2. Парк
Брюссель к ночи преображался. Звуки утихали, витрины гасли, и город превращался в череду мягких огней, теней и шелестящих фонарей. Воздух был тёплым, но с лёгким послевкусием прохлады — таким, каким бывает в начале весны, когда зима уже отступила, но не ушла до конца. Лу брёл по пустынной улице, бесцельно, как всегда. Его сигарета тлела лениво между пальцами, золотистые волосы слегка растрепал ветер, на щеках играли блики от витрин.
Он выдохнул дым вверх и посмотрел в небо. Без звёзд. Только серые облака и редкие, почти затаённые силуэты крыш. В этот момент он чувствовал себя не актёром, не сыном богатых родителей, не тем «Гуссенсом», о котором писали фан-группы — а просто человеком. Одиноким. Тихим. Почти прозрачным.
И вдруг взгляд зацепился.
На лавочке под фонарём — силуэт. Кто-то сидел, сутулившись, опираясь локтями на колени. Волосы — не просто рыжие, они буквально светились в свете фонаря. Эти завитки, беспорядочные, живые, он бы узнал из тысячи. И сердце, будто не получив команду, рванулось в груди. Джулия.
Она смотрела в телефон, пальцы медленно скользили по экрану. В другой руке — сигарета, тонкая, с вишнёвым фильтром. Дым тянулся вверх мягкой линией, растворяясь в ночном воздухе.
Он не знал, что делает. Просто шагнул ближе. Без звука. Каждый шаг — тише, чем предыдущий. И когда оказался почти за её спиной, вдруг резко и громко произнёс:
— Ты что тут, Рыжуля, собралась спасать мир среди ночи?
Джулия вздрогнула так резко, что телефон чуть не вылетел из рук. Она обернулась резко, глаза широко распахнуты, и из уст вырвался крик:
— Твою ж мать! Лу, ты псих!
Он, не моргнув, тут же изобразил её испуганное лицо: губы приоткрыты, глаза — как блюдца, брови в панике.
— Прямо как сейчас. Только вот тут... — он показал на бровь, — ...у тебя чуть не спазм случился.
Она уставилась на него секунду, две... а потом с силой шлёпнула ладонью по плечу.
— Ты кретин. Настоящий кретин.
— Знаю. А ты — актриса плохая. Такая реакция — чисто на «троечку». — усмехнулся он.
С этими словами он легко, как всегда, перепрыгнул через спинку лавки и плюхнулся рядом с ней, запах табака смешался с её вишнёвым. Она тут же отодвинулась на несколько сантиметров, но не слишком — он заметил.
— Ты чего здесь? — спросила она, всё ещё немного раздражённо.
— Прогуливаюсь. А ты? Молча бунтуешь против системы?
— Просто хотела тишины. Без одноклассников, без задач, без "мисс Кеннеди, сколько будет ускорение тела массой два килограмма?" — Она снова закурила, и аромат вишни разлился вокруг. — А ты? Привидения гоняешь?
— Нет. Рыжих девушек ищу. Одну, точнее. — бросил он небрежно, но с тем особым оттенком, который оставляет осадок на дне души.
Она посмотрела на него. Прямо. Без усмешки. Несколько секунд — и ему стало неловко. Он отвёл взгляд, прокашлялся.
— И вообще, сигареты вредны. Даже если они пахнут как конфеты.
— По крайней мере, они не пахнут как твои. Ашки воняют, будто ты поджёг носки старого дедушки.
— Это не носки. Это «вкус свободы». Ты просто не понимаешь. — Он усмехнулся, но глаза были мягкие, почти тёплые.
— Да, ты же звезда. Ты и свобода — синонимы. — сказала она, чуть насмешливо, но без злобы.
— Хочешь, открою тайну? — Его голос стал тише. — Свобода — это когда можешь с кем-то вот так посидеть и просто молчать. Без ролей. Без камеры. Без родителей, которые даже не замечают, что ты живой.
Джулия замолчала. Она не ожидала. Впервые он говорил не как задиристый щенок. Не как Лу-актёр. А просто... Лу.
— Тогда молчи, Гуссенс. Дай нам шанс почувствовать себя живыми. — прошептала она.
И они замолчали. Только шум ветра, редкие машины вдалеке и запах вишни, смешанный с его сигаретой. Она посмотрела в небо. Он — на неё. Его взгляд задержался: на ресницах, на изгибе её губ, на родинках на шее, которые выглядывали из-под воротника.
И, вдруг, он подумал: «А если бы она действительно была ведьмой... я бы не хотел избавиться от заклятия».
Когда сигарета догорела и Джулия снова опустила взгляд в телефон, Лу вдруг поднялся с лавочки, не говоря ни слова, стряхнул пепел с брюк и потянулся, как будто готовился к чему-то.
— Пошли, Рыжуля. Провожу.
Он сказал это так обыденно, будто делал это каждую неделю. И не дождался ответа — просто пошёл вперёд.
— Ты же даже не знаешь, где я живу! — бросила она ему в спину.
Он на секунду оглянулся, ухмыльнулся, пожал плечами:
— Так ты покажешь. Или оставишь меня где-нибудь под забором — твой выбор.
