Влюбленные дьяволы.

— Стой на месте, — голос Элайджи прозвучал резко, как удар хлыста. Он поднял руку в останавливающем жесте, и в его глазах, только что полных мольбы, теперь горела стальная решимость. — Элли, немедленно поднимись в свою комнату. Это не просьба.

Элли отшатнулась. В груди что‑то оборвалось — будто тонкая нить, связывающая её с этим миром, вдруг лопнула. Она невольно отступила на шаг, потом ещё один. Взгляд Элайджи больше не просил — он приказывал. И в этом приказе чувствовалась сила, древняя и подавляющая, та, что заставляла подчиняться против воли.

Она вдруг отчётливо поняла: перед ней не тот Элайджа, который вежливо кивал за ужином, не тот, кто сдержанно хвалил её за сообразительность. Перед ней стоял вампир — древний, опасный, только что вернувшийся с битвы, весь в крови, с глазами, в которых плескалась тьма.

Страх, холодный и липкий, скользнул по спине. Элли сглотнула, пальцы разжались — пакеты с покупками глухо упали на землю. Она не стала их поднимать. Не стала спорить. Не стала искать в его взгляде намёк на прежнюю теплоту.

Развернувшись, она почти побежала — сначала по ступенькам, потом по коридору, вверх по лестнице, не разбирая дороги. Каждый шаг отдавался в висках: «Он мог бы сделать со мной что угодно. Мог бы… и я ничего не смогла бы противопоставить».

Мир, который она только начала принимать, вдруг показал свою изнанку. Яркие платья из бутика, смех с Ребеккой, ощущение, что она наконец нашла своё место — всё это рассыпалось в прах перед одной простой истиной: она живёт в доме с вампирами. Существами, чья сила превосходит человеческое понимание. Существами, которые могут быть добрыми и заботливыми — а в следующий миг заставить тебя бежать без оглядки. На что она надеялась, находясь с ними под одной крышей? На вечный рай? Любовь как из сказок, и умиротворения?

— Пока что все, что ты получила, мое светлое сознание, это лишь смерть. —

***

Как только шаги Элли затихли на втором этаже, Ребекка сделала шаг вперёд. Её поза стала настороженной, но в глазах не было страха — только холодная решимость и едва заметная горечь.

— Ну что, братец, — протянула она, скрещивая руки на груди, — теперь, когда ты напугал девочку до полусмерти, может, объяснишься? Что за спектакль?

Элайджа, будто не слыша её, достал из кармана белоснежный платок и неторопливо, с привычной педантичностью, начал вытирать кровь с пальцев. Каждое движение — чёткое, размеренное, будто ритуал очищения. Ткань мгновенно окрасилась алым, но он не обращал внимания.

— Ничего, что стоило бы её беспокойства, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном. — Обычная стычка. Ничего нового, по крайней мере, для нашей семьи.

— «Обычная», — передразнила Ребекка. — Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку, а говоришь, как на светском приёме. И зачем было так пугать Элли? Ты же видел — она готова была остаться, поддержать тебя. Но нет, ты специально заставил её бежать.

Элайджа замер на мгновение, затем аккуратно сложил испачканный платок и убрал его обратно.

— Я защищаю её, — сказал он всё так же сдержанно, почти равнодушно. — Так будет лучше.

— Лучше для кого? — Ребекка шагнула ближе, её голос зазвучал жёстче. — Для тебя? Чтобы не чувствовать вину, если с ней что‑то случится? Чтобы не привязываться? Ты всегда так делаешь, Элайджа. Отталкиваешь всех, кто к тебе приближается. Боишься собственных чувств, прячешь их за этой своей вылизанной безупречностью. Думаешь, если будешь холоден и строг, то никто не увидит, что ты тоже можешь страдать.

Он поднял глаза — в них мелькнуло что‑то, похожее на боль, но тут же погасло.

— Это не имеет значения, — отрезал он. — Главное — она в безопасности.

Ребекка покачала головой, невесело усмехнулась.

— Ты так и не понял, да? Безопасность — это не когда ты запираешь человека в комнате и приказываешь не высовываться. Безопасность — это когда рядом есть тот, кто готов поддержать, даже если мир рушится. Но ты слишком горд, чтобы это признать.

