Влюбленные дьяволы.

Солнце уже давно перевалило за полдень, а Элли всё сидела в библиотеке Майклсонов, окружённая баррикадами из фолиантов. Здесь пахло кожей переплётов, старой бумагой и лавандой - сухие пучки висели между книжными шкафами, защищая древние тексты от вездесущей новоорлеанской сырости. Высокие окна были распахнуты, впуская в комнату мягкий октябрьский воздух и косые лучи солнца, в которых лениво танцевали пылинки.

Элли подпёрла щёку ладонью, вглядываясь в пожелтевшие страницы. Перед ней лежал раскрытый бестиарий семнадцатого века, где среди описаний инкубов, демонов и падших духов был коряво зарисован силуэт без лица - лишь смутные очертания фигуры, сотканной будто из дыма. «Отец лжи, - гласила подпись на латыни, - не имеет облика, ибо принимает тот, которому поверят». Она перевернула страницу и углубилась в следующий том - записи о падших ангелах, гримуары ведьм Салема, заметки средневековых экзорцистов. Каждый новый источник подтверждал слова Кола: то, с чем она столкнулась, было древнее любого вампира, древнее самого слова «ложь». Оно не подчинялось законам магии, известным ведьмам, не боялось ни серебра, ни соли, ни призывов к святым. Единственное, что могло противостоять ему - незамутнённая истина, которую оно, по иронии, само же и искажало.

Глаза уже болели от напряжения, в висках начинало гудеть. Элли откинулась на спинку массивного кожаного кресла и прикрыла веки. В этом доме тишина была особенной - глубокой, почти осязаемой, нарушаемой лишь редким потрескиванием половиц да далёким тиканьем напольных часов где-то в холле.

Дверь скрипнула ровно в тот момент, когда она уже готова была задремать.

- Если ты планируешь найти ответы во всех книгах этого города, предупреждаю: библиотека у нас, конечно, впечатляющая, но ты рискуешь превратиться в пыльный фолиант раньше, чем найдёшь хоть что-то путное.

Голос звучал мелодично, с той характерной интонацией превосходства, которая у Ребекки Майклсон выходила не обидной, а скорее обезоруживающей. Она вошла, балансируя серебряным подносом - чайник тонкого фарфора, две чашки, тарелка с горячими бриошами, маслёнка, розетка с клубничным вареньем и нарезанные персики, истекающие соком. Всё это источало такой божественный аромат, что желудок Элли немедленно напомнил о себе красноречивым урчанием.

- Ребекка... - начала было Элли, но блондинка уже водрузила поднос на свободный угол стола, решительно отодвинув в сторону кипу пыльных манускриптов.

- Даже не вздумай возражать, - Ребекка опустилась в кресло напротив и элегантным движением поправила складки бежевого шёлкового халата, расшитого жемчугом. Даже дома, без макияжа, с небрежно собранными в низкий пучок золотистыми волосами, она выглядела так, будто позировала для обложки журнала. - Ты сидишь здесь с рассвета. Я, конечно, не Элайджа с его маниакальной заботой о ближних, но морить себя голодом - это просто глупо. Ешь.

Элли невольно улыбнулась. Взяла бриошь - тёплую, нежную, тающую на языке. Сделала глоток чая: чёрный, с бергамотом, в точности такой, какой она любила.

- Ты знала, какой чай мне нравится? - удивилась она.

Ребекка хмыкнула, наливая чай себе.

- Милая, я прожила на этом свете почти тысячу лет. Думаешь, я не замечаю таких мелочей? Ты завариваешь его каждое утро, а коробка стоит на виду. - Она отпила из своей чашки и с лёгкой усмешкой добавила: - К тому же я умею читать.

Элли рассмеялась - впервые за последние дни. Смех вышел коротким, но он разрядил напряжение, которое держало её в тисках.

- Спасибо, - сказала она искренне. - Я действительно проголодалась.

