Влюбленные дьяволы.

Девушка застыла у стены, — дыхание всё ещё прерывистое, в груди бушует вихрь противоречивых эмоций. Вокруг царит атмосфера вековой тишины: высокие дубовые книжные шкафы, тянущиеся до самого потолка, хранят тысячи томов; их потрётые корешки поблёскивают тусклым золотом в свете старинных настенных светильников.

Она невольно обхватывает себя руками, пытаясь унять дрожь — не только физическую, но и ту, что идёт изнутри, из самой глубины. Кожа всё ещё горит там, где касались его пальцы, и это жжение теперь кажется почти постыдным. Для Элли всё происходит впервые — впервые она ощущает такую бурю чувств, впервые позволяет себе поддаться чему‑то столь запретному… и теперь, она вдруг чувствует себя… грязной. Не в буквальном смысле — нет, — а как будто переступила какую‑то невидимую черту, за которой больше нет прежней неё.

Кол очерчивает скулу на её худом и поникшем личике — едва заметное, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробегает последняя волна мурашек. Затем поправляет лямку сорочки, аккуратно, почти заботливо, и этот жест кажется до боли неуместным после всего, что было.

В этот момент они оба слышат скрип двери в другом конце библиотеки — звук разносится гулко, отражаясь от высоких сводчатых потолков. Элли невольно, почти машинально поднимает и поворачивает голову на звук. Доносится голос Ребекки — резкий, холодный, с ноткой раздражения. Они в ссоре, и Элли отчётливо понимает: если Ребекка увидит её сейчас — растрёпанную, раскрасневшуюся, с дрожащими губами и глазами, ещё полными невысказанных эмоций, — это будет катастрофой.

Она резко поворачивает голову обратно — и в этот миг ощущает, как холод ударяет волной по её полуобнажённому телу. Взгляд мечется по комнате, и сердце пропускает удар: Кола нет. Он ушёл. Вот так просто — оставил её одну, посреди этого хаоса чувств, не сказав ни слова, не объяснив ничего.

Элли застывает, пытаясь осознать происходящее. В голове крутятся обрывки фраз: «Пусть заставляет думать обо мне…» — его голос звучит эхом, будто издалека. Но теперь эти слова кажутся не обещанием, а ловушкой.

Как ей теперь смотреть ему в глаза? Как смотреть на его руки — те самые руки, что искушали её, ласкали, пробуждали то, о чём она даже не подозревала? Каждая линия его ладони, каждый изгиб пальцев теперь навсегда отпечатываются в её памяти, и от этого становится ещё страшнее.

Она медленно отступила от стены, машинально поправляя сорочку, пытаясь привести себя в порядок. Пальцы дрожат, дыхание всё ещё неровное. Взгляд скользит по окружению: тяжёлые резные столы с чернильными пятнами на столешницах, старинные глобусы в медных держателях, пыльные портьеры, едва пропускающие свет сквозь узкие окна под потолком. На полу — потёртый персидский ковёр с выцветшим узором, на котором отчётливо видны следы от ножек массивных кресел.

В груди — странная пустота, смешанная с горечью и стыдом. Элли чувствует себя потерянной: она только что прикасается к чему‑то новому, неизведанному, а её резко выдергивают из этого мира ощущений, оставляя одну разбираться с последствиями.

Ребекка уже вошла в библиотеку, цокая каблуками по паркету; её силуэт чётко вырисовывается на фоне высоких окон, пробитых редкими лучами послеполуденного солнца. Она останавливается на мгновение, окидывает взглядом просторное помещение — взгляд скользит по книжным стеллажам, резным столам, задерживается на пыльных портьерах… и наконец упирается в Элли.

— Ты здесь? — голос Ребекки звучит холодно, почти отчуждённо. — И что, нашла что искала? Или опять будешь оправдываться?