Элайджа промолчал. Его взгляд скользнул в сторону лестницы, где только что исчезла Элли, и на мгновение маска хладнокровия дала трещину. Но он тут же выпрямился, расправил плечи — и снова стал тем самым безупречным Элайджей, которого все знали.

— Разговор окончен, — произнёс он твёрдо. — Займись тем, что умеешь лучше всего: развлекайся, найди себе парня на ночь, которому поверишь в очередные бредни о любви, Ребекка. А я разберусь со своими проблемами сам.

Ребекка резко выдохнула, и на этот раз её привычная насмешливая маска дала явную трещину. Она не стала отворачиваться — наоборот, посмотрела Элайдже прямо в глаза, и в её взгляде читалась та самая горечь, к которой он давно привык, но которую никогда не решался обсудить.

Ребекка резко выдохнула, и на этот раз её привычная насмешливая маска дала явную трещину. Она не стала отворачиваться — наоборот, посмотрела Элайдже прямо в глаза, и в её взгляде читалась та самая горечь, к которой он давно привык, но которую никогда не решался обсудить.

— Что с тобой, Элайджа? — повторила она тихо, почти шёпотом. — Посмотри, кем ты стал.

В её глазах блеснули слёзы — скупые, сдержанные, будто она годами тренировалась не давать им воли. Но сейчас они всё‑таки выступили, затуманив взгляд.

— Помнишь, — её голос дрогнул, — как в детстве ты учил меня читать? Мы сидели у камина, и ты терпеливо поправлял меня, когда я запиналась на длинных словах. Ты не сердился, не торопил — просто улыбался и говорил: «Попробуй ещё раз, Бекка. У тебя получится». А потом мы смеялись, когда я всё‑таки одолевала страницу…

Она замолчала на мгновение, сглотнув комок в горле.

— Или тот день, когда я упала с лошади, — продолжила Ребекка, и в её голосе зазвучала почти забытая нежность. — Ты прибежал первым, подхватил меня на руки, успокаивал, хотя я всего лишь поцарапала коленку. Ты тогда сказал: «Не плачь, сестрёнка. Всё будет хорошо. Я рядом».

Ребекка покачала головой, и одна‑единственная слеза всё‑таки скатилась по щеке. Она тут же смахнула её резким движением, словно стыдясь этой слабости.

— Где тот Элайджа? — спросила она. — Тот, кто умел быть добрым, терпеливым, настоящим? Тот, кто не боялся показать, что ему не всё равно?

Её голос зазвучал жёстче, в нём появилась боль — но уже не за себя, а за Элли:

— А теперь посмотри на себя. Ты напугал Элли до полусмерти. Не потому, что ты опасен — мы все опасны. А потому, что ты сам боишься. Боишься, что она увидит тебя не безупречным, не всесильным. Боишься, что если она увидит твои раны, твои слабости, то перестанет тебя уважать. Перестанет любить.

Ребекка сделала шаг вперёд, её голос зазвучал почти умоляюще:

— Но ты не понимаешь главного, братец. Элли не такая. Она видела тебя в крови, видела твою тьму — и всё равно не отвернулась сразу. Она испугалась, да. Но не из‑за того, что ты вампир. А из‑за того, как ты на неё посмотрел. Как будто она — просто ещё одна проблема, которую нужно решить, спрятать подальше.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько веков боли, что даже Элайджа невольно вздрогнул.

— Ты разрушаешь то, что могло бы стать чем‑то настоящим, — сказала Ребекка. — И не только для себя. Для неё тоже. Ты думаешь, ты её защищаешь. А на самом деле ты её теряешь. Прямо сейчас. В эту самую минуту, пока она сидит там, наверху, и пытается понять, как тот, кому она начала доверять, мог так с ней обойтись.

Ребекка отвернулась, но перед тем, как направиться к лестнице, бросила через плечо:

— Когда‑нибудь ты поймёшь, что безопасность без доверия — это просто тюрьма. И ты сам запер себя в ней. Вместе с Элли, сам того не осознавая.

