Влюбленные дьяволы.

Элли взяла платок, не поднимая глаз. Пальцы слегка дрожали, когда она аккуратно промокнула щёки. Молчание затягивалось — она боялась заговорить первой, боялась, что голос выдаст её слабость.

Элайджа не торопил. Он просто стоял рядом, и от этого присутствия становилось чуть легче — будто невидимая стена между ними начала понемногу рушиться.

Наконец Эл глубоко вздохнула и повернулась к нему.

— Я правда не брала этот артефакт в рюкзак, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Я не знаю, кто это сделал, но уверена: меня подставили.

Элайджа сделал шаг ближе. Его взгляд был спокойным, уверенным — и в нём не было ни тени сомнения.

— Я знаю, что вы невиновны, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как неоспоримая истина. — И я докажу это.

Элли замерла, широко раскрыв глаза.

— Вы… верите мне? — выдохнула она.

— Да, — кивнул Элайджа. — Я видел ваше лицо, когда вы открыли рюкзак. Вы были искренне потрясены. И я знаю Финна — он любит играть чужими судьбами, чтобы укрепить своё положение. На этот раз он зашёл слишком далеко.

В его голосе прозвучала сталь, которой Элли раньше не слышала. Но когда он снова посмотрел на неё, взгляд смягчился.

— Вы не одна, Элли, — произнёс он чуть тише. — Я на вашей стороне. И мои слова здесь имеют вес. Этого будет достаточно.

Она почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло — не от страха, а от неожиданного тепла, которое разливалось по телу. Впервые за утро кто‑то не просто выслушал её, а безоговорочно встал на защиту.

— Но Ребекка… — начала Элли, но Элайджа мягко перебил её.

— Ребекка доверяет моему суждению, — сказал он. — Когда я скажу, что вы не виновны, она это примет. Она вспыльчива, но не слепа. А Финну придётся объясниться — не перед вами, а передо мной.

Он сделал ещё один шаг, оказавшись совсем близко. На мгновение его рука едва заметно коснулась её плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки.

— Посмотрите на меня, — тихо попросил Элайджа.

Элли подняла глаза. Их взгляды встретились — и в этот момент всё остальное перестало иметь значение. В его глазах она увидела не просто поддержку, а что‑то большее: искреннюю заботу, теплоту, которую он обычно скрывал за маской хладнокровия.

Пауза затянулась. Что‑то неуловимо изменилось в атмосфере комнаты.

— Ты сильная, Элли, — произнёс он почти шёпотом, впервые перейдя на «ты». — Сильнее, чем думаешь. И ты заслуживаешь того, чтобы за тебя вступились.

Переход на «ты» прозвучал так естественно, будто они знали друг друга годами. Элли почувствовала, как перехватывает дыхание — не только от смысла сказанного, но и от этой новой, непривычной близости.

— Спасибо, — прошептала она, и на этот раз в её голосе не было ни капли дрожи. Теперь и она невольно перешла на «ты»: — Правда… спасибо.

Элайджа улыбнулся — не формально, не сдержанно, а по‑настоящему. Его рука на мгновение задержалась на её плече, прежде чем опуститься.

— Теперь иди, приведи себя в порядок, — сказал он, чуть отступая, но сохраняя ту же теплоту во взгляде. — А потом спустись вниз. Я разберусь с Финном и всё объясню остальным. Никто больше не посмеет тебя обвинять.

Элли кивнула, чувствуя, как внутри разливается непривычное, но такое желанное ощущение — ощущение, что её наконец‑то защитили.

— Хорошо, — ответила она, впервые за утро улыбнувшись в ответ.

Дверь закрылась за ним, а Элли осталась стоять у окна, чувствуя, как жар приливает к щекам. Она коснулась пальцами того места, где только что лежала его рука, и глубоко вздохнула.

Боль не исчезла, но теперь в груди билось что‑то новое: не просто надежда, а уверенность. И ещё — странное, волнующее ощущение, будто между ней и Элайджей только что возникла невидимая, но прочная связь.

Элли замерла перед шкафом, пальцы скользнули по вешалкам с одеждой. Пижама, в которой она провела утро, теперь казалась нелепым напоминанием о слабости — мягкой, уязвимой, не готовой к тому, что ждало за порогом. Она выбрала платье: невесомая ткань цвета утреннего тумана, с тонкими лямками, подчёркивающими хрупкие плечи. Оно будто окутывало её незримой вуалью — достаточно, чтобы скрыть дрожь внутри, но недостаточно, чтобы спрятать то, что она так старалась спрятать от самой себя.