Элли делает глубокий вдох, стараясь унять дрожь в голосе:

— Ребекка, я правда не крала тот артефакт. Ты же знаешь, я бы никогда…

Ребекка резко вскидывает руку, прерывая её:

— Да, я знаю. Тебе повезло, что Элайджа всё уладил. Но почему это вообще должно было произойти? Почему именно ты оказалась в центре этой грязной игры?

— Потому что Финн решил подставить меня, — тихо отвечает Элли. — Просто так, ради забавы. Или чтобы посеять раздор. Неважно. Важно то, что между нами. И то, что ты поверила ему раньше, чем мне… это больно.

Ребекка отступает на шаг, скрещивает руки на груди, но Элли видит, как дрожат её пальцы. В глазах подруги мелькает что‑то — смесь вины и раскаяния.

— Я поверила не ему, — тихо произносит Ребекка. — Я поверила своим страхам. Боялась снова оказаться обманутой. После стольких веков… иногда так хочется быть просто человеком, Элли. Обычным человеком, который может доверять, не ожидая удара в спину.

Элли смотрит на неё — на эту сильную, гордую вампиршу, которой уже больше века, но которая всё ещё мечтает о простом человеческом тепле, — и вдруг осознаёт, насколько они похожи. Обе ранимы, обе боятся быть отвергнутыми, обе хотят быть любимыми и понятыми. В голове проносится мысль: «Как так вышло, что мы сдружились за такой короткий срок? Я — обычная девушка, она — древняя вампирша… И всё же между нами возникла такая глубокая связь».

Эта мысль удивляет её саму — как за считаные недели она смогла так привязаться к существу, которое по всем законам логики должно казаться ей чуждым и даже пугающим? Но сейчас, глядя в глаза Ребекки, Элли отчётливо понимает: дружба не знает границ возраста, происхождения или природы.

— Прости меня, — шепчет Элли. — Я не должна была позволять этому встать между нами. Ты... Моя подруга. Единственная, кому я... Могу доверять по‑настоящему. И я... Не хочу терять тебя.

Ребекка смотрела на неё несколько долгих мгновений. В её глазах мелькала борьба — гордость против желания простить, обида против любви к... Подруге? Затем её плечи опускаются, маска холодности трескается, и она делает шаг вперёд.

Внезапно Ребекка прильнула к Элли в крепких, по‑дружески нежных объятиях. Её руки сжимают плечи Элли с такой силой, что почти больно, но в этом жесте столько тепла и прощения, что на глазах Элли выступают слёзы.

— Глупая ты, — шепчет Ребекка ей на ухо, и в голосе звучит не упрёк, а облегчение. — Как же я могла так долго злиться на тебя? Ты ведь единственная, кто видит во мне не древнее чудовище, а просто… человека.

Элли обнимает её в ответ, чувствуя, как напряжение покидает тело, как утихает пульсация внутри, уступая место спокойствию и облегчению. В объятиях подруги она наконец может выдохнуть, отпустить страхи и сомнения.

— Я тоже, — тихо отвечает она.

Ребекка чуть отстраняется, берёт лицо Элли в ладони и смотрит прямо в глаза:

— Обещай, что если у тебя, не дай бог, появятся тёрки с кем то еще из моей семьи, ты сразу доложишь мне.

— Надеюсь, такого не произойдёт. Но, обещаю.

— Пойдём? — предлагает Ребекка мягче. — Выйдем на воздух? В бар я тебя уже не поведу... А вот по бутикам пройтись можно.

— Время полночь. Или для таких как вы, часовых рамок работы магазинов не существует?

Блондинка закатила глаза, посмеялась, и легонько пихнула подругу в плечо.

Ещё раз глубоко вздохнув, Элли ушла следом за Ребеккой к выходу из библиотеки, оставляя позади тишину старых книг, эхо собственных противоречивых чувств — и наконец обретая то, что ей сейчас нужнее всего: поддержку, понимание и дружбу.