Она пошла к лестнице, ступая почти бесшумно. У первой ступени остановилась, не оборачиваясь:

— Ты эгоист. Элайджа.

Старший брат остался стоять на месте. Он смотрел, как сестра поднимается наверх — не с привычной развязной походкой, а медленно, будто каждый шаг давался ей с трудом. Впервые за долгое время он почувствовал не просто вину или сожаление, а что‑то более глубокое: страх. Страх того, что Ребекка права. Что он действительно теряет что‑то важное — и не только в отношениях с Элли, но и с сестрой, которая только что показала ему свою боль, свою давнюю тоску по тому брату, которого он когда‑то был.

***

Элли вбежала в комнату и захлопнула дверь, тут же прислонившись к ней спиной. Её дыхание вырывалось прерывистыми всхлипами, руки дрожали так сильно, что она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони — лишь бы ощутить хоть что‑то, кроме этого ледяного страха.

Она медленно сползла по двери на пол, подтянула колени к груди и обхватила их руками, пытаясь согреться, унять эту внутреннюю дрожь, которая, казалось, шла из самой глубины души.

«Он мог бы сделать со мной что угодно», — снова и снова звучало в голове. Но теперь к страху примешивалось что‑то ещё — горькое осознание: она здесь чужая. В этом огромном особняке, полном древних тайн и ещё более древних существ, ей не место.

Элли подняла взгляд на полки с книгами, которые ещё вчера казались ей окном в новый мир. Теперь они выглядели чужими — фолианты о вампирских родах, трактаты по магии, древние свитки… Всё это больше не манило. Напротив — отталкивало, напоминало о том, что она всего лишь хрупкий человек среди бессмертных.

«Я должна уехать», — вдруг чётко осознала она. Решение пришло внезапно, но показалось единственно верным. — «Вернусь домой. В наш уютный домик, где мы жили с мамой. Там всё знакомо, всё понятно. Там я смогу снова стать собой».

Мысль о доме отозвалась в груди тёплой, почти забытой болью. Она представила узкую улочку, выложенную булыжником, старый клён у калитки, запах свежескошенной травы по утрам… И главное — тишину. Тишину, в которой не нужно бояться чьего‑то взгляда, способного заставить тебя бежать без оглядки.

Элли поднялась, подошла к окну и уставилась в сгущающиеся сумерки. Взгляд невольно скользнул в сторону леса, видневшегося вдали. И тут в памяти всплыло то, что она почти забыла: беременная белая волчица, которую она видела однажды на опушке. Животное стояло, настороженно прислушиваясь к чему‑то, а потом скрылось в чаще.

«Интересно, — подумала Элли, — она родила? Сколько теперь волчат? Хотелось бы увидеть её снова… Увидеть, как она заботится о них. Как всё происходит в природе — просто, естественно..»

Она отвернулась от окна и решительно подошла к шкафу. Движения стали чётче, увереннее. Элли начала складывать вещи в сумку — аккуратно, методично, как делала это всегда, когда готовилась к опытам.

Учёба. Вот что ей нужно. Погрузиться в исследования, вернуться к тому, что любила больше всего: изучать кровь, её свойства, реакции, тайны, скрытые в каждой капле. В лаборатории, в тишине, вдали от вампирских драм, она сможет найти себя. Сможет понять, кто она на самом деле — не объект чьей‑то защиты, не хрупкое создание, которое нужно прятать, а самостоятельная личность.

Элли взяла со стола блокнот с записями — там были наброски последних экспериментов, заметки о необычных свойствах вампирской крови, вопросы, на которые она так и не успела найти ответы. Пальцы скользнули по строчкам, и внутри что‑то ёкнуло — ведь часть этих исследований она начала по совету Элайджи. Он тогда заинтересовался её подходом, похвалил за наблюдательность…

Но она тут же отогнала эти мысли.

«Нет, — твёрдо сказала она себе. — Это мой путь. Мои исследования. Я продолжу их там, где смогу дышать свободно».

Элли аккуратно сложила вещи в сумку — блокнот с записями, пару книг, несколько флаконов с реактивами, которые она тайком принесла из лаборатории особняка. Движения были чёткими, почти механическими: она старалась не думать о том, что делает, не давать сомнениям шанса закрасться в сознание.