Переодеваясь, она невольно бросила взгляд в зеркало. Оттуда смотрела девушка, которую другие называли неземной: черты лица — будто выточенные мастером, глаза — глубокие, как весеннее небо после грозы, волосы — серебристо‑пепельные, рассыпавшиеся по плечам. Но Элизабет видела другое: слишком острые скулы, слишком тонкие запястья, слишком неуверенный взгляд, и дурацкая ямочка на щеке. Красота? Она казалась ей чем‑то чужим, маской, которую надели без её согласия.

Её тело, хрупкое и девичье, никогда не знавшее мужской ласки, ощущалось чем‑то незащищённым, будто фарфоровая статуэтка, готовая разбиться от неосторожного прикосновения. Она поправила волосы, провела ладонью по ткани платья, стараясь унять внутреннюю дрожь, и сделала глубокий вдох.

Спускаясь по лестнице, она уловила едкий, резкий запах крови, заставивший ее вернуться в еще более суровую реальность. В холле был только Элайджа. стоял у окна, силуэт чётко очерчен в потоке солнечного света, пробивающегося сквозь витражное стекло. За окном кружили осенние листья — рыжие, золотистые, багряные — и их танец казался одновременно печальным и завораживающим.

Когда Элайджа обернулся, в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое — не просто одобрение, а искреннее восхищение, от которого внутри что‑то дрогнуло. Он сделал шаг навстречу, и на мгновение Элли показалось, что воздух вокруг них стал гуще, насыщеннее.

— Я все уладил, — произнёс он тихо, почти буднично, но в голосе прозвучала такая забота, что Элли на миг растерялась.

Она кивнула, не решаясь поднять глаза. Элайджа приблизился — не резко, а медленно, давая ей время отступить, если захочет. И вдруг, почти неуловимо, коснулся её плеча — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы по спине пробежала волна тепла. Прикосновение было сдержанным, почти официальным, но в нём читалось нечто большее: не просто вежливость, а тихое, бережное признание её уязвимости и силы одновременно.

— Всё будет хорошо, — добавил он, и в этих простых словах было столько уверенности, что Элли невольно поверила.

Она подняла глаза — и на секунду поймала его взгляд: спокойный, твёрдый, но с едва заметной мягкостью, которую он обычно скрывал. В нём не было ни намёка на жалость — только готовность поддержать, опереться на черствое, и сильно мужское плечо.

— Я поеду к Марте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нужно обсудить кое‑что важное… И ещё… — она запнулась на мгновение, — когда я смогу вернуться в свой дом?

Слова повисли в воздухе. В груди болезненно сжалось: она тосковала по своей скромной лаборатории, по запаху сухих трав и химических реактивов, по тишине, где можно было думать без чужих взглядов и шёпотов. По тому, как осенью на подоконнике скапливались опавшие кленовые листья, которые она любила перебирать пальцами, размышляя над формулами. Но вслух она этого не сказала — лишь сжала пальцами край платья, оставив на ткани едва заметные складки.

Элайджа помолчал, взгляд его на мгновение стал задумчивым, почти печальным. Казалось, он понимает больше, чем она готова была сказать. За окном ветер подхватил ворох листьев и швырнул их в стекло — короткий осенний шквал, напоминание о быстротечности времени.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Езжай, я догоню. И… — он чуть склонил голову, и в этом жесте было больше нежности, чем в любых громких обещаниях, — В общем, нет, не важно. Поезжайте, Элли.

Элли кивнула, чувствуя резкую перемену его настроения. В груди что то кольнуло. Неужели между нами снова вырастает невидимая стена? Почему?..

***

Она вышла на крыльцо и замерла, вдыхая свежий осенний воздух. Холодный ветер, пахнущий прелыми листьями и приближающейся зимой, коснулся лица, растрепал пряди волос. Несколько ярких кленовых листьев кружились у её ног, словно пытаясь что‑то сказать. На мгновение мир стал проще, яснее — в этой осенней чистоте, в этом прозрачном свете было что‑то исцеляющее.

Но тут за спиной раздался звук — лёгкий скрип половицы, едва уловимый, но достаточно громкий, чтобы заставить её обернуться…