- Очевидно, - фыркнула Ребекка. - Ты пропустила ланч, и если бы я не вмешалась, пропустила бы и ужин. Кол, конечно, с радостью подпитывает твою одержимость, таская из семейного архива всё, что имеет хоть отдалённое отношение к демонам, но я не позволю тебе иссушить себя этой охотой. У нас, Майклсонов, и без того достаточно проблем с самобичеванием - посмотри на Никлауса.

Она произнесла имя брата с привычной смесью любви и досады, и Элли отметила про себя, как тепло становится на душе от этого обычного, семейного раздражения. Оно было настоящим. Живым.

- Как ты справляешься? - спросила вдруг Элли, отставляя чашку. - С этой вечностью. С постоянной опасностью, с... семьёй. Вы же постоянно на грани - то спасаете друг друга, то вонзаете кинжалы в сердце. Прости, это прозвучало...

- Прямолинейно? - Ребекка подняла бровь. - О да. Но знаешь, после столетий придворных интриг честность даже освежает. - Она помолчала, перекатывая чашку в ладонях. - Я не справляюсь. Не совсем. Есть дни, когда я ненавижу своё бессмертие, свою семью, саму себя за то, что мы сделали и кем стали. А потом просыпается Никлаус в редком хорошем настроении и приносит мне любимые пирожные из французской кондитерской. Или Элайджа произносит какую-нибудь пафосную речь о семейном долге, но так искренне, что хочется плакать. Или Кол находит редкий том по истории ведьм и притаскивает мне, потому что знает: я сто лет назад увлекалась этой темой. И ты понимаешь... это всё, что у меня есть. Они - всё, что у меня есть. Мы чудовища, но мы семья. И я выбираю держаться за это, даже когда всё летит в бездну.

Элли слушала, не перебивая. В голосе Ребекки не было жалости к себе - скорее глубокая, выстраданная мудрость. Перед ней сидела не просто избалованная вампирская принцесса, но женщина, которая потеряла больше, чем многие смогли бы вынести, и всё ещё находила в себе силы любить.

- Ты удивительная, - тихо произнесла Элли.

- О, я знаю, - Ребекка тряхнула волосами, и на её губах заиграла та самая очаровательно-дерзкая улыбка. - Но не отвлекайся от бриошей. Я лично летала в ту пекарню на Мэгэзин-стрит, и если они остынут, я восприму это как оскорбление века.

Элли послушно взяла ещё одну выпечку. Несколько минут они ели молча, но это было уютное молчание - такое, какое бывает между старыми подругами, а не между вампиршей и смертной, оказавшейся в эпицентре необъяснимых событий.

- Ладно, - Ребекка отставила чашку и подалась вперёд, опираясь локтями о край стола. В её глазах зажглись озорные искорки. - У меня есть новость, и я намерена подать её с должной драматичностью.

- Звучит пугающе.

- Завтра, - Ребекка выдержала театральную паузу, - в этом самом особняке, который последние дни напоминает склеп, полный нервных шёпотов и многозначительных взглядов, состоится бал.

Элли замерла с чашкой на полпути ко рту.

- Бал?

- Именно. О, не смотри на меня так. - Ребекка встала и начала расхаживать по библиотеке, её шёлковый халат струился за ней, словно вода. - Я понимаю, ты сейчас думаешь: «Ребекка, мы стоим на пороге разгадки древнего демонического заговора, а ты хочешь надеть платье и танцевать?» И мой ответ - да. Именно этого я и хочу. И именно это нам всем нужно.

Она остановилась перед книжным шкафом, провела пальцами по корешкам, и в этом движении было столько сдерживаемой энергии, что воздух, казалось, завибрировал.

- Моя семья веками только и делает, что сражается, выживает и боится, - продолжила она, не оборачиваясь. - Мы забыли, каково это - просто жить. Праздновать. Смеяться, кружиться в вальсе до головокружения, пить шампанское на террасе, глядя на звёзды, и хоть на один вечер притвориться, что мир не полон ужасов. - Она повернулась, и её лицо было прекрасным и серьёзным. - Особенно сейчас, когда над тобой нависла эта тень. Ты изводишь себя, Элли. Я видела это в глазах братьев, и я видела это в твоих. Если мы не позволим себе глоток воздуха, мы сгорим раньше, чем доберёмся до ответов.