Она как раз положила сверху лёгкое платье, которое Ребекка подарила ей на прошлой неделе, когда за спиной раздался насмешливый голос:

— И куда это мы собрались, милая Элли?

Элли вздрогнула, но на этот раз не обернулась сразу. Сжала край сумки, сделала глубокий вдох, а затем медленно повернулась. В дверном проёме, небрежно прислонившись к косяку, стоял Кол. Дверь за его спиной была плотно закрыта. Он скрестил руки на груди, в уголках губ играла привычная ироничная улыбка, но глаза — холодные, цепкие — внимательно следили за каждым её движением.

— Кол, — произнесла Элли, и в её голосе впервые зазвучала не скрытая дрожь, а сталь. — Что ты здесь делаешь?

Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг внутрь комнаты.

— О, я просто проходил мимо, — протянул он. — А тут такое зрелище: наша хрупкая Элли пакует чемоданы. Что, не выдержала общества древних вампиров? Или Элайджа наконец показал тебе своё истинное лицо? Так и знал, что он долго не протянет.

Элли выпрямилась во весь рост, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза. Её голос зазвучал громче, то повышаясь, то понижаясь, выдавая всю скопившуюся боль:

— Кол, прекрати! — резко бросила она. — Хватит этой вечной насмешки, этого вечного превосходства! Да, я человек, а вы — древние вампиры. Но это не даёт тебе права обращаться со мной так, будто я — игрушка!

Она сделала шаг вперёд, не отводя взгляда.

— Да, в... В библиотеке всё было по согласию, — продолжила она уже тише, но не менее эмоционально. — Но ты же понимаешь, что дело не в этом? Ты появляешься, когда захочешь, делаешь, что захочешь, а потом исчезаешь, оставляя меня одну разбираться со своими чувствами! Ты играешь, Кол. Играешь с тем, что для меня — серьёзно.

Её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить:

— Я боюсь не тебя. Я боюсь того, что чувствую, когда ты рядом. Боюсь этой тяги, этого притяжения, которое не могу контролировать. Боюсь того, как легко ты можешь заставить меня забыть обо всём — о гордости, о границах, о здравом смысле… И в то же время ты остаёшься таким далёким, таким неуловимым!

Кол замер, явно ошеломлённый её откровенностью. На мгновение маска насмешника сползла с его лица, обнажив что‑то более глубокое — удивление, растерянность, а затем — понимание.

— Элли… — начал он, но она перебила:

— Нет, дай мне договорить! Я устала бояться. Устала прятать свои чувства. Устала делать вид, что мне всё равно. Я уезжаю не потому, что боюсь тебя или Элайджи. Я уезжаю, потому что мне нужно понять, кто я без всего этого — без вашей силы, без ваших и дурацких игр, без этой постоянной неопределённости!

Не успела она закончить фразу, как Кол резко сократил расстояние между ними. В одно мгновение он оказался рядом, его руки обхватили её узкую талию, прижимая к себе так крепко, что она почувствовала биение его сердца — ровное, мощное, живое.

Прежде чем Элли успела отреагировать, он наклонился и вовлёк её в глубокий, страстный поцелуй.

В этот момент Кол подумал, что забирает её боль — растворяет её в тепле прикосновения, в силе объятий. Но тут же, на краю сознания, промелькнула другая мысль: «А вдруг я сделал это просто чтобы заткнуть её? Чтобы остановить этот поток правды, который так больно слушать?»

Элли замерла на мгновение — её сердце бешено колотилось, мысли путались. Она почувствовала, как напряжение последних минут начинает отступать, сменяясь чем‑то новым: теплом, близостью, странным ощущением защищённости. Но вместе с тем в глубине души шевельнулось сомнение — действительно ли это искренность? Или очередная игра?

Однако когда её руки невольно поднялись и обхватили Кола за шею, все сомнения отступили. На секунду мир сузился до них двоих — до его дыхания на её коже, до его пальцев, скользящих по спине, до ощущения, что, возможно, в этот раз всё по‑настоящему.