5. Любимая обиженка
Прошла почти неделя с экскурсии в замок, но, по ощущениям Джулии, Лу будто стал вездесущим. Где бы она ни была — он был рядом. За соседней партой, в столовой через стол, за ней в коридоре. И вечно с его фирменной ухмылкой и безостановочными подколками:
— Эй, Рыжуля, ты знала, что у тебя кудри как макароны? А я обедал сегодня макаронами. Совпадение?
— Ты хоть раз обедал мозгами? Не совпадение, а чудо.
И всё в таком духе. Он то тянул за кудри, то подкладывал записки на уроках, где рисовал глупые карикатуры, где она — ведьма на метле, а он — страдающий деревенский мальчишка с сердечком в руках. Раздражал? Безумно. Забавлял? Немного. Тронул за живое? Слишком.
В очередной учебный день она пришла в класс раньше всех. Хотела почитать, отвлечься. Открыла свою любимую книгу — старенькую, с выцветшей обложкой. Но когда раскрыла страницы — внутри её будто ударило током. Каждая страница была обрисована. Фигурки, надписи, сердечки, карикатуры. На одной — она с кудрями до пола. На другой — Лу на коленях перед ней с табличкой: «Прости, я был тупым».
Гнев поднялся в ней, как буря. Без тени сомнения она знала — это он. Лу Гуссенс. Воплощение бесстыдства.
Она выскочила в коридор и за секунды отыскала его. Он сидел на подоконнике у окна, расслабленно болтая ногой в воздухе. Рядом друзья, смех, шум. Когда он увидел её, взгляд уловил мгновенно. Уголки губ тут же поползли вверх в дразнящей ухмылке.
Он уже знал.
— О, Кеннеди. Что-то случилось? Выглядишь как буря над Эдинбургом.
Но прежде чем он успел встать — она была рядом. Быстрая, как пуля. Схватила его за воротник, потянула к себе. Глаза в глаза. Так близко, что её веснушки почти касались его носа.
— Ты. Скотина. Уродливый актёр без вкуса и совести. Что ты сделал с моей книгой?!
Он не сопротивлялся. Только смотрел на неё с тем самым выражением, от которого её сердце, несмотря на ярость, всё же скакнуло.
— Добавил визуальную ценность. Это, между прочим, арт. Можно даже продать.
— Я тебя продам. На органы. Мелкими кусками.
Друзья рядом хихикали, но Лу отмахнулся от них и, не сводя взгляда с её глаз, прошептал:
— Ты держишь меня за воротник уже минуту. Или ты собираешься меня ударить... или поцеловать. Выбирай осторожно, Кеннеди.
Она вздрогнула, но не отпустила.
— Не льсти себе. Я просто выбираю, в какое окно тебя выбросить.
— Ты даже в ярости красивая, — сказал он вдруг. Тихо. Почти неслышно. И сразу опустил глаза.
Она замерла.
В глазах всё ещё плясал гнев, но на лице отразилось нечто другое. Что-то, что она старалась игнорировать — особенно когда он рядом. Особенно когда говорит так.
Он вздохнул, сам отодвинул её руки от себя, осторожно, с вниманием, будто боялся спугнуть. Потом наклонился ближе и добавил уже серьёзнее, почти тихо:
— Я знаю, что веду себя как идиот. Просто... мне не так просто быть с тобой нормальным. Когда ты рядом, я... не знаю. Всё горит.
Она стояла, сжимая книгу в руке, не зная, что ответить. Гнев улетучивался, но оставлял после себя хаос.
— Ты... полнейший идиот, Гуссенс, — сказала она, но голос звучал уже иначе. Мягче.
Он кивнул, будто принимая приговор.
— Знаю. Но, видимо, твой идиот.
Она посмотрела на него ещё пару секунд, развернулась и пошла прочь. Но в дверях обернулась.
— Рисуй в своей тетрадке. Книги не трогай. Особенно мои.
— Слово актёра, — произнёс он и приложил руку к груди.
Она ушла, а он остался стоять у окна, глядя в спину Джулии с видом человека, который только что выжил в торнадо... и захотел туда снова.
После той сцены с книгой в коридоре Джулия не разговаривала с Лу. Точнее, она старалась — демонстративно молчала, игнорировала, не огрызалась даже, что пугало Лу сильнее любого крика. А он... не находил себе места.