Она закатила глаза, но, неохотно улыбнувшись, встала и пошла следом. Шагала чуть позади него, иногда догоняя, иногда наоборот — замедлялась, будто проверяя, оглянётся ли он. Но он не оглядывался. Просто говорил.
— У нас в бельгийском лицее был чувак, который утверждал, что может телепортироваться, если сильно захочет. Он однажды убежал с урока, сел в коридоре, закрыл глаза и повторял: "Марс, Марс, Марс"... — Лу сделал паузу и посмотрел на неё. — ...через десять минут его нашёл уборщик. Он спал. На полу.
Джулия рассмеялась. Не громко — но искренне.
— Это звучит как ты, если честно.
— Эй! Я, между прочим, ни разу не пытался попасть на Марс. Максимум — в покои Джулии Кеннеди, но они охраняются магией и едким сарказмом. — Он посмотрел на неё с боковым прищуром, и она снова подавила улыбку.
Они свернули в сторону старой улицы, где каменные дома плотно жались друг к другу. Было тихо, только их шаги и иногда кошки, перебегающие дорогу.
— А скажи что-нибудь на шотландском. — вдруг попросил он, почти шёпотом.
— Зачем? Ты всё равно не поймёшь.
— А ты всё равно скажи. Хочу услышать, как звучит твоя магия на языке древних ведьм. — поддел он её мягко.
Она вздохнула, но всё же произнесла:
— "Tha thu nad amadan mòr le cridhe blàth." (Ты большой дурак с сердцем теплым)
— О, звучит шикарно. Я почувствовал себя на кастинге в "Ведьмака"... — Лу попытался повторить, но его язык запутался в звуках, как ребёнок в новогодней мишуре:
— Таа... ту нааа... ама...дан... мор... крир... блаф?..
Она остановилась, прикрыла рот рукой, стараясь не засмеяться, но смех вырвался.
— Ты картавишь! Ты не можешь сказать "cridhe", потому что у тебя "р" мягкая, как у француза.
— Я не картавлю, это... художественный акцент. — Он нахмурился и наигранно обиделся. — Во Франции меня бы боготворили. А ты смеёшься. Неблагодарная.
— Ну, тогда в следующий раз проси меня говорить на французском. Будешь чувствовать себя как дома. — подмигнула она.
— Только если ты скажешь "Лу, ты лучший парень на свете" — и только с шотландским акцентом.
— Мечтай, щенок. — мягко, почти по-доброму бросила она и слегка толкнула его плечом.
Они шли так, бок о бок, с короткими насмешками, с фразами, не имеющими смысла, но с каждым шагом будто сбрасывая с себя слои недоверия. Город молчал, свет фонарей был золотисто-тёплым, и воздух пах смесью весны, дыма и чего-то нового.
Он не знал, сколько шагов до её дома. Но это не имело значения. Потому что сейчас — они шли вместе.
Они дошли до её дома под глухое мурлыканье ночного города. Подъезд был освещён тусклой жёлтой лампой, и тени падали под ноги, будто раздвигая для них тишину. Джулия остановилась у двери, немного опираясь на перила, а Лу — напротив, чуть в стороне, будто не решаясь подойти ближе.
Он переминался с ноги на ногу, прокручивал в голове сотни вариантов — от дерзкой шутки до пафосной прощальной реплики, но все они звучали как-то нелепо. Джулия молчала. Смотрела на него с лёгкой полуулыбкой, как будто специально не говорила первой, давая ему шанс.
Наконец, Лу вздохнул, нервно почесал затылок и, криво усмехнувшись, сказал:
— Вообщем, Джулия... спасибо за вечер. Надеюсь, ты меня не приворожишь или не превратишь в жабу ночью. Ну там... спокойной ночи, да?
Она тихо рассмеялась, коротко и тепло.
— Спокойной ночи, Лу.
Повернулась, чтобы открыть дверь, но в тот момент он неожиданно шагнул вперёд и осторожно коснулся её запястья. Рука его дрожала — чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы она почувствовала: что-то сейчас произойдёт.
Она обернулась. В её взгляде — удивление, ожидание, и чуть-чуть настороженности. А он смотрел на неё, в глаза, будто в последний момент искал смелость. И нашёл.
Он медленно взял её руку в свои пальцы, чуть наклонился и осторожно, почти благоговейно, прикоснулся губами к её пальцам. Движение вышло неловким, но искренним — как у мальчишки, впервые признающегося в чём-то важном, самому себе ещё не до конца понятном.
Затем он отпустил её, чуть отступил, резко махнул рукой:
— Ну всё, давай. Пока. Спи там... как ведьма — колдуй на здоровье.
И прежде чем она успела что-то ответить, он быстро развернулся и зашагал прочь, будто хотел скрыться от собственного поступка. Почти бегом. Словно не знал её. Словно ничего не было.
Джулия осталась стоять у двери. Несколько секунд — в лёгком ступоре. Потом медленно улыбнулась. Не громко, не наигранно — как улыбаются только в те моменты, когда сердце чуть-чуть дрожит, но от этого становится теплее.
Она открыла дверь и скрылась внутри, не оборачиваясь. Но в голове всё ещё звучал его голос. И в пальцах — ощущение тёплого, немного дрожащего прикосновения.