он не такой!

— Я всё о таких знаю, Джулия! Он временный. Он сломает тебе сердце. Ты хочешь стать такой же? Ты хочешь, чтобы все пальцем показывали?

Крик становился громче.
На кухню вбежала мама, пытаясь его унять:

— Хватит, Ханс. Ты пугаешь её! Дай ей сказать!

Но отец уже не слушал.
Он взорвался.

— Пока ты под этой крышей — ты не будешь с ним общаться. Точка. Пусть ищет себе другую жертву!

И тогда — тихо, как будто весь воздух вытянуло из комнаты — зазвучал всхлип.
Джулия.
Слёзы скапливались в уголках глаз, щеки вспыхнули красным. Она хотела говорить, но ком стоял в горле. Она дрожала.

— Папа... — прохрипела она. — Ты не понимаешь...

Он застыл. И впервые за вечер перестал кричать.

— Ты...
Он выдохнул. Медленно, словно боясь услышать ответ.
— Ты правда его... любишь?..

Она посмотрела прямо в глаза. Глубоко, открыто, с той самой юношеской искренностью, которая пугает взрослых сильнее любых поступков.
И просто...
кивнула.

Отец опустил голову.
Мама тихо положила ладонь ему на плечо.

Комната стала тихой.
Как будто весь гнев выгорел, оставив только тяжёлую, неподъёмную тишину, в которой впервые услышали не себя, а её.