Он знал, что перегнул. И не просто испортил её книгу — он тронул что-то большее. Ведь он не знал, что ту самую книгу она купила летом в Эдинбурге, на старом книжном развале, когда гуляла с отцом. Это была её самая личная вещь — с запахом Шотландии, страницами, напитанными дождём и солнцем, с мелкими пометками на полях, воспоминаниями между строк.
Когда в библиотеке оказалось, что такой книги нет и быть не может — у Джулии опустились руки. Она села за один из длинных столов и смотрела в окно, сжав ладони в кулаки. Обидно. Так глупо и так по-настоящему больно.
А Лу? Лу весь день смотрел на неё издалека, хмурясь. Пытался подойти — но она отстранялась. Даже не дернула за волосы. Даже не назвала «щенком».
Вечером, как только стемнело, он шмыгнул в магазин. Он не знал, что именно ей нравится — и поэтому купил всё. Мармеладки, лавандовое печенье, бельгийский шоколад, маленькие пирожные в розовой коробке, и даже персиковый сок — тот самый.
Он не знал, где она живёт, пока случайно не услышал от одноклассника... и офигел. Она жила в доме напротив его. Через дорогу. В одном квартале.
Он поднялся на пятый, с трудом удерживая пакет, и постучал. Дверь открыла женщина — высокая, красивая, с рыжими волнистыми волосами. Джулиина мама. Она удивлённо посмотрела на Лу, а он выдавил что-то вроде:
— Я... эм... можно Джулию? Простите. Я — тот самый идиот из школы.
Мать сдержанно улыбнулась, кивнула и тихо сказала:
— Проходи. Комната прямо по коридору. Я буду на кухне.
Лу переступил порог, сжав руки в кулаки. Сердце стучало в висках. Он пошёл вглубь квартиры, прижав к груди пакет со сладостями, как будто тот мог защитить его от грядущей казни.
И тут... дверь открылась. Джулия вышла в светло-голубой футболке, пижамных штанах и с растрёпанными кудрями. Она остановилась на месте, уставившись на него.
— Ты... Ты что тут делаешь?!
— Во-первых, ты шикарно выглядишь в пижаме, — выдохнул он, нервно почесывая затылок. — Во-вторых... прости меня. Любимая обиженка.
Она фыркнула, скрестив руки.
— Ты серьёзно?
— Я серьёзней, чем был когда-либо. Вот... — он поднял пакет и начал вытаскивать сладости. — Смотри. Это всё — попытка извиниться. Я не нашёл твою книгу. И понял, что облажался. И что ты мне... слишком дорога, чтобы вот так взять и всё испортить.
Она всё ещё стояла, глядя на него, пытаясь не растерять остатки гнева. Но это было невозможно. Потому что он стоял посреди её комнаты, взъерошенный, с глупым лицо моей и полным пакетом всякой ерунды... и с такими глазами, что сердце её тихо щёлкнуло.
— Ты вообще когда-нибудь останавливаешься? — пробормотала она и села на кровать, поджав ноги.
— Иногда. Например, сейчас. Потому что я боюсь, что если скажу что-то ещё — ты меня реально ударишь.
— И будешь прав.
Он сел рядом, неловко, с расстоянием между ними, словно боялся потревожить её.
— Я правда не хотел тебя задеть. Просто... иногда я хочу быть ближе к тебе, а делаю только хуже.
— Потому что ведёшь себя как идиот.
— Потому что я не умею по-другому. Потому что ты мне нравишься так, что у меня язык заплетается, а мозг выключается.
Тишина.
Она посмотрела на него. Он — на пол. Потом на неё.
И тогда, не сказав ни слова, она взяла одну конфету из пакета, положила в рот и медленно произнесла:
— Всё ещё идиот. Но конфеты хорошие.
Он с облегчением засмеялся.
А потом они сидели на кровати, ели сладости и смотрели в потолок, как будто весь мир вдруг замедлился. И было что-то в этом моменте — искренность, которую не спрячет ни подколка, ни дразнящее прозвище.
И когда Джулия вдруг сказала:
— А книга всё равно незаменимая,
Лу не стал спорить.
Он просто пообещал себе — она может не простить его сразу. Но он будет рядом. До тех пор, пока не улыбнётся ему по-настоящему. Без тени обиды. Без защиты.
Как никто никогда раньше.