3. Школа
Утро началось обыденно. Серый школьный коридор, скрип маркера по доске, гул голосов перед началом урока. Джулия сидела за своей партой, что ближе к окну, склонившись к подруге, обсуждала какую-то глупость про новый сериал, по привычке крутя в руках ручку. Волосы завязаны небрежно, веснушки расплылись от солнца, которое пробивалось сквозь стекло.
Она не думала о вчерашнем. Точнее, старалась не думать — но память упрямо возвращала тот момент у подъезда. Его взгляд. Его дрожащую руку. Его поцелуй. Его бегство, будто всё это ему привиделось.
И тут в класс вошла учительница по физике. Быстро, уверенно — в её руках стопка распечатанных листов.
— Контрольная. Без предупреждений. Телефоны сдаём. Партнёры — мальчик и девочка. Если кто-то будет помогать — выгоню и поставлю "ноль".
Весь класс зашумел. Кто-то начал паниковать, кто-то стонал. И вот тогда начался настоящий кошмар.
— Гуссенс — к первой парте. Садись к Кеннеди. — почти не глядя сказала учительница.
— О, шикарно, — проворчал Лу себе под нос и с видом мученика плюхнулся рядом с ней.
Джулия даже не посмотрела в его сторону. Достала ручку, сложила волосы на одно плечо и приготовилась писать, будто рядом не Лу, а пустой стул. Контрольная началась.
Первые минуты были тихими. Джулия, сосредоточенная, писала, будто в танке — строчка за строчкой, чётко, быстро, уверенно. Лу сидел рядом, как будто оказался в другой реальности. Он смотрел в лист, потом в потолок, потом снова в лист, и ощущал, как волна паники накрывает его с головой. Цифры скакали, формулы выглядели как египетские заклинания.
Он вздохнул, закусил губу, вцепился в ручку. Проклятая физика. Проклятая контрольная. Проклятый Гуссенс, который всё опять не выучил.
И вдруг — спасение.
Джулия, скосив глаза в его сторону, заметила, как он нервно вертит ручку и ничего не пишет. Она сделала вид, что чихнула, а потом шепнула почти не слышно:
— Первое: два целых, шестнадцать.
Он застыл.
— Чего?
— Пиши. Второе: восемь, минус девять.
Он смотрел на неё как на явление святого духа. Даже дышать забыл.
— Ты мой рыжий ангел, — прошептал он.
— Тсс. Пиши, щенок, пока не сожгли.
Он быстро заскрипел ручкой. Она диктовала коротко, чётко, с перерывами — чтобы не спалиться. Учительница пошла по задним рядам, и Джулия каждый раз замирала, когда её шаги приближались. Сердце колотилось. Она впервые так рисковала. Ради кого? Ради Лу?
Она не думала.
Последние примеры дались тяжело — Лу начал переспрашивать, у него путались цифры. Он шептал ей:
— Это четыре или девятка?
— Ты идиот, это корень. Просто напиши, что я сказала.
— Окей-окей! Прости, командир.
Когда прозвенел звонок, он едва не вскрикнул от облегчения. Все сдавали работы — торопливо, как будто отпускали на волю. Джулия тоже встала, собирая вещи. Лу обернулся к ней и с неожиданной серьёзностью сказал:
— Я был бы трупом без тебя.
Она не смотрела на него.
— Именно поэтому ты сидишь со мной в первом ряду, Гуссенс. Чтобы не умереть раньше времени.
Но когда она выходила из класса, он заметил, как уголки её губ дрогнули — и едва-едва появилась улыбка. Та самая, которую он помнил со вчерашнего вечера
Большая перемена. Шумный, неуправляемый поток подростков лился по коридорам: кто-то несся в столовую, кто-то толпился у автоматов, кто-то просто болтался в углу, смеясь без причины. Воздух был тяжёлый — смесь запаха выпечки, спортивного дезодоранта и школьных стен.
Джулия шла в противоположную сторону. В руках — тяжёлые книги по литературе и истории. Учительница из их класса внезапно вспомнила, что книги нужно срочно отнести в библиотеку, и, конечно, выбрала именно Джулию — как всегда. Умная, надёжная, не откажет.
Библиотека находилась на третьем этаже, а столовая — внизу. После того как она сдала книги и расписалась в журнале, подняв глаза на часы, поняла: смысла спускаться уже нет. До начала следующего урока — трудового — оставалось чуть больше пяти минут. Даже если она побежит, успеет разве что глотнуть воды.
Она тяжело вздохнула и пошла к раздевалке, чтобы хотя бы забрать фартук.
И тут — он.
Стоял у стены, чуть в стороне от основного потока, с телефоном в руке. Лу. Золотистые волосы чуть взлохмачены, проколотое ухо блестит, на лице — неуверенность, которую он старался скрыть под дежурным прищуром. В другой руке — что-то в пакете.
Когда она подошла ближе, он бросил взгляд на неё, словно проверяя — одна ли она. Потом без слова достал из пакета знакомый, чуть пригоревший свёрток.
— Острая. Твоя. Как всегда, — пробурчал он и протянул ей шаурму. А потом добавил — персиковый сок, слегка тёплый, но всё равно её любимый.
Джулия замерла, немного растерянная.
— Ты... откуда...
— Вижу, ты не успела. Я стоял у очереди и подумал — ну типа... если ты опять забудешь поесть и упадёшь в обморок на трудовом, мне же тебя потом таскать придётся. — он пытался говорить в своей обычной, нагловатой манере, но голос прозвучал мягче, чем обычно.