Она вернулась к столу и взяла Элли за руку - её пальцы были холодными, но прикосновение несло странное успокоение.

- Это не просто вечеринка. Это напоминание. Себе, этому городу, самой тьме, которая за тобой охотится, - что мы всё ещё живы. Что мы умеем блистать. Что в этом доме бьётся сердце, и его не так-то просто остановить.

Элли смотрела в её голубые глаза - древние, но при этом полные юного задора - и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Ребекка была права. Неделями она балансировала между страхом и решимостью, между тягой к Колу и спокойной, неизменной привязанностью к Элайдже, между желанием сбежать и невозможностью оставить эту странную, опасную семью. Один вечер красоты и музыки... почему бы и нет?

- Свечи, - задумчиво произнесла Ребекка, отпуская её руку и загораясь энтузиазмом. - Тысячи свечей. В большом бальном зале - мы откроем его впервые за сорок лет. Оркестр из девяти музыкантов. Цветы - белые орхидеи и ветки цветущей вишни, хотя для октября это каприз. Но, знаешь ли, когда ты Майклсон, законы ботаники подождут.

Элли невольно улыбнулась.

- А платья?

У Ребекки загорелись глаза.

- О, дорогая, я думала, ты никогда не спросишь. У меня в гардеробной есть, - она мечтательно вздохнула, - творение Шанель пятьдесят второго года, к нему даже не прикасались. Чёрный шёлк, открытая спина, а подол расшит вручную крошечными серебряными звёздами. Оно сшито на фигуру, близкую к твоей, и, честно говоря, я бы предпочла увидеть его на ком-то, кто дышит, а не пылится в сундуке.

- Это слишком щедро...

- Это ничего, - отрезала Ребекка. - Ты живёшь в нашем доме, ты охотишься за ответами вместе с нами, и ты - единственная смертная, которая не пыталась сбежать от Кола после первого же разговора, что заслуживает отдельной медали. Ты имеешь право на один волшебный вечер.

Она уже взяла поднос, собираясь уходить, но на мгновение задержалась в дверях и оглянулась. Свет из коридора мягко обрисовал её силуэт, выхватив золотые нити в волосах.

- И ещё, Элли, - добавила она тише, и в этом тоне не осталось ни капли наигранной лёгкости. - Ты... Хорошая подруга.

Ребекка одарила её одобрительной улыбкой и выпорхнула в коридор, оставив за собой шлейф запаха розовой воды и лёгкого, весеннего ощущения, будто мир всё ещё может быть прекрасным.

Элли осталась одна в библиотеке. Солнце клонилось к закату, окрашивая корешки книг в оттенки охры и янтаря. Перед ней всё ещё лежали страшные тексты, рисунки безликих демонов и тревожные свидетельства древних. Но теперь они казались чуть менее пугающими, чуть более далёкими. Будто сама перспектива надеть чёрный шёлк и танцевать под живую музыку создала невидимый, но прочный щит между ней и тем, что пряталось в тенях.

За окном ветер тронул кроны магнолий, и листья зашелестели так, будто кто-то невидимый прошёл по саду. Где-то наверху, в глубине старого особняка, уже переставляли мебель в бальном зале - готовили пространство для свечей, музыки и забытой роскоши. Дом Майклсонов пробуждался к жизни, стряхивая пыль с люстр и отворяя ставни, за которыми десятилетиями копился мрак.

Элли придвинула к себе очередной фолиант, но мысли её уже блуждали далеко - среди серебряных звёзд на чёрном шёлке, среди музыки и смеха, который завтра наполнит эти древние стены. Один вечер. Всего один вечер передышки перед тем, как снова шагнуть в неизвестность.

И она собиралась прожить его так, как сказала Ребекка - обеими руками.