Она взяла еду осторожно, будто боялась, что он передумает.
— Спасибо... Лу.
Он на секунду отвёл глаза, затем пожал плечами, делая вид, что это всё не важно.
— Ну... это тебе за контрольную. Без тебя я был бы сгоревшей сосиской.
— Ты и без физики сгоревшая сосиска, — хмыкнула она, но голос её был теплым, без укола.
Они стояли в узком проходе, где почти не было учеников, и вдруг всё стихло. Время замедлилось. Только он и она. И шаурма. И персиковый сок между ними.
— Ты бы мог просто сказать «спасибо» в классе, — сказала она, глядя на него с лёгкой полуулыбкой.
— Мог бы, — ответил он, почесав затылок. — Но тогда я бы снова начал что-то бурчать. А тут — еда говорит за меня.
Она кивнула и, не отводя взгляда, сделала маленький, аккуратный укус. Он смотрел, как будто боялся, что она скажет, что остыла, невкусная, ненужная.
— Ты запомнил, что я беру острую? — спросила она небрежно, как бы между делом.
Он пожал плечами, но немного покраснел.
— Я многое замечаю, Джулия. Просто не всё вслух.
Тишина снова повисла, и если бы не звонок, прорезавший пространство, они бы, возможно, так и остались стоять, притворяясь, что это — случайность.
— Идём? — сказала она, вытирая пальцы об салфетку.
Он кивнул. Они пошли рядом — не касаясь, не переглядываясь слишком часто. Но теперь между ними было что-то невидимое — как тёплая ниточка, натянутая от шаурмы к контролке, от вчерашнего вечера к следующей перемене.
Кабинет труда был жаркий, душный и пах деревом, клеем и ленивыми разговорами. Кто-то пилил, кто-то строгал, кто-то просто делал вид. Стулья скрипели, окна были открыты настежь, но толку от этого было мало — воздух стоял тяжёлый, как перед грозой.
Джулия сидела в углу, облокотившись на стол. В одной руке — телефон, в другой — ноготь, которым она ковыряла край стола. Трудовое было явно не её стихией. Не то чтобы она не умела — она просто не хотела. Зачем ей всё это? Гвозди, молотки, пыль?
Учитель — высокий, усталый мужчина с вечно раздражённым взглядом — подошёл и, не скрывая недовольства, бросил:
— Если не хочешь пилить — хотя бы плети. Девочки вон делают браслеты. Руками, не глазами.
— Да, сэр, — протянула Джулия лениво, но всё же взяла коробочку с бусинами. Она не ожидала, что это окажется хоть сколько-нибудь интересно. Но через пару минут уже сидела, склонившись над ниткой, стараясь не спутать порядок.
Бусины были крохотные, скользкие, как слёзы. Она перебирала их, пока не нашла те, что цепляли взгляд — светло-голубые, почти прозрачные, с таким редким, утренним отливом. Цвет напоминал ей небо. Или... глаза. Его глаза.
Глупо, — подумала она и усмехнулась, но всё равно продолжила. Один за другим она нанизывала голубые шарики, перемежая их серебристо-белыми, будто повторяя тот холодный февраль, в который он родился.
Пока она работала, в кабинет влетел, как всегда, Лу. Чуть запыхавшийся, с неизменной дерзкой ухмылкой. На нём была футболка с закатанными рукавами и рабочий фартук, который он нацепил как попало — лямка свисала с одного плеча.
Он прошёл мимо верстака, притормозил у неё, покосился на её руки.
— Ты серьёзно? Ты плетёшь браслет? Рыжуля, ты же у нас зубрила, а не рукодельница.
— Лучше плести, чем снова порезать палец, как ты на прошлом уроке, — не глядя, ответила она и ловко протянула нить через очередную бусину.
Он склонился ближе.
— Голубой... Хм. Похоже на мои глаза, нет? — усмехнулся, сверкнув серьгой в ухе.
— Ты, конечно, нарцисс, но да — похоже.
Она сказала это так спокойно, что он даже не знал, как реагировать.
— Красиво, — вдруг сказал он, чуть тише. — Правда. Не знал, что ты можешь быть... ну, нежной.
Она чуть приподняла бровь.
— А ты не знал, что умеешь быть вежливым.
Он сел рядом, взял другую коробку с бусинами и начал перебирать, будто бы случайно. Через пару минут тоже нашёл нужный цвет — тёмно-голубой, глубокий, почти с фиолетовым отливом.
— А у тебя ведь глаза темнее. Вот, буду плести тебе ответку, — заявил он, будто бросил вызов.
— Мне?
— Ну да. Или... самой судьбе, — подмигнул.
Он старался, но плёл неровно. Бусины постоянно выскальзывали, узелки путались. Он тихо ругался сквозь зубы, а она, смеясь, иногда подсказывала, куда продеть нитку.
— Ты бы не выжил на уроке шитья, — сказала она.
— Я бы выжил в любом уроке, если ты сидишь рядом, — пробормотал он, но тут же попытался скрыть сказанное кашлем и неловкой ухмылкой.
— Ну, типа... ты спасательница. С контрольными, с браслетами...
Она смотрела на него чуть дольше, чем обычно, потом вернулась к своему браслету.
— Ты много говоришь, Гуссенс. Но... сегодня приятно.
Они сидели рядом — не притворяясь, что не замечают друг друга. Между ними была нитка, бусины, немного смеха и столько же молчания. Но этого молчания хватало, чтобы внутри что-то зародилось — настоящее, тихое, ещё не определённое, но крепкое.